Зеркало

Автор:
Нефер Митанни
Зеркало
Аннотация:
Сумерки окутали комнату, сделав расплывчатыми очертания предметов. И лишь зеркало четко выделялось на стене. Внезапно я понял, что из него исходит какой-то необъяснимый синеватый свет, не яркий, но в то же время достаточно сильный. Он выходил из зеркала сплошным единым потоком и рассеивался на тысячи тонких лучей, напоминающих серебряные нити...
Текст:

Я купил его случайно, на толкучке. Просто назрел ремонт. Так бывает: ты живешь, не замечая, что твоему жилищу необходимо обновление. Но однажды утром, едва отогнав сон, вдруг понимаешь: нужен ремонт. И вот, взяв отпуск, начинаешь метаться по магазинам и рынкам в поисках необходимых вещей, именуемых в рекламе отделочными материалами. Ты выискиваешь их, упорно пытаясь совместить качество с доступной ценой. И вдруг среди всего этого пестрящего изобилия и суеты твой взгляд падает на что-то, и ты понимаешь, что это твоя вещь, что без нее послеремонтная квартира просто не станет тем уютным красивым уголком, к которому ты стремишься, и который уже живет в твоих мечтах. 

В моем случае этим чем-то стало оно – зеркало. Я купил его сразу, не торгуясь, уже с первого мгновения не в силах отвести от него взгляда.
- Бери, бери, - увидев мой интерес, сразу засуетился и охотно стал предлагать продавец, большой бородатый мужик в толстом коричневом тулупе и черных валенках.
- Не прогадаешь! Вещь старинная. Еще прабабки моей. От сердца, можно сказать, отрываю,— для убедительности он прижал руку к груди.
- Что ж так?— спросил я.
Мужик несколько растерянно моргнул глазами и быстро объяснил:
- По нынешним временам деньги нужнее. Если б не нужда, ни за что бы не отдал...
- А сколько просишь? – вновь поинтересовался я.
-- Да даром почти… пятьсот.

Я отсчитал необходимую сумму и бережно взял желаемое приобретение. Мужик, не считая, сунул деньги в карман и быстро скрылся в толпе.

Зеркало действительно притягивало своим каким-то теплым, как будто золотистым блеском. Потом, в «маршрутке» я осторожно прижимал его к себе, защищая не только блестящую поверхность, но и толстую резную раму из темного дерева, местами покрытую мелкими трещинками и царапинками – следами долгой и, видимо, бурной жизни зеркала. Но вот что интересно и сразу бросилось мне в глаза: сама зеркальная гладь, прохладная на ощупь, никак не походила на старинную, словно новое зеркало оправили в старую раму.
Наконец, я пришел домой и водрузил покупку в передней, напротив двери в спальню. Комната красиво отражалась в нем, свет от бра, преломляясь, тоже проникал в зазеркалный мир и возвращался оттуда тысячами лучей. Я долго не мог отойти от желанной покупки: зеркало не отпускало меня. Но, так или иначе, мне все же пришлось заняться делами.
Утром, проснувшись, я сразу подошел к зеркалу. Мое отражение мне не понравилось: мешки под глазами и бледноватый цвет лица говорили, скорее, о бессонной и бурной ночи, нежели о десяти часах полноценного сна. Но я не придал этому значения, отнеся все на счет вчерашних впечатлений от покупки.

- Ух, ты! – в восхищении замерла Ирка, моя сестра, забежавшая днем проведать отпускника-ремонтника, как она меня окрестила.
- Что, на старину потянуло? – Ирка принялась изучать зеркало, осторожно трогая отметины на раме.
Я очень дорожил ее мнением, зная, что, во-первых, она всегда честна в своих оценках, а во-вторых, в свои восемнадцать редко ошибается, и теперь терпеливо ждал – что она скажет.
- А знаешь,- Ирка, наконец, повернулась ко мне лицом и при этом смешно дернула курносым носом, - оно, по-моему, не такое уж старое. Ты чистил чем-нибудь?
- Нет, - покачал я головой,- протер влажной тряпкой и все.
- Ну, вот, - Ирка опять повернулась к зеркалу, - посмотри, как блестит, будто новое. А вот рама, наверное, старая. Халтура. Искусная халтура под старину, - заключила она и плюхнулась на диван.

Потом мы пили чай на кухне и болтали. Ирка рассказывала свои студенческие новости. Неожиданно ее лицо погрустнело.
- Ну, что стряслось? – спросил я, заранее зная, что сейчас сестричка попросит помощи старшего брата.

- Да, в общем, ничего… - Она пожала плечами и, помолчав, добавила: - скоро Новый Год.… У нас кое-что намечается. Но ты же знаешь родителей… меня, конечно же, не отпустят… - Вздохнув, она опять замолчала и опустила голову.
-- Да. И, естественно, я как старший брат, должен опять просить за тебя! – с притворным недовольством проворчал я.
-- Почему «опять»? – Ирка вытаращила на меня свои большие, по-кошачьи зеленые глаза.
-- Почему это «опять»?! – возмущенно повторила она. – В прошлом году я, между прочим, встречала Новый Год дома. Да мне просто стыдно перед всеми…
Она обиженно отвернулась и всхлипнула, как мне показалось, притворно.
-- Ну, ладно, ладно! – я, сдаваясь, поднял руки. – Я поговорю с мамой, открою ей, что ее дочь – не ребенок.
-- С мамой?! – Ирка вновь оказалась недовольной.— С мамой я и сама могу.
Она вдруг вскочила с табуретки и принялась подлизываться, ероша мне волосы.
-- Ивасик, милый, ты возьми на себя папу! Вы как мужчина с мужчиной лучше друг друга поймете. Ну, чего тебе стоит?… А я в воскресенье помогу тебе купить обои.
Еще немного для порядка поартачившись, я, как всегда, поддался ее уговорам.
-- Ну, мне пора, - заторопилась сестричка, добившись своего. - У меня же еще «лента», а потом – в библиотеку.
В прихожей, натягивая вязаную шапочку перед новым зеркалом, она вдруг заметила:
-- Странное оно какое-то… Не пойму что, но что-то в нем не так…
-- Ага, глаза, наверное, уменьшает, рот кривит, - усмехнулся я.
-- Опять ты со своими шуточками! А я серьезно говорю. Странное оно какое-то, будто и не зеркало, а окно… только чем-то блестящим закрыто…
-- Ты еще напомни глупые истории про старинные зеркала и всякие там «потусторонности», в которые ты веришь, - снова пошутил я.
-- А что, и напомню, – лицо Ирки и вправду было серьезным.- Между прочим, - заметила она, - нельзя покупать зеркало с рук.
-- Конечно, конечно, это я уже слышал, - и улыбнувшись, помог Ирке надеть пальто.— Только, милая сестрица, если следовать твоим правилам, весь антикварный бизнес рассыплется, как карточный домик.
-- А ты разве не знаешь, Иванушка-дурачок, - в Иркиных глазах вновь заплясали лукавые искорки, - что любой бизнес и существует благодаря вот таким доверчивым олухам, как ты? Ну, все, убегаю!
Она чмокнула меня в щеку и, на прощанье показав мне язык, скрылась за дверью.
--Жду в воскресенье! Ты обещала! – высунувшись в двери, прокричал я ей в след.
-- Ладно! – долетел до меня ее хихикающий голос.

Проводив Ирку, я вернулся к делам – продолжил выкладывать кафельную плитку в ванной. В течение дня я то и дело вспоминал слова Ирки о зеркале, те ее мистические намеки, над которыми я сначала посмеялся. Постепенно я стал ловить себя на мысле, что, пожалуй, сестра была права, когда сравнила зеркало с окном, закрытым чем-то блестящим.
Время от времени я оставлял работу и подходил к зеркалу. Внимательно и напряженно я всматривался в золотистую гладь, как будто надеялся что-то разглядеть в ней, как будто мой взгляд мог проникнуть за пределы зеркальной поверхности и увидеть зазеркальное пространство.
Интересно, что делал я это против своего желания. Мне этого не хотелось, но снова и снова я возвращался к зеркалу. Оно манило меня и никак не хотело отпускать, словно у него была какая-то неизвестная мне цель. Усилием воли я отрывался от него, но едва принявшись за работу, вновь начинал ощущать его притяжение. А потом неожиданно появилось чувство, что за мной наблюдают.

В конце концов, я решил проверить обоснованность своих ощущений. Я принес из гостиной кресло, поместил его в передней, прямо напротив зеркала и, удобно устроившись в нем, стал пристально смотреть в зеркало. Конечно, это был взгляд на самого себя. Я блуждал по собственному лицу, останавливаясь то на одной, то на другой его черте так, как если бы я рассматривал другого человека. Ничто не показалось мне странным, необычным. Мое привычное лицо, то, которое не вызывало у меня особых восторгов, но вполне меня устраивало.

Не знаю, сколько прошло времени, мое внимание постепенно слабело, я уводил взгляд в сторону. Сумерки окутали комнату, сделав расплывчатыми очертания предметов. И лишь зеркало четко выделялось на стене. Внезапно я понял, что из него исходит какой-то необъяснимый синеватый свет, не яркий, но в то же время достаточно сильный. Он выходил из зеркала сплошным единым потоком и рассеивался на тысячи тонких лучей, напоминающих серебряные нити.

Не успел я попытаться как-то объяснить происхождение этого света, как вдруг заметил новые изменения в зеркале: гладкая ледяная поверхность сморщилась и неожиданно заплясала бликами, как вода, в которую бросили камень или тронули ее рукой. Моя комната и я сам уже не отражались в нем. Зеркало потемнело, однако синеватый свет продол-жал литься из него. А через мгновение зеркало опять стало светлеть. Тень, еще секунды назад заволакивавшая его, словно бы растворялась, и оно постепенно становилось абсо-лютно прозрачным. Да, да! Зеркальная металлическая поверхность вообще исчезла.

Показались какие-то расплывчатые очертания. Я точно понимал, что это не отражение моей комнаты. Эти очертания становились все отчетливее, как при проявлении фото-графии, когда на фотобумаге сначала проступают неясные пятна, а потом они приобретают конкретные формы и становятся чем-то знакомым и понятным.
Уже не было зеркала: на стене передо мною по-прежнему висела старинная рама и в ней, как в окне, была видна незнакомая мне комната. Сначала она была словно бы подер-нута туманом, но постепенно туман рассеялся, и я смог лучше рассмотреть внезапно открывшееся мне пространство.

Большую темную комнату освещал лишь слабый свет трех свечей, укрепленных на подсвечнике, стоявшем на маленьком круглом столике. Свечное пламя медленно колыха-лось, отбрасывая усталые блики. Слева от столика я разглядел глубокое кресло с высокой спинкой. В нем увидел женскую фигуру. Одетая в длинные светлые одежды, она сидела, откинув голову и положив тонкие кисти рук на подлокотники. Как ни старался, я не смог различить ее лица. Но у меня почему-то возникла твердая уверенность, что женщина спит. Вероятно, причиной тому была вся та отрешенность ее позы, в которой она предстала перед моим взором

Неожиданно фигура шевельнулась, и я, наконец, увидел ее лицо, обрамленное длинными вьющимися золотистыми волосами. Меня поразил его фарфорово-бледный цвет, и если бы женщина продолжала сидеть, не двигаясь, ее можно было бы принять за искусное изваяние талантливого скульптора. Словно некий Пигмалион, создав свою Галатею, облачил ее в призрачное платье, скрывшее от посторонних изящный стан.

Вдруг незнакомка поднялась с кресла и направилась в мою сторону. Нет, конечно, она не видела меня. Во всяком случае, ничто не говорило о том, что она тоже может меня видеть. Выражение ее лица взволновало меня. Какая-то неизбывная тоска, почти обреченность сквозила в его прекрасных чертах. Огромные темные глаза, словно две чаши, были до краев переполнены печалью, которая, казалось, вот-вот слезами выплеснется наружу и затопит собой все и вся. Эти глаза как будто молили о помощи. Но тщетно: их мольбу ви-дел лишь я, случайный наблюдатель из другого измерения.

Внезапно изображение, точнее – видение в раме, стало дрожать, легкая рябь пробежала по его поверхности. Я почувствовал – не увидел, а именно почувствовал, что оно ус-кользает от меня, удаляясь все дальше и дальше, а меня самого затягивает в какую-то неясную темноту. Некоторое время я пытался сопротивляться этому состоянию, напряженно вглядываясь в раму. Однако понял, что мои усилия напрасны и сдался, поплыл по течению своих ощущений, неожиданно отметив, что они мне приятны.

Что было потом – не помню. Очнулся я от слепящего солнечного света, ударившего мне в лицо, и с удивлением обнаружил, что сижу в кресле, стоящем перед зеркалом. За окном играло позднее зимнее утро, совсем непохожее на серый вчерашний день, почти по-весеннему светлое, с бодрящим морозным воздухом, который проникал в квартиру через открытую форточку.

Я лениво потянулся, разминая уставшие от неудобной позы шею и спину. Вспомнилось вчерашнее видение. Я опять уставился в зеркало, пытаясь понять: было, не было. Од-нако зеркало оставалось самым обыкновенным, как и сотни, тысячи его собратьев по всему миру. Все же это меня не успокоило, я подошел к стене, снял зеркало и принялся рас-сматривать его заднюю поверхность. Я и сам не знал, что ищу. Второе дно, потайное углубление, скрытое искусно подогнанной крышкой? Впрочем, это было не столь важно, главное – я хотел обнаружить хоть какую-нибудь странность. Но мое обследование ста-ринной вещи оказалось напрасным: я держал в руках обычное старинное зеркало в нор-мальной резной раме. Я вернул его на стену и стал убеждать себя в том, что все виденное мною вчера – не более чем сон, результат дневной усталости.

Прошло несколько дней. Неотвратимо приближался Новый год и – увы – окончание отпуска. Я, наконец, закончил ремонт. Но столь долгожданное обновление квартиры вопреки ожиданиям почему-то не радовало. Какая-то тревога поселилась внутри меня, неясная, непонятно откуда взявшаяся печаль то и дело накатывала темной волной и затопляла собой всего меня. Я ждал чего-то, но чего – не знал и сам. Это ожидание становилось все томительнее и усугубляло мое состояние.

Все это время по нескольку раз в день я смотрел на свое отражение в зеркале, и каж-дый раз ловил себя на том, что ищу встречи с другим лицом. Каждую ночь я видел во сне прекрасную незнакомку, она словно бы просила меня о чем-то, искала моей помощи. Но едва сон покидал меня, влекущий образ таял, как предрассветный туман. Я уверял себя, что причиной внезапного влечения стала связанная с зеркалом тайна незнакомки, если я разгадаю ее, то избавлюсь от своей тоски. Но как это сделать? Я вновь усаживался в крес-ло и вглядывался в зеркало. Но мои старания изо дня в день оказывались напрасными – оно не хотело пойти мне навстречу. И вот, когда мало-помалу состояние, очень напоми-нающее отчаяние, овладело мною, видение повторилось. Точнее, зеркало вновь показало мне незнакомку, но видение на этот раз было несколько иным.

Как и в первый раз, передо мною открылась та самая комната. Но теперь незнакомка стояла ко мне спиной, что-то держа в руках. Затем она положила эту вещицу на столик и опустилась на колени перед образами, время от времени вскидывая в мольбе руки. Я знал, что она что-то говорит, но из зазеркалья не доносилось ни звука. Мне очень хотелось по-нять ее, помочь хоть словом, но – увы – я для нее не существовал. Случайно я снова взглянул на тот предмет, который красавица держала в руках, а потом бережно опустила на столик. Это была фотография, сделанная в манере начала ХХ века. К сожалению, я не смог разглядеть подробностей, но понял, что это портрет военного. Можно было различить погоны, два ряда блестящих – явно металлических – пуговиц, фуражку с лаковым козырьком. Кроме того, вся поза, в которой находился изображенный, его подтянутость и даже некоторая напряженность указывали на его принадлежность к воинскому сословию. Как я ни старался, так и не смог четко разглядеть лица на портрете: слишком малого размера было фото и очень далеко оно находилось от края зеркальной рамы. Единственное, что удалось заметить точно – усы, небольшие и аккуратные.

На этот раз, наученный прошлой неудачей, я старался запомнить как можно больше элементов, открывшегося мне мира. Для чего мне это надо, я бы и сам, пожалуй, не смог объяснить, однако старался удержать в зрительной памяти мельчайшие детали увиденного. Мысль о фотоаппарате тогда почему-то не пришла в голову, хотя вполне мог бы вос-пользоваться своей нехитрой «мыльницей». Возможно, это было и к лучшему: неизвестно, как отреагировало бы зеркало на фотовспышку.
Вот мой взор остановился на пепельнице, стоявшей на том самом столике, куда незнакомка положила портрет. Я с удивлением обнаружил, что уже где-то видел точно такую же. При этом мог поклясться, что в прошлый раз пепельницы не было. Едва я начал вспоминать, где мог ее видеть, как видение вновь задрожало, подернувшись легкой рябью, и стало бледнеть, пока не исчезло совсем. Увы, и вторая встреча с незнакомкой не приоткрыла мне ее тайны. Зеркало упорно не желало расставаться со своим секретом.

***

Накануне праздника я заглянул к бабушке. Этот день выдался на редкость суматошным. Впрочем, чего еще можно было ожидать от первого рабочего дня после отпуска? Мало того, что с утра я сразу оказался «на ковре» у шефа, так еще в течение дня то и дело кто-то из сослуживцев бросал:
- Слушай, Рузаев, выглядишь ты…
И повисала пауза, во время которой сказавший это покачивал головой и, очевидно, подбирал подходящее слово, чтобы не обидеть меня излишней прямотой. Но так и не най-дя такового, коллега участливо спрашивал:
- Ты что, болел весь отпуск?
Поначалу я бодрился, отвечая «нет», бормотал что-то насчет ремонта. Но потом, видя, что мне не верят, стал соглашаться:
- Да, болел. Эпидемия гриппа не обошла и меня, бедного, испортила весь отпуск.
Меня похлопывали по плечу, сочувствовали. И только Светочка, секретарша шефа, страдательно закатив пушистые глазки, протяжно изрекла:
- Завидую, как я вам завидую, Иван Палыч!…
- Чему же? – не понял я.
- Да как же, -- Светочка удивленно захлопала накрахмаленными ресницами и опять впала в мечтательный тон, - лежишь себе на диване… Мягкий плед, интересная книжка, видео.
Я не нашелся, чем ей возразить.

Наконец, выдержав все это, я очутился у бабушки, в ее уютной квартирке в серой «сталинке», мрачно возвышавшейся в самом неугомонном центре нашего города. Сколько я себя помнил, бабушкина квартира всегда была для меня островком, крошечным осколком какого-то другого мира, случайно, как по волшебству заброшенным в наш странный, куда-то вечно спешащий мир. В этом иномире я отдыхал от суеты и пестроты своего мира, моя душа как будто вновь возвращалась в детство. Пусть на миг, на мгновение, но я вновь ощущал себя ребенком, и вот это мгновение я не променял бы ни на какие сокровища все-ленной.

Вот и сейчас, едва переступив порог бабушкиного дома, я с удовольствием почувствовал, как его покой буквально обволакивает меня, убаюкивая своей колыбельной тишиной.
Несмотря на преклонный возраст, моя бабуля оставалась человеком энергичным, жизнерадостным, и этим сильно напоминала свою внучку, мою сестру Ирку. Иногда мне даже казалось, что это и есть Ирка. Только через годы, немного поседевшая и помудревшая, но все так же неугомонно рвущаяся куда-то, любопытная до авантюризма и вечно что-то придумывающая.

Я не успел и словом обмолвиться, как бабушка отправилась на кухню, чтобы накормить «голодного ребенка», то есть меня, своими фирменными оладьями. Через минуту до меня долетели ворчание миксера и шипение кипящего на сковороде масла. Эти много-обещающие звуки сопровождались какими-то отдельными заунывными подвываниями: бабушка напевала свой любимый романс.

Пока она хлопотала на кухне, я прохаживался по большой гостиной, время от времени останавливаясь у книжных полок и трогая потертые корешки книг. Мое внимание привлек толстый, массивный альбом в выцветшем темновишневом кожаном переплете с золотым когда-то, а сейчас каким-то горчичным обрезом. Я выдернул его из ряда книг и стал торопливо перелистывать. Это был семейный альбом, точнее было бы сказать – родовой. С тисненых кремовых страниц на меня взирали мои незнакомые предки. Такие разные лица, но что-то неуловимое объединяло их. Странно, что никогда раньше я не видел этого альбома, хотя сотни раз обследовал бабушкины полки. Может, раньше альбом хранился в другом месте? Внезапно меня словно бы пронзило током: на одной из страниц был помещен тот самый снимок, который я видел в зеркале. Да, сомнений не было: это было именно фото из зазеркалья. Только теперь я мог точно рассмотреть лицо военного. Правильный крупный нос, аккуратные, небольшие усы над плотно сжатыми губами, мягкий, но в то же время строгий взгляд темных печальных глаз. Форма очень шла к фигуре изображенного, даже на плоскости снимка подчеркивая его высокий рост.

- Вчера у меня была Ирочка, -- вывел меня из оцепенения голос бабушки, которая вошла в комнату, неся большое блюдо с дымящимися аппетитными оладьями.— Она говорит, ты совершенно погряз в ремонте и стал плохо выглядеть. Полагаю, она права… Ремонт тебе вредит.
- Да, да, - невнятно пробормотал я, не слушая, точнее, не вникая в ее слова.
- Да ты не слушаешь меня! Ладно, ладно… Тебе действительно ни к чему моя старушечья болтовня… Садись и кушай, - почти приказала бабушка.
- Извини, бабуля. - Я с трудом оторвался от альбома.- Ты что-то говорила о ремонте?
- Пустяки, - бабушка махнула рукой и присела на край дивана. Увидев в моих руках альбом, она оживилась.
- Где ты откопал его?
- Да я и не откапывал, - пожал я плечами и откусил сочный кусок оладушки, - на полке стоял.… А почему я его раньше не видел?
- Не видел? – бабушка грустно улыбнулась. – Не знаю,… наверное, не хотел увидеть. Знаешь, так бывает: пока не наступит определенный момент, мы не видим некоторых вещей.… Ну, просто мы не готовы увидеть их, - объяснила она серьезно, как будто речь шла о ком-то одушевленном, а не о простом старом альбоме.
- Да я и сама его нечасто смотрю, навевает грустные воспоминания, - после паузы добавила она.
- Бабуля, а кто вот этот военный? – решился я спросить, едва сдерживая себя, чтобы не обрушить на бабушку всю ту кучу вопросов, которая возникла у меня после просмотра альбома.
Мой вопрос неожиданно удивил бабушку.
- Вот те раз! – всплеснула она руками. – Это же прадед твой, мой отец.
Теперь настала моя очередь удивляться.
- То есть, как? – я от неожиданности забыл про оладьи и уставился на бабушку глупым взглядом. Признаюсь, у меня мелькнула мысль, что бабуля меня разыгрывает.
Но лицо бабушки было слишком серьезным для розыгрыша.
- Ах, ну да, отец, как я вижу, тебе не рассказывал, - пробормотала она, вновь погрустнела и, помолчав, печально заметила:- Никого сейчас прошлое не интересует… Да и пра-вильно, наверное: прошлое лучше оставить нам, старикам…

Бабушка чуть дрожащей рукой поправила выбившуюся из прически седую прядь и нервно принялась протирать платочком очки.
- Мы никогда не делали тайны из этого… Впрочем, и рассказывать тоже не любили, - объяснила бабушка.- Да ты кушай, кушай, - видя мое замешательство, настойчиво предложила она.
- Спасибо, … но ты расскажи, разве Николай Ефимович нам не… тебе не… - я не успел договорить, бабушка перебила меня.
- Да, Николай Ефимович мне не отец, отчим и, следовательно, тебе – не кровный прадед.

Сказав это, она замолчала, как будто пожалела о сказанном. Горестная складка легла на губы, бабушка задумчиво смотрела перед собой, что-то вспоминая, потом продолжила:
- Давно это было.… Так давно, что мне порой, кажется, что вся эта история случилась не с моими родителями. Словно я видела ее в кино. А знаешь? – бабушка опять оживилась, - это и вправду могло быть в кино! Впрочем, жизнь иногда преподносит такое!…
Она снова замолчала. Я терпеливо ждал, не смея даже пошевелиться, чтобы не нарушить ход ее воспоминаний. Но она продолжала сидеть молча, зябко кутаясь в пуховый платок. Ажурное белое кружево удивительно шло к ее седине. Бабушка, несмотря на свои восемьдесят, была красива. Иногда, глядя на нее, я представлял, насколько же эффектной она была в молодости, если даже сейчас ее черты сохранили былое изящество, а глаза лучились живым светом.
- Ну, и что же произошло?— я решился нарушить молчание, видя, что бабушка не собирается продолжать рассказ.
- Что произошло? – бабушка задумчиво, изучающе посмотрела мне в глаза. – Ты действительно хочешь знать? Впрочем, что я говорю! Ты должен узнать.
С этими словами она встала с дивана, подошла к окну, отдернув занавеску, посмотрела на улицу, уже окутанную сумерками, и принялась рассказывать, медленно, словно подбирая слова.

***
Павел вновь смотрел на фото жены. Уже в который раз в редкие часы фронтового затишья он всматривался в любимые черты. Боже! Как недавно, но и как давно это было! Предвоенный Питер, уютная кондитерская на Невском, венчание… Они сбежали с собственной свадьбы.
- Ты сумасшедший, - повторяла Анна, - что скажут гости? – беспокоилась она, то и дело оглядываясь по сторонам, как будто боялась, что их заметят.
- Ничего… Теперь они и не обнаружат нашего отсутствия, - прошептал он с улыбкой, наклонившись к самому уху невесты-жены.
Они ехали на первом попавшемся извозчике. Анна в белом платье сидела рядом, он ощущал хрупкость ее плеча, золотистые локоны ласково щекотали его щеку, прозрачная фата струилась по ветру. Ее взгляд… Он всегда хранил в себе взгляд этих огромных глаз с черным бархатом нереально длинных ресниц. Если заглянуть в них, то забываешь обо всем, словно тонешь в их призывной глубине. За эти глаза он прозвал ее ведьмой. Даже сейчас, с фотографии они околдовывали его, уводя в прошлое.
Ему всегда казалось, что все их счастье – если не результат колдовских чар, то, по крайней мере, сон. Сон прекрасный, чудесный и хрупкий, как хрусталь, зыбкий и недолговечный, как песчаный замок на морском пляже. Нахлынет волна, и все исчезнет, растворится, распадется на мириады песчинок-воспоминаний, словно и не было никогда.
Предчувствия не обманули его: через три месяца началась война. Ожидаемая и совсем не внезапная, она все же случилась вдруг, сразу, как цунами пройдясь по привычной жизни, закружив всех в своем водовороте.
- Дочку назовешь Настей, Настёнкой, - просил он в тот их последний день перед расставанием.
- Ты уверен, что будет именно девочка? – Анна удивленно смотрела на него, улыбаясь как-то растерянно и грустно.
- Да, у нас обязательно будет дочь, - твердо отвечал Павел, сам не зная, откуда у него взялась эта уверенность. - И она будет похожа на тебя,- добавил он, обнимая жену, - я хочу, чтобы так было.

***

Бабушка все стояла у окна, глядя в чернильные сумерки. Мысленно она была не здесь, в этой просторной комнате со старой немодной мебелью и большим лиловым абажуром, парашютом спускающимся с высокого потолка. Все бабушкины мысли витали в прошлом, даже не в ее собственном, а в прошлом, о котором она знала тоже по рассказам старших. Но эти рассказы были так ярки и живы, что казались ей чем-то лично пережитым, словно это случилось с ней самой.
- Ты знаешь это от матери? – я прервал ход ее воспоминаний и тем самым вновь вернул бабушку в реальность.
- Да, от мамы… -- бабушка вновь присела на диван, взяла альбом и принялась рассматривать фото, трогая его нервными пальцами.
- Знаешь, - задумчиво призналась она, - я никогда не видела отца, но у меня такое чувство, что я знала его…
И видя мое недоумение, она объяснила:
- Мама так много о нем рассказывала.… Не проходило и дня без разговора об отце. Меня в детстве так и звали – Настёна. Я злилась ужасно, - бабушка улыбнулась, - мне это имя казалось грубым, едва ли не вульгарным…

***

Тонкие пальцы порхают по клавишам. Странно, пальцы почти не касаются их черно-белой лаковой поверхности, а музыка льется. Звуки «Лунной сонаты» возникают как бы ниоткуда и заполняют собой все пространство комнаты, сквозь открытую дверь выскальзывают в просторную переднюю и летят дальше, по всему дому, наполняя его чем-то прекрасно-неземным. Пальцы-мотыльки порхают без устали, словно боясь остановиться. Не существует ничего, кроме этой удивительной музыки. Все превратилось в звук, весь дом звучит, как единый слаженный оркестр, управляемый искусным дирижером. Плывет, плывет музыка, то громче, то тише, то взовьется ввысь ранним жаворонком, то упадет низко-низко предрассветным туманом, который ползет-стелется по старому саду. Плавное усыпляющее лунное adagio сменяется легким, воздушным, как луч лунного света allegretto, а то, в свою очередь, уступает место тревожному presto agitato. Пальцы-мотыльки превращаются в упругие пружины, они безжалостно ударяют по клавишам, словно желают выбить из них все звуки без остатка. И вот пальцы уже не порхают – скачут подобно ретивым скакунам, вырвавшимся на волю и опьяневшим от неожиданной свободы.
Внезапно все обрывается. Звенит лопнувшей струной незаконченный аккорд, пальцы сжимают желтоватую бумагу. Бессердечный листок со скупыми строчками беззвучно падает на пол. Рука, державшая его, безвольно опускается рядом. Темнота…

Анна очнулась в кресле, в своей комнате. Слабый свет свечей, стоявших на столике, отбрасывал робкие блики на стены. Несколько минут она сидела не в силах пошевелиться, не видя ничего вокруг. В глазах стояли слезы. Наконец, Анна встала, чтобы проверить – не сон ли – направилась к висящему напротив зеркалу. Посмотрела на свое отражение, как будто хотела увидеть там кого-то другого. Лицо и вправду было словно чужим, тонкие черты заострились, под глазами легли нездоровые тени, особенно заметные на общем бледно-снежном лице.

***

- Ну, вот… А потом было извещение: пропал без вести, - сказала бабушка, продолжая задумчиво смотреть на портрет отца.
- Мама тогда была как помешанная… Сама-то она не помнила те дни, но ей рассказали… позднее.
Бабушка бережно положила альбом на журнальный столик, устало откинулась на спинку дивана и продолжила:
- Представляешь, сидела безвылазно в своей комнате, никого не впуская, не желая никого видеть… Родители, они еще были живы, опасались за ее рассудок, ожидали… - бабушка замялась, подбирая слово, потом нашлась: - ну, в общем, думали, что и не родит. Ничего, родила…

Грустная улыбка вновь скользнула по бабушкиным губам, оживляя их и делая лицо моложе. Я представлял себе всю услышанную историю и мысленно признался, что бабушка была права, сравнивая ее с киносюжетом.
- Ну, и что же было дальше?— спросил я, видя, что бабушка опять погрузилась в только ей одной ведомое прошлое.
- Дальше? – как будто не понимая, эхом переспросила она.— Дальше… мама вышла замуж за Николая Ефимовича…
- Подожди, -- я непонимающе посмотрел на бабушку.— Как же… такое чувство и…,- я беспомощно развел руками, не находя слов.
- Измена, хочешь сказать?-нашлась бабушка и сразу возразила, качая головой: - Нет, дружочек, измены не было… Не было, - твердо повторила она. — Был вынужденный шаг. Ну, представь себе: в стране голод, разруха, потом революция, октябрь этот, а она одна с ребенком-младенцем на руках, без средств… Родители – мои дед и бабка – умерли вскоре после моего рождения… Слава Богу, не дожили до революции!

***

Анна молилась, молилась истово, с отчаянием обреченного человека, простирая перед собой руки, шептала молитву за молитвой. Темные спокойные лики старинных образов, освещаемые свечами, безучастно взирали на нее, не давая надежды, которойне было уже давно. Наверное, она умерла в тот же скорбный день, когда пришло извещение.

- «Пропал без вести», совсем не значит «погиб», - убеждал ее Николай.
Он, как и раньше, до войны часто заглядывал к ним по вечерам на чашку чаю. Напряженно держа на перевязи раненую руку, он прохаживался по столовой и рассуждал.
- Поверьте, Львов сейчас наш… Последнее письмо от Павла было ведь из-под Львова?- Николай вопросительно смотрел на Анну, и, не дожидаясь ее ответа, продолжал: - Надо набраться терпения и ждать.… Да-да, ждать! Скоро вы получите письмо от самого Павла.

Но, похоже, он и сам не верил своим словам, хотя произносил их очень убедительно, даже излишне убедительно. И осознавая эту театральность, Николай смущался, чтобы скрыть неловкость, кашлял и начинал помешивать остывший чай.
Анна сидела, не слушая его. Она смотрела перед собой остановившимся взглядом, нервно теребила салфетку, словно этот маленький кусочек батиста с миниатюрной вышивкой в тон был в чем-то виноват. Его комкали и мяли безжалостно, потом расправляли и снова сжимали в кулаке.


- Да-да, вы правы, Николай Ефимович, - прерывала мать томительное молчание, сглаживая Аннину бестактность, - вот и я говорю, что это… что все может оказаться ошибкой… Нелепой, глупой ошибкой.
Она подливала гостю горячего чаю, пододвигала вазочку с сухариками, гостеприимно предлагала:
- Кушайте, кушайте, друг мой.
- Да-да, благодарю вас, - смущенно выдавливал Николай, но не пил, а вновь лишь помешивал чай, сухарик, впрочем, брал и клал на край блюдечка.

Николай любил бывать у Старовойтовых. Их неизменные «чайные вечера», беседы ни о чем и обо все сразу, радушная, добрая Марья Васильевна, говорун Илья Петрович…Он чувствовал себя у них, как дома, все было по-довоенному. Если бы не лицо Анны, он и вправду мог бы потерять чувство времени, забыть о недавно виденной крови и смерти, о грызущей боли в руке.

Тонкое, осунувшееся, как на картине Эль Греко «Матерь Долороса», ее лицо оставалось безучастным к его словам, словно он произносил их для кого-то другого. И лишь в глазах запертой птицей билась, рвалась наружу тоска. Он помнил, какими были раньше эти глаза – огненно-жаркие, искрящиеся смехом. От прежних Анниных глаз не осталось и следа. Огонь погас, улетели искры. Однако глаза, как и раньше, выдавали Анну, выплескивая наружу все, что творилось в ее существе.

- Нет, -- вдруг заговорила она. - Нет… я чувствую, я точно знаю, что Павла нет…
Она произнесла это с отчаянием и твердостью, все так же глядя вникуда. Нить оборвалась еще в тот день, и Анна поняла, что все кончилось. Она физически ощутила, как где-то внутри ее что-то исчезло, растаяло. Словно лопнуло что-то, что было важным и неотделимым элементом ее самой и, вместе с тем, чем-то неопределенным, неуловимым. На смену этой неуловимой важности пришла уверенность в гибели Павла.

Сомнений не было, Павел погиб. Анна гнала от себя эту уверенность, то и дело в мольбе взирая на иконы, но уверенность не проходила, а напротив - нарастала с новой силой, отчаяние серой тенью заволакивало ее сознание. Безжалостной змеей сжимало сердце. Уже в который раз Анна пыталась убедить себя в правоте слов Николая. Но трагическая уверенность не отступала, а становилась все сильнее и сильнее, овладевая всей ее душой и разумом.

***

Бабушка, чиркнув спичкой, зажгла одну из трех свечей, установленных на старом бронзовом подсвечнике, потом от свечи раскурила длинную тонкую сигарету. Молча, как завороженная, смотрела на танцующее пламя. Сейчас бабушка казалась почти молодой, только темные морщинистые руки с нервными, чуть дрожащими пальцами, увенчанными кровавым маникюром, предательски выдавали ее возраст.
- Люблю живое пламя, - почему-то извиняющимся тоном объяснила бабушка.— А сейчас огонь в интерьере – модно…
Она чему-то усмехнулась, с жадностью втянула сигаретный дым и красиво стряхнула пепел в стоявшую на столе пепельницу. Я, теперь уже без удивления, узнал в ней пепельницу из зеркала.
- Извини, дружочек, - печаль вновь скользнула по лицу бабушки, - старая фронтовая привычка… Ничего не поделаешь… Помогает снять стресс. Впрочем, я курю мало и очень редко.

Она и вправду курила мало, а лишь с каким-то аристократичным изяществом удерживала сигарету двумя пальцами и элегантно стряхивала нагорающий пепел.
- Между прочим, эта вещица, - указывая на пепельницу, заметила бабушка, - эта вещица да вот этот альбом – единственное, что осталось от родителей.
Она опять затянулась дымом и добавила:
- Мама говорила, что отец сам сделал ее из скорлупы кокоса…
Тысячи вопросов смешались в моей голове, но я опасался еще больше растревожить старушку и поэтому сидел молча, надеясь лишь на то, что бабушка, продолжив рассказ, так или иначе сама ответит на все мои вопросы. Однако она, по-видимому, поняла мое состояние и предложила:
- Ну, что молчишь? Спрашивай…
- А как же Николай Ефимович? Он любил прабабушку? – не заставил я себя уговаривать.
- О, да! Еще как.… Но он знал, что она никогда не ответит на его чувство. У них с отцом существовала договоренность: если ЧТО, Николай Ефимович позаботится о маме и обо мне.
Бабушка погасила сигарету и, как-то бессмысленно глядя на окурок, тлеющий в пепельнице, рассеянно призналась:
- В сущности, он и был моим отцом… Но недолго… В двадцать пятом его арестовали… Он хотел уехать за границу, но мама наотрез отказалась. Потом всю жизнь корила себя за это… Считала, что уехав, он смог бы избежать ареста и остаться живым…
Бабушкина рука вновь потянулась к пачке сигарет, но я мягко удержал ее, Она печально улыбнулась и согласно кивнула головой. Потом тихо продолжила:
- Мама всю жизнь считала себя виноватой перед Николаем Ефимовичем…Что не смогла ответить на его любовь, что не пустила за границу…В общем, не дала ему быть счастливым. Но, знаешь, - бабушка внимательно посмотрела мне в глаза, как будто хотела увидеть в них подтверждение своим словам, - теперь… только теперь я понимаю, что она была не права! Для Николая Ефимовича высшим счастьем было уже просто видеть маму.… Находиться рядом с ней… Люди, ведь, разделяются на тех, кого любят, и тех, кто любит, отдает себя другим. Вот, Николай Ефимович дарил себя маме, вообще он жил для других, не для себя…
Бабушкины глаза повлажнели. Чтобы скрыть от меня слезы, она порывисто встала и ушла на кухню, поставила на плиту чайник. Она не признавала электрические чайники, считая, что в них вода теряет аромат.
- А маму нельзя было не любить, - из кухни продолжила бабушка, - классическая красота, как на картинах старых мастеров.… Подожди…
Она вдруг ушла в свою комнату и вернулась через минуту, протягивая мне портрет в небольшой овальной деревянной рамке.
- Вот, суди сам… Я не держу его в альбоме. Это единственная мамина сохранившаяся фотография.

С портрета на меня смотрела моя загадочная красавица: ее глаза я узнал бы из тысячи. Но на фото она была несколько старше. Спокойное, без того внутреннего надрыва, который я видел в зеркале, лицо, красивое какой-то таинственной красотой. Однако в глубине глаз пряталось уже знакомое мне отчаяние.
- Знаешь, в ней есть что-то эльгрековское, - заметил я.
- Ну, может быть, - бабушка пожала плечами, - я не знаток живописи… Просто, маме часто предлагали позировать, но она никогда не соглашалась. Она искренне верила, что портрет и особенно — фото, забирает душу. Поэтому и нет ее фотографий...
- А было у вас в доме зеркало? – решился я задать главный, из мучивших меня вопросов.
- Зеркало? – не поняла бабушка и удивленно посмотрела на меня поверх очков.
- Да, зеркало… круглое, в старой деревянной раме?.. - пояснил я, но уже понял, что удача отвернулась от меня: слишком хорошо для одного вечера.
- Нет…- бабушка неуверенно покачала головой и поправила съехавшие на нос очки. — Что-то не припоминаю.…Хотя, наверное, зеркало в доме было, - предположила она.
- Нет, нет, - нетерпеливо поморщился я и объяснил:- Я не о зеркале вообще говорю, а о старинной семейной реликвии.
- Этого не было, - теперь уже уверенно отозвалась бабушка, - нет, не было… иначе я бы помнила, или, во всяком случае, знала бы от мамы. А почему тебя это так интересует? – детское любопытство вспыхнуло в глазах бабушки.
- Да так…- пробормотал я, совсем не желая посвящать ее в свои мистические приключения. — Просто я подумал, что у… у такого человека, как прабабушка, должно было быть такое зеркало…
- Намекаешь на ее чудаковатость?— бабушка иронично усмехнулась.— Мама и вправду была особой несколько, - она прищелкнула пальцами, подбирая подходящее слово, - несколько экзальтированной… верила в разные… ну, - бабушка неопределенно покрутила рукой, - такие вещи.… Но зеркала не было. Впрочем, это я так помню, - уже менее уверенно заключила она.

Уходя от бабушки, уже стоя у порога, я долго смотрел в ее лицо. Мне показалось, что в нем появилось нечто новое, чего я раньше не видел, или не замечал. Какой-то незнакомый мне блеск, странная, совсем не присущая бабушке печаль и некая отрешенность поселились вдруг в ее изумрудном взоре. Из него ушла былая живость, пропала жившая в нем прежде лукавая смешинка. Легкая тень время от времени хмурила бабушкины брови и мягким касанием трогала ее высокий, открытый лоб.
Как обычно, поправляя мне, словно ребенку, шарф, бабушка попросила:
- Приходи почаще.… Ну, хотя бы звони.… Даже ночью, у меня бессонница…
- Хорошо, бабуля, - я ткнулся губами в мягкую щеку, пахнущую бабушкиным любимым лавандовым мылом, и очутился за дверями бабушкиного мира.
Почему-то странно заскребло в груди, пропорхнула нелепая, тоскливая мысль. Я даже и сам не успел понять, о чем подумал. Стало как-то тревожно и хмуро, прежнее непонятное ожидание опять вернулось ко мне, сделавшись еще томительнее. Надвинув поглубже капюшон дубленки и толкнув упрямую массивную дверь подъезда, я с удовольствием ощутил мятную морозность позднего вечера.

***

Маленький мальчик сидел в ванне, наполненной теплой водой. Мягкие заботливые руки то и дело касались его, придерживали. Вокруг ребенка плавало штук пять утят, не игрушечных, самых настоящих. Они смешно загребали лапками-веслами, натыкались друг на друга, пытались нырять. Мальчик тянулся к ним, растопырив розовые пальчики, хлопал ладошками по воде, создавая волны. На них покачивались утята, мальчик весело смеялся, щуря глаза-сливы. Его смех рассыпался заливистым колокольчиком. Детские пальцы крепко хватали утенка, подносили к розовому ротику. Малыш, вытянув губки, осторожно дул на утячью голову, желтые перышки топорщились, утенок на мгновение замирал, переставал дергать лапками, то ли удовлетворенно, то ли обреченно закрывал глаза и через минуту, едва ощутив, что пальцы разжались, во всю прыть улепетывал на другой конец ванны. А на его месте оказывался один из его собратьев.

Внезапно откуда-то долетел резкий, назойливый, как писк комара, звонок телефона. Картинка смялась, качнулась и уплыла куда-то. Я понял, что проснулся. Сев на кровати, осознал, что от странного сна меня избавил действительно телефонный звонок. «Без четверти семь… суббота…», - пронеслось в голове. Утята желтоватым размытым батиком продолжали маячить перед глазами, но сна уже как не бывало. Не обнаружив у кровати шлепанцев, босиком поплелся в переднюю и нехотя снял трубку.

- Иван, ты? – всхлипнул в вдалеке Иркин голос.
Я сразу насторожился: во-первых, сестра не имела грубой привычки звонить в столь ранний час да еще в субботу, во-вторых, Иваном называла меня, будучи в ужасном настрое-нии, наконец, в ее голосе я явственно уловил слезы.
- Что случилось? – окончательно проснувшись, с тревогой спросил я.
- Бабушка, - сквозь слезы пробормотала Ирка и опять замолчала.
- Да говори же, что случилась! – прокричал я в трубку.
- Бабушка умерла, - всхлипывая, выдавила, наконец, сестра.


Прошел год со дня бабушкиной смерти. Мы с Иркой стояли и молча смотрели на бабушкин портрет, красиво выступавший из блестящей глади серого гранита. Бабушка была на нем такой, какой мы привыкли видеть ее при жизни: охваченные сединой косы в аккуратной прическе, открытый лоб, лучистый, со смешинкой взгляд изумрудных глаз, печально-элегантная улыбка.

В мыслях пролетало все, случившееся за год, а произошло много чего. Бабушкин уход стал для меня неким рубежом: теперь, вспоминая что-то, я неизменно отмечал – было это до или после смерти бабушки. В тот день, услышав горестную весть, я вдруг поймал себя на том, что известие не оказалось для меня неожиданностью. Подспудно, сам себе не отдавая отчета, я как будто ждал бабушкиной смерти. Ощущение непонятного, необъяснимого, но и неизбежного конца преследовало меня с тех самых пор, когда я впервые увидел в зеркале свою прабабушку. Ощущение усилилось и окрепло, едва я закрыл за собой дверь бабушкиной квартиры

Придя домой, долго не мог уснуть, потом провалился в тяжелый сон. И когда Ирка сообщила о трагедии, меня осенило – вот оно! Должно было случиться именно это! Ирка говорила что-то еще, время от времени срываясь в плач. Я слушал и не слышал: перед глазами стояла бабушка. Вчерашняя, как всегда, безупречно одетая, с немного грустной улыбкой и печалью в глазах, когда провожала меня. Странно, но теперь мне стало даже легче. Как при посещении стоматолога – сначала тревожное ожидание, даже страх, потом болезненные манипуляции где-то внутри тебя и, наконец, все, можете идти.

За горестными хлопотами я совсем позабыл о зеркале. И вот, когда похоронная кутерьма пронеслась, оставив липкое ощущение пустоты, зеркало вновь поманило меня.
Едва вернувшись с кладбища, я посмотрел в него. Но что это? В моей передней висело ДРУГОЕ ЗЕРКАЛО! «Чертовщина какая-то! Неужели меня ограбили?» - мелькнуло нелепое предположение. «Ага, ограбили и подменили одно зеркало другим!», - тут же возразил я сам себе. Присмотревшись повнимательнее, я, однако, пришел к заключению, что зеркало было то же самое, купленное на толкучке у странного продавца в тулупе. И все-таки что-то неуловимо-новое появилось в нем. Я долго осматривал его, пока, наконец, обнаружил: исчез тот особенный золотистый блеск, несвойственный другим зеркалам. Потеряв свою изюминку, зеркало сразу как-то потускнело, потухло и … состарилось. Теперь на стене висело самое обыкновенное старинное зеркало в резной, местами потре-скавшейся, деревянной раме.

Шли дни. Сначала я по привычке часто подходил к зеркалу, как будто надеялся, что вновь увижу прежний блеск или что-то еще. Но ничего не происходило. После бабушкиной смерти видения не повторялись. Постепенно иссякла и сила зеркального притяжения: оно больше не влекло меня к себе. Однажды утром я вдруг понял – больше ничего не произойдет, окно в прошлое закрылось.

Наверное, зеркало было послано мне свыше, чтобы заставить узнать историю жизни моих предков. И – как знать – быть может, сама моя красавица-прабабка, зная о своем скором соединении с дочерью, являлась ко мне из зазеркалья, чтобы подтолкнуть меня, поторопить?… Ведь опоздай я всего лишь на день со своим визитом к бабушке, не наткнись случайно на фамильный альбом, наш разговор уже никогда бы не состоялся.

Ирка пушистой рукавичкой осторожно принялась смахивать снег, лежавший на могильной ограде ровным и толстым, словно слой крема, пластом. Бабушка с портрета улыбалась нам одобрительно. Мне показалось, что она, соглашаясь с моими мыслями, чуть прикрыла глаза и слегка качнула головой. Я улыбнулся ей в ответ. Потом запрокинул голову и с неожиданной и непонятной радостью посмотрел в не по-зимнему высокое лазурное небо.

+3
202
17:43
+1
Это — добротное произведение smile Его по-достоинству может оценить лишь тот, кто давно читает классику. Сюжет сам мне был очень интересен. История поучительна особенно в наше время. Потому что сейчас особенно молодое поколение очень оторвано от корней. Вот так живёт человек и не знает ничего ни о бабушках, ни тем более о прабабушках… Это горько. Однако такое отношение к своему же прошлому обусловлено новыми тенденциями воспитания — это нужно тоже понимать.
Я лично знаю с самого раннего детства практически всё о своих предках, вплоть до прапрадедов и прапрабабок :). И фото, начиная с тех времён, бережно храню.
Надеюсь, что этот рассказ хоть кого-то подвигнет на расспросы о прошлом семьи, заставит обратиться к собственным корням, которые в свою очередь станут опорой в жизни.
07:40
+1
Благодарю! inlove
Мне кажется, всё идёт от семьи. Нет интереса, потому что его не разбуди в семье, а если родители, бабушки и дедушки рассказывают, вспоминают предков, то и ребёнок потянется. Ну или просто ребёнок вырастает и вдруг сам почему-то начинает «копать» семейную историю — так тоже бывает smile
15:45
+1
Здравствуйте, Анна-Виктория на proza.ru! Сразу было ощущение, что этот текст читал, но не сразу вспомнил, где. Тоже захотели профессионального анализа, «прожарки»? smile
Я тоже «типа повёлся», но вот второй день «бюрократических придирок с проволочками», мол, то ссылка не та, то длина больше объема, режьте на части, а правило — одна публикация в день…
Дай Бог Вам удачи, хоть уж не очень верю в возможности этой площадки по части внятной критики, но пусть Вам повезёт!
PS: Да, а за сам текст — спасибо! Есть в нём что-то «лукьянистое», знаете, дух такой, времён «лабиринта отражений», за душу берёт, дальше читать тянет! Однозначно плюс.
PPS: И, к слову, если никто не сподобится, сам чего-нибудь напишу — присоветую, вдруг да пригодится, только хорошо подумаю сначала!
15:51
А, доброго дня вам!
Интересно так, прийти и коричневым фломастером попачкать.
вот второй день «бюрократических придирок с проволочками»,

правила есть правила. сделайте две части, и выкладывайте, хотя какой смысл, если
хоть уж не очень верю в возможности этой площадки по части внятной критики

17:09
Вы — можете тот текст, который эмоционально и логически дробится или на три части, или вообще не дробится, разбить на две? Если да, то мне жаль вас!
Критика не бывает внятной. По крайней мере для того, кого критикуют.
16:21
+1
Возражу вам blush Критика внятная тогда, когда человек не просто выражает своё «фу», а пишет конструктивно, анализируя текст, конкретно указывая, что он считает отрицательным в этом тексте, а что ему понравилось. Другое дело, что многие авторы ждут и хотят одних восторгов и аплодисментов. Я не из их числа, принимаю критику спокойно и с удовольствием! Поэтому можете меня «ощипать» и «поджарить» wink
17:16
+2
Ну почему же? Есть стилистическая критика, опирающаяся на вполне понятные и законные правила стилистики, есть фабульная критика (тот самый медный образок, который Андрею Болконскому дарит сестра, который на поле Аустерлица становится золотым), есть сюжетная критика (тот же Станиславский со своим «не верю!» всегда обосновывал, почему «не верю»), есть, в конце концов, критика читательская, в которой, как у Станиславского, прежде всего «не верю», а потом, дай Бог, ассоциативный ряд, который очень много помогает автору, если отнестись к нему всерьез…
Есть ещё практикуемые в узких кругах способы критики, я бы сказал, «дружески-доверительной», как было принято во времена, когда «в Советском Союзе секса не было», говорить, почти интимной, когда «вот этот кусок у тебя — откровенное гуано, я бы его переписал вот так вот, но ты посмотри моё и переделай свое сам» — такое очень редко бывает, но бывает, сам свидетель и участник!
Впрочем… Может, время не пришло, но здесь… Пока я не увидел никакой! laugh
Чтобы профессионально критиковать, нужно быть профессиональным критиком. Литфак там закончить, чтобы зачем-то знать, что такое фабульная критика.
Но я про другое говорил — про восприятие критики. Вы мне напишите, что я фабульно чего-то там напортачил, а я поморщусь и гадость вам в ответ. Даже если и не напишу гадость, то подумаю, а не подумаю, так почувствую. И не до конструктива мне будет. Так вот это и работает.
17:35
+1
К слову, вот ниже пример — замечательная стилистическая и сюжетная критика «с первого знакомства весьма уважаемого» amd!!!
Ну ведь блеск — и языковые вопросы можно закрывать! Остались фабульные (но и то отчасти, он уже и тут молодец) и чуть-чуть психологические, по развитию психологии образов героев!
И такой профессиональной критики я, хоть и маловато пока «прожарки» прочитал, покуда здесь не встречал! Всегда бы так!!!
amd — «респект и уважуха»!!!
amd
22:56
Всегда пожалуйста drink
04:48
Так это зависит от настроя человека — и критика, и автора. Я — закалённый автор. Мне и профессионалы писали (когда публиковаться пыталась), и читатели в сети, хвалили, ругали — досталось по полной laugh Но я жива пока.
16:16
Здравствуйте!
Да, на Прозе я под многими псевдонимами blush
Я очень рада откликам на мои творения. Критику приму с удовольствием, потому что стараюсь думать над замечаниями, анализировать их, учиться. Читатели, порой, видят лучше автора.
А если кто-то похвалит, буду очень рада smile
Спасибо вам огромное! Просто двойная радость — что мимо не прошли, что похвалили. Буду ждать вашего совета. rose
amd
16:53
+3
Привет автору! О произведении в целом.
Начало привлекает, думаешь, что будет нечто такое мистическое, загадочное, полное душевных переживаний и увлекательных событий… но это оказывается обманом. Герой рассказа ходит по гостям и беседует, беседует, беседует… Повествование несколько тяжеловато, потому что главное действие в целом отсутствует, а описаний чрезвычайно много. Где-то на половине рассказа начинаешь понимать о чём собственно речь, и история становится скучной. Так себе…
Об описаниях. Ну очень много! Излишне затянуто! Часто повторяются одни и те же слова (неожиданно, глупо, нелепо, тысяча...), что в принципе было бы нормально для большого произведения, но никак не для рассказа. Обычно, описания делаются для того, чтобы «разогреть» читателя, подготовить его (её) к «главному действию». Потому-то читатель готов к данному «испытанию», так как ждет того самого момента… Увы, в Вашем случае ничего не происходит и все эти подробности надоедают.
Теперь о косяках:
Сестра героя рассказа:
… по-кошачьи зеленые глаза… Она вдруг вскочила с табуретки и принялась подлизываться, ероша мне волосы… и, на прощанье показав мне язык

Из всего сказанного, создается впечатление, что волосы она «ворошила» языком.
бережно взял желаемое приобретение

Очевидно, он взял «в руки», но если «бережно», то может «принял из рук продавца»?
сама зеркальная гладь, прохладная на ощупь

Чтобы почувствовать прохладу поверхности достаточно коснуться её, а не щупать… или дело было в кромешной мгле?
Постепенно я стал ловить себя на том, что, по-жалуй, сестра была права

Во-первых, очень много слов с дефисами: на-меки, не-обычным, продол-жал, абсо-лютно, подер-нута, и пр. Я понимаю, что Вы скопировали текст с какого-нибудь сайта, где этот текст висел. Но надо же как-то уважать данный сайт и читателей. О предложении. Что именно ловил Ваш герой? Себя любимого или всё-таки некую важную мысль?
Внимательно и напряженно я всматривался в золотистую гладь

Никогда не видел «золотистой» поверхности у зеркала! Футуризм!
Я блуждал по собственному лицу

Ну… Исходя из того, что «блуждал» Ваш герой аж до вечера, то его лицо должно было быть изрядно истоптанным к утру.

я уводил взгляд в сторону


Взгляд можно «отвести», «потупить», «сконцентрировать» и пр., но я не встречал такого феномена как «уведенный взгляд».

Не успел я попытаться как-то объяснить происхождение этого света


Очевидно «объяснить себе»? И «не успел попытаться» звучит странно.

Зеркальная металлическая поверхность вообще исчезла.


Слово «вообще» в данном контексте звучит грубо. Подходит «совсем», «полностью», «окончательно»… Короче, уважаемый автор, если Вы пытаетесь очаровать читателей изысканным описанием, то делайте это до конца! Додумывайте свои предложения, у Вас полно таких нелепостей.

Словно некий Пигмалион, создав свою Галатею, облачил ее в призрачное платье, скрывшее от посторонних изящный стан.


Хм, Пигмалион был всего один, поэтому «некий» здесь совершенно некстати!.. «Неким» может быть «творец», «скульптор», «художник» и пр.

Какая-то неизбывная тоска, почти обреченность сквозила в его прекрасных чертах


Я бы заменил нерешительное слово «почти» на более утверждающее «даже». Вы же писатель, Вы должны направлять читателя, а не робко предполагать… Я бы также заменил грубое слово «сквозило» на приятно-мистическое «читалась». В конце концов, главный герой всматривается в черты прекрасной женщины, а не плюет в форточку.

красивое какой-то таинственной красотой


Красивое-красотой… ну, не говорите мне, что у Вас такой маленьких запас слов, способных отобразить женскую красоту. Вы же пишите от лица мужчины… Да и в инете полно поисковиков синонимов, воспользуйтесь!

Уходя от бабушки, уже стоя у порога, я долго смотрел в ее лицо


Очередность действий: уходя, стоя, смотрел в лицо. Не вяжется, грубо и недодумано. Лучше так: «прощаясь с бабушкой, я долго всматривался в её лицо». Дополнительное действие «стоя у порога» лучше убрать.

Потом запрокинул голову и с неожиданной и непонятной радостью посмотрел в не по-зимнему высокое лазурное небо


Последнее предложение следует додумать, оно тоже с косяками, но в положительном ключе, отмечу — это единственное предложение, в котором хоть как-то мелькнула живость повествования.
05:43
Здравствуйте, уважаемый критик!
Во-первых, спасибо огромное за столь подробный анализ моего рассказа. Это радует, и хотя есть моменты, с которыми я категорически не могу согласиться (о чём чуть ниже скажу), я очень довольна вашим откликом. rose
А теперь — мои возражения/объяснения smile
1)
Герой рассказа ходит по гостям и беседует, беседует, беседует…

В «гостях» герой был только один единственный раз — у своей бабушки. И этот его визит — квинтэссенция сюжетной линии. Если бы он не посетил бабушку, то так и не узнал бы историю своей семьи. А рассказ именно об этом — как важно вовремя узнать о своих корнях. Промедли Павел хоть один день, бабушка бы ушла в мир иной, а мой герой так и не узнал бы ничего о своих предках. Связь поколений — это очень важно! Так получилось, что я знаю это по себе. С детских лет была очень привязана к прабабушке и деду. А потом (в старших классах) стала увлекаться составлением родословной. И вот этот рассказ родился под влиянием моего увлечения. Мне тоже словно помогало что-то свыше, мистики хватало на моём пути познания своих корней. Отсюда — зеркало.

2)
Повествование несколько тяжеловато, потому что главное действие в целом отсутствует, а описаний чрезвычайно много. Где-то на половине рассказа начинаешь понимать о чём собственно речь, и история становится скучной. Так себе… Об описаниях. Ну очень много! Излишне затянуто!

Вот тут я прямо удивлена — вы так скрупулёзно подошли к анализу моего текста и не поняли столь элементарный момент? Описаний много, но сюжет, история того требует. Я не писала ужастик! Я писала о переживаниях героя, вот он встретил эту вещь — зеркало — что он почувствовал, как, потом — состояние его бабушки и прабабушки, которая встретив любовь всей своей жизни, сразу овдовела и прожила очень трудную жизнь. Здесь нельзя без неспешных и подробных описаний! Это рассказ-эмоция, во многом описала то, что переживала сама. И принимаясь за произведение как раз и видела/ставила перед собой задачу — описать (я ещё и рисую blush ), как на полотне или в кино — картинка. И картинка получилась именно, как я и хотела. Если убрать хоть строчку, мой рассказ будет стёрт. Пропадёт моя идея, мой замысел.

3)
… по-кошачьи зеленые глаза… Она вдруг вскочила с табуретки и принялась подлизываться, ероша мне волосы… и, на прощанье показав мне язык Из всего сказанного, создается впечатление, что волосы она «ворошила» языком.

Сестричка (младшая), юная студентка, лёгкая и беззаботная, даже легкомысленная. Старший ( значительно) брат — это очень классно, он и друг, и защитник. С одной стороны — защитит перед строгими родителями, а с другой — сам в некотором роде «родитель».
ЕРОШИТЬ, -шу, -шишь; нсв. (св. взъерошить). что. Разг. Теребя, взлохмачивать, приводя в беспорядок. Е. волосы, бороду.


Сестричка именно ерошит (лохматит) его волосы, а не ворошит. И не понимаю, при чём здесь язык! На прощание язык показала — шалунья она и хохотушка. Мы все, читая, очень по-своему воспринимает любой текст. Хорошо, что мой родил у вас свои ассоциации, хотя обидно, что такие странные pardon

4)
Никогда не видел «золотистой» поверхности у зеркала! Футуризм!

Наверное — рискую я предположить — вы никогда не видели старинных зеркал blush Без всякой реставрации. Там у отражающей поверхности именно и есть такой золотистый оттенок! Ведь цвет любого предмета зависит от поглощения и отражения волн видимого света. Если бы зеркало было идеальным, оно бы равномерно отражало все цвета луча света, но идеала не бывает, особенно в среде зеркал.Все зеркала неодинаково отражают цвета. Вообще-то, зеркала зелёные laugh Самую чуточку. Просто потому что именно зелёный больше отражается. Но! Тут важно учитывать освещение в комнате и конкретное восприятие глаз. Зелёный оттенок зеркала очень многие люди воспринимают, как золотистый Так что, категорически не соглашусь jokingly

5) Я могу и дальше привести вам свои возражения, однако не стану этого делать. Рассказ, действительно не идеал, а я не писатель, хоть вы меня так и назвали blush Текст из рук вон плох и сыроват. Хотя написан давно, наверное, я могла бы его переделать, но… моя беда в том, что я очень быстро теряю интерес к своим творениям. Однако теперь — при написании других опусов — обязательно учту ваши замечания. ok
А теперь я хочу попросить прощения у вас и у всех читателей за опечатки! Как-то не додумалась перепроверить текст перед выкладкой здесь, да, копировала с другого сайта. Спасибо, что обратили моё внимание! Сейчас исправлю всё.
С искренним уважением и благодарностью к вам. rose
14:35
Опечатки убрала. Здесь очень странна система редактирования — при внесении изменений текст опять попадает в публикации дня, оказывается в новинках. Это странно и несправедливо в отношении действительно новых текстов.
14:47
+1
Не должно быть так, попробуйте не менять дату публикации. Просто открыл в режиме редактирования, исправил, сохранил.
Вот есть ещё опечатка, можно попробовать —
свет от бра, преломляясь, тоже проникал в зазер-калный мир
Да и дефисы от переносов ещё попадаются.

PS: Сам рассказ мне понравился, у него есть свой темп, своё «течение». «Заходит» он именно этим — мистикой, душевностью и неторопливостью. Хорошая история из жизни.
amd
20:09
О зеркале. У меня дома стоит очень старинное зеркало. Начало 19-го века, серебро. Оно так стерто, что уже почти серое… Но золотистости в нем пока не вижу даже при очень ярком освещении. Хотя зелень продергивается.
О сестре. «Ерошат» волосы обычно рукой или пальцами. У вас пропущена эта деталь, потому-то и стался язык.
О затянутости. У подобного рассказа должно быть три (грубо говоря) части: фабула, завязка с развитием, и развязка. Фабула обычно то, что включает описания, представление героев, места действия и пр. читателю. У вас она получилась. Но дальше, всё это надо опустить ради развития самого сюжета… а Вы упорно продолжаете заправлять читателя деталями… Развязка получилась никакая. Ладно, я не прошу некий неожиданный оборот, но после всего излияния в описаниях, читатель имеет право хоть на какой-нибудь «эксайтмент». У вас всё ровненько получилось… скучненько.
10:37
Ок. Я поняла вашу мысль. По поводу цвета зеркала — помыслите шире, представьте, что вам в вашем зеркале предстанет прошлое ваших предков. Вы уверены, что оно — зеркало — не изменит при этом свой цвет?
amd
15:30
+1
Вот оно ключевое слово — «изменить». Существует понятие «введения» как в книжной, так и в кинематографической индустрии. Заключается оно в том, что сцена подается читателям (зрителям) так, чтобы они сразу прониклись её настроем. Основа её — понятные образы. Например. Темный лес, серый туман, крик совы. Всё естественно проникает в душу зрителя-читателя. Он (она) психологически открывается видимому или воображаемому. А вот дальше сцена может изменяться: деревья превращаются в каменных дев, а туман — в жуткий рой пчел. Лес ИЗМЕНЯЕТСЯ по ходу введения читателя-зрителя в смысл и настроение сцены. Понимаете? В Вашем случае, Вы сразу вызываете отторжение у читателя тем, что мало того выписываете все детали, но еще делаете их неестественными изначально. Вам нужен золотистый цвет у зеркала? Без проблем: «Зеркало действительно притягивало своим каким-то теплым блеском. Оно словно переливалось странным золотистым цветом.» Здесь, Вы «предлагаете» читателю смотреть на зеркало иначе, нестандартно, и читатель примет это, если Вы последовательно его (её) введете в сцену. К тому же, дальше, под конец повествования, Вы уже «объясняете» читателю: исчез тот особенный золотистый блеск, несвойственный другим зеркалам. Но делать это надо в начале рассказа, в введении, а то читатель может и не дойти до последних строк… PS Словосочетания «каким-то», «почему-то» и пр. лучше никогда не употреблять в сценах настроения.
23:17
+1
Автору
Испытывая чувство вины за то, что, воспользовавшись формальным признаком — количеством комментариев, которе увеличивал и я — Ваш текст сняли с прожарки, напишу полу-читательское, полу-профессиональное околопсихологическое.
Стоит признаться, я давно помню Ваш текст, и даже немного завидую: это как с Тургеневым, никаких новомодных «динамик фабульного движняка», никаких языковых неожиданностей, текст льётся спокойно и неторопливо, как вода большой полноводной реки, а внутри, под гладью воды, в душе — медленно набухают и происходят серьезные эмоциональные подвижки. При этом читается — заманчиво, не оторваться, «лукьянисто». Немногие сейчас умеют так писать — и у меня уже не получится, «спаскудился новомодным пост-пост-модерном». Еще меньшее количество читателей умеет «так читать» — получать удовольствие от такого чтения. И вот с этим — с читателем — нужно что-то делать: ведь мы пишем, в конце концов, не для себя, любимого, а для него, капризного, непросвещенного, избалованного, местами такого противного, но все же любимого. Для читателя.
Для начала — проработка характеров. Характер правильнее и проще всего прорабатывается в развитии, в изменении, в динамике — ведь герой не может не реагировать на события, а значит, не может не меняться. У ГГ с динамикой характера вроде бы всё хорошо — но уж очень много стилистических, языковых «шероховатостей» и «очепяток души» из-за невнимательности в выборе слов. А точное слово подобрать так хочется — и это приводит к нагромождению описаний (у многоуважаемого amd уже было, позволю себе суть с другой стороны о том же), которые дополняя изменяют. По идее, должно быть как у Дольского «Полутени, блики, блики...», а часто получается как накладывание несмешиваемых мазков масляной краски на полотно: если это испрессионизм и смотреть издалека — класс, а подошёл ближе — … и очень велика вероятность реакции Хрущёва на Ренуара, помните? «Мааа-зня!»
А ведь слово — такая вещь, которая просится, чтобы его повторяли, катали во рту, на языке, смаковали! Потому только «издалека» — никогда не получится! Если, конечно, это не публицистика, не на злобу дня, не «Окна РОСТА» у Маяковского! А потому....
Потому лучше «перелопатить тонны словесной руды» и подобрать именно те самые, самые точные и самые нужные слова, и поставить их в самое нужное место — вы же этими словами характер самого ГГ лепите, не абы кого!
Лучше всего — и проще всего — с бабушкой. Тут даже подсказка есть, вы её даже использовали, но как-то несмело и не до конца. Развитие ее характера — реакция на рассказ. На рассказ о родственниках. Предках. С которыми она портретно… Вот «уцепитесь» за это портретное сходство, равзейте его, привяжите детали портретного сходства к деталям открывающегося рассказа — и «молодежь в бабусю не сможет не влюбиться» — «это я шутю так» :rolf:
А вот хуже всего — с сестрой. Персонаж второстепенный, потому почти не выписанный, точнее, выписанный крупными мазками, без полутонов (что, в принципе, нормально для второстепенного героя), а вот развития характера — а его и нету! И для меня, если всерьёз, открытый вопрос, нужно оно тут или нет — или я уже «привык» к Вашему тексту, иначе его не воспринимаю? Но и горе сестры при звонке утром — оно как-то «не читается». Почему? — Да потому что «тон читается на фоне», нету первоначального «фона» — нету изменения «тона» при развитии характера. В общем, плохи дела с сестрицей — но, повторюсь, может быть, так и надо? — Не знаю...
Ну и к совету amd про последнее предложение я бы отнёсся со всей тщательностью и вниманием, и не только потому, что «ннонешняя мОлодёжь» к этому привыкла и уже без этого никак и никуда!
А потому, что со времен риторики и поэтики Аристотеля известно и повсеместно используется, что самые «сильные» в смысловом плане места текста — начало и конец! Начало и конец строки (у славян, особо в силлабо-тонике, рифма всегда в конце строки, у франков и германцев бывали варианты и с рифмой только в начале строки, и «и там, и там»), начало и конец предложения, абзаца, периода, текста...
Подумайте над этим!
05:57
+1
Не извиняйтесь!
Я вполне довольна откликами. Примерно такого и ожидала smile Мои возражения Уважаемому amd изложила выше. Наверное, частично это можно адресовать и вам blush
По поводу сестрёнки —
так и надо
. Она была нужна именно, чтобы оттенить героя и сообщить ему о смерти бабушки. Вот если бы я начала её «размазывать», тогда amd имел бы полное право упрекнуть меня в затянутости, и был бы прав на все сто. smile

Спасибо за очень содержательный комментарий! Обязательно постараюсь учесть ваши замечания! inlove
Загрузка...
Kalip Kalip №1

Другие публикации