Скука. Глава 1.

Автор:
Алексей Алексеев
Скука. Глава 1.
Аннотация:
Скука.
Текст:

– Ну сколько можно ждать!

Андрей демонстративно (хотя было бы перед кем позировать), резко вскидывая локоть, задирает рукав пиджака, хмурит лицо в циферблат своих часов и упирает взгляд в пустыню.

Я тоже смотрю в ту сторону и облизываю губы. Морщусь от соли на языке. Где-то там, в бесконечности от нас, солончак подпирает блеклое небо. Пустыня, белая и соленая, светится на солнце, ослепляя меня своей пустотой. Я крепко закрываю глаза, и ее негатив остается на изнанке моих век.

– Сразу ведь было понятно, что он не придет, – ворчу я, промаргиваясь. – Почему было не приехать сразу к нему?

– Потому что мы отправили ему повестку! – Андрей раздражительно мотает головой в сторону пустыни. – Они меня задрали уже! Хоть кто бы уважение проявил! Нет, лежат себе, сволочи!

– А ты их сразу к себе в кабинет вызывай, может, испугаются, – говорю я саркастически и подергиваю за ворот рубашки, чтобы впустить внутрь воздух.

– Нет, от этого вообще никакого толка. Пробовал, – Андрей не чувствует явной издевки в моем голосе. – Паша вон вообще только так их и вызывал. Никто за месяц не явился. А ему по шапке настучали. Из-за них, гадов.

Я снова смотрю в пустыню. Мы стоим здесь около получаса в ожидании. У меня уже устали ноги.

– Слушай, – я немного приспускаю галстук, – у тебя никогда не возникало желания уволиться к чертям, а?

– Неа, как без работы-то? – раздраженно кидает Андрей. – Хватит уже дичь нести...

Я пожимаю плечами, засовываю руки в карманы и сразу же их достаю, потому что в карманах жарко.

– Знаешь...

– Иггггго! – перебивает меня лошадь, заставляя вздрогнуть и резко обернуться.

Я уж забыл про нее. Лошадь смотрит на меня темными глазами, холодные хрустальные шары с таящейся в тумане усталостью. Она выглядит, как обтянутая старой шкурой батарея. Я жалобно смотрю на пару колючек, оставшихся после нашей лошадки от какого-то чахлого растения.

– Заткнись, – буркаю я ей. И снова обращаюсь к Андрею: – Так вот, у меня есть слабое предчувствие, что он сегодня не откликнется на твою повестку.

– У меня тоже.

Мы молчим. Я достаю из-за пазухи сигареты и закуриваю.

– Может быть, стоит все-таки самим к нему прийти?

Андрей поворачивается и досадливо морщит лицо.

– Да я уже задолбался к нему ходить! Какого хрена-то, а? Я ему школьник какой-то, бегать туда-сюда постоянно?! А?!

Я молча пожимаю плечами.

– Эх, ладно... Пошли. Я ему, сволочи, я ему... – Андрей не заканчивает. Он дергаными шагами идет к лошади и запрыгивает на нее. – Ты едешь, нет?

– Я рядом пойду. Ты же не собираешься ее галопом гнать?

Андрей вопросительно, с легким удивлением смотрит на нашу клячу. Кляча дергает ухом и издает какой-то жалобный взбурк. Я выдыхаю дым носом.

– Ладно... – Андрей, видимо, так до конца и не понял, что наша лошадка скоро отдаст концы. – Ладно... – Он вяло вскидывает поводья и лошадь трогается. Трогается так тяжело и натужно, что у меня сердце кровью обливается – с паузами после каждого шага, тело ходит из стороны в сторону. Ужас!

Я иду рядом с ними. Это несложно.

Где-то через семьдесят метров мы останавливаемся перед большим желтым куском сланца. Размером – примерно с обувную коробку, валяется, такой, острый и неотесанный, и не чешется даже. Из-под него торчит несколько бумажек А4, но я их не трогаю, а просто отхожу немного вбок.

Тем временем Андрей спрыгивает с лошади, срывает с седла свой портфель и широкими шагами направляется к камню, на ходу начиная:

– Камень номер семьсот двадцать восемь! Вы в седьмой раз не реагируете на мою повестку! Какая уважительная причина у вас на этот раз?! А?! – Андрей, не сгибая ног, складывается чуть ли не пополам, вперивая гневный взгляд в камень.

Я с интересом смотрю на камень номер семьсот двадцать восемь. Камень же не удостаивает нас взглядом вообще.

– Все молчите, номер семьсот двадцать восемь, опять вы все молчите... – Андрей резко разгибается и смотрит на камень сверху с выражением брезгливости и даже презрения. – Потому что боитесь. Делов наделали, а ответить за них не можете, вот так вот, – Андрей присаживается на одно колено и раскрывает портфель, продолжая: – Знаете же, знаете лучше меня инструкцию номер шестьдесят восемь дробь два точка десять четыре пять! Пункт девяносто два, а? «Камень не имеет права самовольно оставлять участок, к которому приписан. Для оставления участка приписания камню необходимо разрешение, выдаваемое уполномоченным органом в порядке, предусмотренном законодательством», – цитирует Андрей сухим бюрократическим голосом, а потом орет прямо в камень: – У тебя разрешение есть, а?! Где у тебя разрешение?! Нет его! Я его тебе не давал, а ты на моем участке! Был... – Андрей переводит дух и продолжает тяжело: – В общем, все, ты мне нервы потрепал, я тебе больше никаких предупреждений, – он достает из портфеля чистый бланк представления и ручку и начинает нарочито громко бубнить себе под нос: – «Представление... об устранении... нарушений...»

Я опять закуриваю и отхожу к кляче, чтобы не мешать. Сейчас Андрей внесет камню представление об устранении нарушений требований законодательства о свободе перемещения. Это плохо для камня, но камень сам довел Андрея. Знал, все-таки, с чьего участка сваливает, гад такой. Хотя, возможно, камень прав. Возможно, это наши картографы опять понапутали что-то при очередном перераспределении обязанностей по территории. Они это умеют, в прошлый раз мне достался участок метр на метр. С ним было легко, но потом опять перерасчет, участки поменяли, еще и архивщики наши решили реестры камней подновить... Так что теперь половина отдела территориального надзора за исполнением законов, то есть, нашего отдела бегает по пустыне за своими камнями. А камни обратно хрен вернутся. Камни, они такие. Без боя не сдаются. Все ждут, пока к ним приставы не заявятся.

Андрей, тем временем, отряхает колени, поясняя камню номер семьсот двадцать восемь:

– В общем, если через семь рабочих дней нарушения не будут устранены, придется вам предстать перед судом! И там с вами уже церемониться не будут! До свиданья!

Я смотрю на новый листочек, торчащий из-под камня, и какое-то странное чувство колет мне сердце. Есть в этом что-то неправильное.

Я давлю окурок мыском туфли, киваю на прощанье камню номер семьсот двадцать восемь и разворачиваюсь к лошади. Андрей уже залез в седло, сидит теперь высоко и гордо, как это у него еще яйца не сварились, оно же на солнце греется, как сковорода.

***

Первую сотню метров мы идем молча. Разговаривать не хочется, пить хочется. Так что я представляю себе, как приду сейчас в нашу столовую, возьму себе пару стаканов воды и... выпью их. Это будет здорово, это будет просто замечательно!

Я поворачиваюсь к Андрею и уже открываю рот, готовясь немного поддразнить его своими фантазиями, но выражение его лица заставляет все шутки встать поперек горла. Брови сведены, лоб складками просто изрезан, глаза смотрят прямо, сияют праведным гневом. Ох, не к добру! Слишком он серьезно к работе своей относится, и не только он, кстати. Я поражаюсь, как это в нашей ИКОТе еще не началась эпидемия инфарктов. Так что надо его как-то подбодрить, заставить хоть рот раскрыть. А то поджал губы – сейчас рожа треснет. Как будто царапина какая-то под носом, а не рот.

– Здорово ты его, этого семьсот двадцать восьмого, – говорю я серьезно. – Так с ними и надо – пожестче, чтоб знали.

Андрей угрюмо зыркает на меня и снова – вперед. И ни слова.

– И представление правильно ему вынес. Теперь еще одно нарушение – и пусть с ним ОСпа кусается, – я вспоминаю, как пару месяцев назад эта самая ОСпа, отдел судопроизводства по-нашему, извела меня кучей исковых заявлений от приписанных ко мне камней по поводу неудовлетворительных условий участка. Я ухмыляюсь.

– Что это ты лыбишься? – мрачно спрашивает Андрей.

– Да вспомнил про ОСпу эту... Помнишь, их приставы замутились и исковые с камней пособирали?

– Ага... – он кивает и все-таки улыбается. Хорошо улыбается, широко и спокойно. – Ты еще тогда сам против себя обвинение поддерживал.

– Ну!

Андрей улыбается еще шире и поднимает глаза к небу.

– Тебе еще тогда знатный нагоняй влепили за проигранный процесс.

– Зато за выигранный премию дали! – смеюсь я.

– И то верно... – Андрей ослабляет поводья и снова смотрит вперед.

Я тоже смотрю.

Где-то полукилометром впереди стоит наша цель – своеобразное подобие микрорайона из девятнадцати серых шестнадцатиэтажек, соединенных между собой застекленными галереями. Вокруг – бетонная стена в два метра высотой. Наверное, чтобы перекати-поле по территории не шастали. Все-таки, серьезное учреждение.

Это ИКОТА.

ИКОТА – это Исполнительно-Контрольный Орган Территориального Администрирования.

ИКОТА – это единственный оплот постгосударственной власти на много километров вокруг.

ИКОТА – это вам не в ладошку пернуть! Там мы работаем. Там сейчас все работают.

ИКОТА – это звучит гордо!

Так-то!

– Ну а сейчас-то ты что лыбу давишь? – заинтересованно спрашивает Андрей.

Я прижимаю правую руку к сердцу и серьезно говорю:

– Учреждение свое увидел родненькое. Вот оно, рядом совсем!

Андрей, как всегда не замечая моего сарказма, кивает:

– Ага. Наконец-то. Хоть попьем скоро.

***

Улыбка нашей поварихи мне сразу не понравилась. Ехидная и злая, как у ведьмы на иллюстрациях к детским сказкам. Только вместо остроконечной шляпы – дурацкая косынка, из-под которой в растрепку торчат сухие рыжие копны. И здоровенный половник как замена метле. А вот котел такой же почти, хоть и алюминиевый. Стоит рядом, дымится.

Наша повариха вообще личность неприятная, так что с ней надо аккуратно. Дипломатично и тактично. А то закроется в себе, как царевна Несмеяна, и не узнаешь, что это ее так развеселило. А интересно ведь!

– Что это вы, Мария Ивановна, лыбитесь сегодня так... – я шамкаю секунду губами, делая вид, будто пытаюсь подобрать более точные слова, – как параша?

Необъятные телеса поварихи сразу же поворачиваются в мою сторону с отточенной грацией автоматической турели, и крупнокалиберное ее дуло изрыгает в мою сторону очередь разрывных снарядов:

– Я ТЕБЕ ДАМ ПАРАШУ, СУЧЕНЫШ, ХАМЛО ПОДЗАБОРНОЕ, ТЫ КОГДА УЖЕ, ПАДЛА, ЗАПОМНИШЬ, ЧТО Я МАРИНА?!! – и, чуть-чуть продышавшись, добавляет со стальной ненавистью в голосе: – Ты жди-жди, урод, я тебе мышьяка-то наебеню, будешь знать, как казенные харчи задарма питонить...

Вообще-то, повариху можно понять. Она тут одна готовит на целую столовую, весь день у плиты, да еще и котлы эти огроменные тягает, на которые мне смотреть-то тяжело. Попробуй-ка прокорми целое учреждение! А наш Отдел Внутреннего Контроля ей представления чуть ли не каждую неделю сыпет. Им показатели надо откуда-то брать? А на одних уборщицах отчетности много не сделаешь. А сотрудники других отделов в большинстве своем ребята подкованные, на ОВКшников тоже жалобы подавать можно. Так что приходится им с поварихой работать. А она баба нервная, ей вообще побоку, ОВК или ОСпа, или из других отделов. Она свою злость на всех срывает.

Так что по-хорошему – пожалеть бы ее, да подбодрить. А то так и до инфаркта человека можно довести.

– Кто бы про задарма говорил, сама-то небось не на подсобном хозяйстве такую жопу отожрала, – вообще-то я тоже не железный, я себя сейчас чувствую, как будто через дорогу перед грузовиком бегу. А грузовик сигналит, сигналит...

– ТЫ СЕЙЧАС В ЭТУ ЖОПУ БАШКОЙ СВОЕЙ ОКУНЕШЬСЯ, ГОВНО СОБАЧЬЕ!!! ТЫ, БЛЯДЕНЫШ ТАКОЙ... – но вдруг тирада резко обрывается, и злорадная такая улыбочка приподнимает тяжелые шторы лоснящихся щек. Эта улыбка напоминает мне Атланта, держащего небосвод на плечах своих. – А ничего-ничего. Недолго тебе, дармоеду, здесь питаться-то осталось. Скоро ты по пустыньке-то босичком прогуляешься. Вот тогда и поглядим... – повариха делает вкрадчивую паузу, – кто смеятися-то будет!

Я озадаченно смотрю через плечо на Андрея, развешивающего свой пиджак на спинке одного из стульев. Он отрывает критический взгляд от белых разводов в подмышках своей одежки, смотрит в свою очередь на меня, а потом неопределенно кивает на повариху.

Так что я пожимаю плечами и снова к поварихе:

– Вы меня, Маша, извините, но, по-моему, вы тут по запарке свои мозги последние вместо огурцов засолили. Причем я это давно понял, еще когда вас в первый раз увидел. Какого это хрена мне в пустыне босиком гулять?

– А вот так! – с детским нахальством в голосе говорит Марина Ивановна. – Поувольняют вас тут всех скоро к чертям!

И чуть ли не язык показывает, светится аж.

– Ну и желчи в вас, вы бы ее хоть в соус какой-нибудь для остроты...

Но договорить я не успеваю.

– В смысле поувольняют, у нас тут нехватка кадров уже лет пятнадцать!.. – повернувшись, я вижу опешившего Андрея, чуть ли не по струнке выпрямившегося, глаза – две тарелки. Я первый раз его таким вижу, но это немудрено. Увольнение же. Страшно подумать! Обычно о таком даже не заикаются.

– Да, – говорю я раздраженно, – в смысле, поувольняют?

– А вот так! – опять дразнится повариха. – Вот так вот!

– Совсем поехала, в общем, – я поворачиваюсь к Андрею. – Ты есть-то будешь или...

Но он уже мимо меня к поварихе пролетел.

– Что же это вы, Марина Ивановна, говорите такое? По каким это таким основаниям нас увольнять должны?

Я закатываю глаза.

– Да она чушь какую-то... – Андрей жестом показывает мне замолчать, и я замолкаю. Не нравится мне его такая обеспокоенность.

– А вы это узнаете еще, скоро узнаете, – у меня не получается не отметить, с каким гротескным шармом у нее получается потирать свои пухлые ладошки. Точно паук над мухой насмехается перед обедом.

– Что мы узнаем? – твердо спрашивает Андрей.

Повариха только зубы скалит.

– ЧТО мы узнаем? – повторяет Андрей, катая желваки по скулам.

– А вот! А узнаете, как узнаете!

– Я сейчас вас уволю, – серьезно говорит Андрей. И смотрит ей прямо в глаза, даже меня пробрало.

– Что это ты мне... – начинает она, пытаясь сохранить усмешку на лице. Не сильно получается, видно – глазки-то забегали. Как у цыганки, которой прохожий в спешке проклятие бросил.

А Андрей ее перебивает:

– Вы за последние пять минут разговора с клиентом допустили восемь оскорблений и две угрозы в его адрес. В ОВК будут рады. В какой вы там сейчас раз на испытательном сроке сидите?

Я понимаю тактику Андрея и добавляю:

– А еще меня с ваших пирожков поносит уже вторую неделю, – мой голос просто звенит от честности, но Андрей меня снова жестом осекает. И подписывает поварихе приговор:

– Так что первой по пустыне вы погуляете.

– Да что это вы... Да я же... – не ожидала тетя такого поворота. Копала-то вроде яму не себе совсем…

– Ну, так что вы там сказать хотели? – спокойно спрашивает Андрей.

– Что я хотела... – она смотрит на него пустыми глазами, а он кивает так поощрительно. – Что это... Приказ же новый вышел, вы не знали?

– Какой приказ? – мягко стелет Андрей.

– А что теперь камней на работу брать можно, – и все-таки не получается у нее в этот раз скрыть какого-то превосходства. – Так что теперь нормально хоть работать будем!

Андрей лицом сейчас сам камень напоминает, так что я опять совершаю поползновение к разговору:

– Может, камень хоть варить...

Но он дара речи не потерял, хоть и выглядит, как статуя:

– Что значит «нормально»... – выдыхает он как-то горько. – Что значит «нормально»?! Будто сейчас не работаем...

– А сейчас – через задницу! – повариха опять срывается, не умеет она долго унывать. – Только нервы треплете! Морды надуете, а сами – дураки-дураками! А камни дураками не бывают!

У меня опять появляется странное чувство неправильности. Не так все, как должно быть.

– В смысле, «через задницу»? – бормочу я про себя. – По всей пустыни целые кучи бумажек... Под каждым камнем – стопка представлений, на каждом кактусе – ворох жалоб...

Андрей, однако, меня не слышит, его как будто прорывает, будто на рану старую наступили:

– Работаем мы нормально! Как надо работаем! – жестко бросает слова, как топором от себя отрубает. – Это правосознание у контингента – ниже плинтуса! Никакого уважения, никакой ответственности! Никакой исполнительности! Процент исполнения актов, знаешь, сейчас какой?! Никакой! А исполняем-то не мы! Мы вносим!

Я как будто со стороны на всю эту сцену смотрю. Какой-то театр абсурда. Какого это он еще исполнения от своего контингента-то требует? Мне за него боязно уже становится, надо отсюда уходить. На свежий соленый воздух.

– Андрюха, – я его тихонько так беру под локоть, – что ты ей объясняешь, она знает, только как супы свои ядовитые варить... Пошли уже...

Он на меня смотрит и в глазах его сверкает какая-то глубокая обида. Детская даже, открытая, беззащитная. Но он себя в руки берет, мою отводит и говорит тихо:

– Да, пошли. Нам еще завтра на планерку...

Я говорю поаккуратнее:

– Нам каждый день на планерку.

– Да, – он на ходу подхватывает свой пиджак и направляется к двери.

– Идите-идите... – зло сопит повариха. – Иди-и-те...

Я оборачиваюсь и весело ей подмигиваю:

– Надеюсь, завтра увидимся, Марья Ивановна. Камень-то много не наготовит, а?

Мне в спину разряжается следующая обойма эпитетов и метафор, но я к ней особо не прислушиваюсь.

***

Андрея я догоняю в коридоре.

– Что это ты так разнервничался из-за приказа этого? – я говорю как можно беззаботнее. – Будто не знаешь, как эти приказы исполняются. Будут теперь просто от камней заявлений на работу ждать, вот и все!

– Просто тошно мне, – Андрей снова на меня не смотрит, только прямо. – Мы тут пашем, как кони, нам эти камни чуть ли не в рожи плюют, а теперь еще и к нам их? А нас и правда, увольнять? И что?

Я молчу. Мы выходим на улицу и останавливаемся. Я закуриваю.

– Работаешь тут, живешь буквально этой работой... А!.. – он обреченно машет рукой. – Свинство это, вот что. Ты домой идешь?

Я иду, но сейчас мне надо одному подумать.

– Нет. Я пройдусь немного.

– Ну ладно.

Андрей направляется к жилому комплексу, а я остаюсь курить.

Я уже говорил, что здесь все воспринимают свою работу немного слишком близко к сердцу? На мой взгляд, по крайней мере. Казалось бы – камни, ну и хрен с ними. А нет. Не хрен. Нужны они нам. Как же без камней-то?

И снова колет меня что-то. Какое-то ощущение отстраненности, будто со стороны я смотрю на коллег своих и не понимаю, что они там делают... Просто копирую поведение, чтобы не отбиваться от группы. А группа эта зачем? А как я без нее?

Я поднимаю голову и выдыхаю дым в обшарпанный небосвод. Он, наверное, скоро рухнет на нас. Такое вот предсказание у меня есть. Я представляю себе театральную сцену. За кулисами деревянные балки держат сменную картонку с нарисованным небом. Деревянные балки скоро сгниют. И если быть совсем честным, я не думаю, что буду рад, когда вместо того, чтобы задавить меня, наше небо порвется, а за ним окажутся бьющие по глазам софиты. А может и обрадуюсь.

А вообще – нет, какие балки? Наше небо держат вот эти наши шестнадцатиэтажки. Все на них держится, ибо выше них тут ничего и нет. А значит, они единственные претенденты на роль подпорок неба... Какого хрена я думаю об этом вместо своих экзистенциальных проблем? На чем я остановился?

Я встряхиваю головой.

Я остановился на том, что многого не понимаю. В окружающих ничего не понимаю, в себе тоже. Надо будет с этим разобраться. Поговорить с кем-нибудь. Или за дурака примут? Примут, да.

Я кидаю бычок в урну, наблюдая за его полетом. Мне нравится, как оставляемая им полоска дыма взвешивается на секунду в воздухе, а потом уходит вверх. И нравится, как бычок, ударившись о стенку урны, отскакивает вниз, внутрь. И немного напрягает, что мы до сих пор пользуемся урнами.

Я пожимаю плечами сам себе. Надо будет обо всем этом подумать.

Я направляюсь в жилой комплекс.

***

Жилой комплекс – это одна шестнадцатиэтажка, переоборудованная в общежитие, в котором одновременно едва ли находится два десятка человек. Большая часть сотрудников спит на рабочих местах. Там и не так одиноко, и встать с утра попозже можно... До работы же не надо добираться. Опять же, можно подольше поработать, благо из кабинетов никто не гонит. Зачем вообще нужен дом, если у нас ничего кроме работы нет?

Я поднимаюсь на свой тринадцатый этаж, останавливаясь между шестым и седьмым на перекур. Лифта нет же.

Я пытаюсь как можно меньше звенеть ключами, когда открываю комнату, но один щелчок замка – и за спиной раздается скрип открываемой двери.

– Ты когда мне чайник отдашь?! – меня всегда забавляло, как звучат властные нотки в тоненьком голосе Анджелки.

– Привет... – я поворачиваюсь к ней, заранее улыбаясь, представляя, как она стоит, метр с кепкой, руки в боки... Милашка, что сказать.

– Ты зубы мне не заговаривай! – она хмурится. – Месяц назад забрал! А мне на работе...

– Анджел, ты зачем работаешь?

– В смысле? – она озадаченно смотрит меня. Руки сразу опустились, вышла из атакующей позы.

– В прямом. Зачем?

– Ну как это, зачем, ты и спросил, – обычно она пищит быстро-быстро, а сейчас слова тянет, видимо, правда задумалась. – А что же мне еще делать?

Я вот тоже не раз этим вопросом задавался. Может, хоть ты поделишься?

– Как это что? Что, неужели больше нечем заняться?

– А чем?

Я представляю себе бесконечный солончак, блестящий на солнце.

А Анджела уже выбросила всю философию из головы:

– Чайник мне отдай! Мне на работе воду заваривать не в чем!

– Ну и не надо, – поддразниваю я ее, открывая, наконец, дверь. – На работу его возьмешь, я тебя здесь вообще видеть не буду.

– А оно тебе надо? – видно, что ей это понравилось, даже щечки порозовели.

Я усмехаюсь.

– Конечно! Я специально его не отдаю, чтобы ты мне почаще показывалась.

– А ты ко мне в отдел заходи! – радостно предлагает она. – У нас там сейчас такой хаос!..

Анджела самозабвенно насвистывает мне, что у них в отделе пропала гербовая печать, так что теперь вместо нее используют ластик, на котором начальник каждый раз чернилами рисует птичку и ставит роспись. Я всучаю ей чайник, а она все стоит и щебечет, и прямо светится вся изнутри.

Как солончак.

Я встряхиваю головой, отгоняя эту чертову пустыню.

– Тебе что, плохо? – сразу хмурится Анджела. И губки поджимает.

– Да нет, – я смотрю на нее, невольно улыбаясь. Только у нее так быстро эмоции меняются. Только что – веселье, радость, раз – и озабоченность, раз – и опечаленность. – Все нормально. Просто спать охота – ужас! – я театрально потягиваюсь и издаю зев довольного жизнью льва, только что полакомившегося косулей. – Хочешь со мной?

Она улыбается и уводит глаза вниз.

– Нет уж, перебьешься.

Я не настаиваю.

***

Сегодня предпланерочный воздух кабинета нашего начальника похож больше не на ленивое облако, сотканное из густого позевывания и сладких почмокиваний, а на грозовую тучу. Тучу, постреливающую взволнованными шепотками и искрящуюся смелыми предположениями. Вроде как никто особо не хочет кресло свое, мягкое и теплое, камню отдавать. Ладно бы еще какому речному булыжнику – он круглый, у него кресло в надежных руках – так у нас речки нет! А эти морды сланцевые все поперервут, поисцарапают, да еще и на стол, понимаешь, наложат, мы их знаем, мы с ними работаем...

К тому моменту, как Петр Тимофеевич, наш начальник, заходит все-таки в кабинет, инициативной группой из трех сотрудников нашего отдела, то есть из всех за исключением меня и Андрея, угрюмо стоящего в углу и косящегося на все это с явным неодобрением, была разработана некая теория заговора. Согласно ей, камни все-таки смогли проникнуть туда. На самый верх. И теперь, сволочи, дергают там за ниточки и переиначивают все на свой лад. Скоро мы с камнями вообще местами поменяемся и будем лежать себе в пустыне на пузах, а они нас будут инспектировать. А мы им нервы травить, как они нам сейчас. А потом протолкнем, значит, своего человека туда, ну, на самый верх...

Я искренне веселюсь, глядя то на этих людей, горячо обсуждающих политическое влияние камней на нас, то на Андрея, у которого глаза скоро просто внутрь, в череп, закатятся от таких теорий, то на Петра Тимофеевича, который сейчас, судя по всему, усиленно пытается понять, что это он в пустыне на пузе должен лежать. Но кто-то его, наконец, замечает, и все рассасываются по своим обычным местам за длинным столом и с интересом смотрят на начальника. Мне кажется, он даже застеснялся немного, обычно мы сидим с болтающимися языками, если не храпим – зеваем.

Петр Тимофеевич аккуратно проходит к своему месту. Во главе стола, естессно. И я прямо чувствую его настороженность. Будто бы пробирается по джунглям, выслеживая тигра. Отовсюду какие-то шорохи, шелест листьев, вдалеке птицы пересвистываются, обезьяны где-то вскрикивают так «у-уа-уа!»... Да еще и аборигены местные предупредили полчаса назад, что водится в этих лесах вежливый педераст... В общем, чувствуется, что потрепали Тимофеичу нервы с приказом этим новым. Надо бы с ним покорректнее как-то.

– А мы-то думали, вместо вас камень какой-нибудь придет!

Нет, это не я был. Это был Сеня, один из основателей теории заговора камней. И это, поверьте мне, многое объясняет.

Петр Тимофеевич немного лицом краснеет, но отвечает спокойно, с театральным удивлением:

– Что же это, камень? Почему?

– Ну как это... – Сеня приподнимается над столом, расставив руки. Будто допрос ведет. – Ходят слухи, что камни на места наши метят!

Андрей устало подпирает щеку кулаком и пусто как-то смотрит на эту картину. Петр Тимофеевич же ухмыляется и откидывается на стуле, блеснув озорно глазами.

– Это, конечно, здорово было бы! А то от вас, оболтусов, проку, как с камня – молока!

Довольный своей шуткой, начальник наш закидывает голову и начинает ржать. Андрей поджимает губы и неприязненно передергивает плечами. А Сеня хмурится и громко, чтобы смех Тимофеевича перекричать, спрашивает:

– Так как же это можно? Нас камнями заменить?

– Ох, Сеня, тебя – можно, – бурчит Андрей и привстает за столом: – Так что, Петр Тимофеевич, ознакомите нас, может, уже с приказом-то этим?

– Ой, не могу... – Тимофеич смотрит на нас блестящими от смеха глазами, губы дрожат, сдерживая новый поток смеха. – Да... Сейчас, – он громко выдыхает, вдыхает. – В общем, да, приказ. Подписали вчера, значит, приказ, – постепенно лицо у него снова становится серьезным, улыбка уходит. – Так, сейчас... Приказ Органа Временного (Постоянного) Единого Законодательного Управления номер семь тысяч триста девяносто, – я отпускаю, как всегда, смешок в сторону названия замечательного нашего верховного органа власти. – Приказ «О внесении изменений в утвержденные приказом Органа Временного (Постоянного) Единого Законодательного Управления «Об утверждении правил приема граждан, иностранных граждан и лиц без гражданства на службу в государственные учреждения и требований к кандидатам» правила приема граждан и лиц... В смысле... иностранных лиц... граждан... – Тимофеевич задумывается, смотрит в потолок, шевеля губами, а потом смотрит на нас:

– Хрен вышепчешь!

Я прыскаю и закрываю рот руками, чтобы не засмеяться в полный голос.

– Да вы просто скажите, в чем суть-то приказа этого? – раздраженно говорит Андрей. – А то весь день тут просидим.

– Да! – поддерживаю я. – А то пока вы этот приказ вышептываете, еще парочка выйдет.

Шеф довольно гыкает этой шутке и кивает:

– Ладно, короче. Приказ номер семь тысяч триста девяносто. Изменились правила приема сюда. Теперь на службу могут устроиться камни. Сделано это в целях снижения нагрузки на сотрудников, повышения эффективности деятельности и, что самое главное, доукомплектования ИКОТы нашей сотрудниками. У нас же дефицит кадров, не знали? В общем, не будут вас увольнять, успокойтесь. Просто камней тоже понаберут.

Все переглядываются. Андрей задумчиво смотрит в потолок. Тимофеич оглядывает нас и говорит:

– Ну что, разобрались с приказом этим? Есть еще вопросы?

Я пожимаю плечами и спрашиваю:

– И как камни устраиваться будут?

Шеф тоже пожимает плечами и отвечает:

– Ну как. Как и все. Просто они теперь попали в категорию лиц, допускаемых к службе в госорганах. Даже требования к ним такие же.

Я смотрю на него и чувствую, что меня опять пробивает на смех. Только теперь уже какой-то истеричный.

– То есть... То есть камню нужно подать заявление, да? – Петр Тимофеевич кивает. – Справки предоставить о состоянии здоровья, – кивок. Я хихикаю. – Собеседование пройти, да?

– Ну да, все так же, – с легким раздражением отвечает шеф. – А что это тебя так беспокоит?

– Да нет, ничего, – я сажусь на место и смотрю на коллег. Кажется, никого такой порядок приема камней не смущает. Я еще раз хихикаю.

– Ну, тогда, – шеф хлопает в ладоши, подводя итог этой теме, – к более насущному. Ваши планы на сегодня...

***

По итогам планерки я отхватываю по шапке за незначительные нарушения сроков регистрации жалоб населения подконтрольного участка и получаю еще одно задание. Вокзал.

***

Я тяжело приземляюсь задницей на разбитые ступени вокзального крыльца и смотрю в небо. Солнце уже перевалило за два часа. Сейчас где-то полтретьего. Обратно в ночь придется идти.

– Ну, хоть не так жарко будет, – хриплю я под нос пересохшей глоткой и достаю из-за пазухи фляжку.

Я бы добрался сюда быстрее, если бы у меня был служебный транспорт, но выделить его мне, к сожалению, отказались по причине того, что лошадь сдохла. Вчера вечером. А другие четыре, которые были на балансе ИКОТы, сдохли еще раньше.

Так что мне пришлось пять часов пехать по пустыне, чтобы по-быстренькому провести здесь проверку, вздрючить директора и пойти обратно.

Я встаю и поворачиваюсь лицом к вокзалу. Это одно из примерно шести сохранившихся зданий. Если не считать ИКОТы.

Здание вокзала было когда-то красивым. До сих пор дышит помпезностью и величием, я прямо слышу. Глубоко дышит, хоть и хрипло-сипло. Стены белые... были. Сейчас-то просто серая штукатурка, почти осыпавшаяся уже, вон и кирпич в прорехах видно. Окна огромные – в два этажа, колонны по бокам, лепнина. Стекол нет, конечно, какие там стекла. И крыльцо тоже огромное. И все огромное. И дверь входная, и колонны по бокам от нее...

Я зеваю. Не умею я долго архитектурой наслаждаться. Осыпался бы уже поскорее этот вокзал, чтоб с проверками сюда не таскаться постоянно. А то и меня спишут скоро с баланса. А ведь не осыплется. Этот вокзал и после меня стоять будет.

Я вздыхаю и иду ко входу. Дверь хоть и огромная, зато не закрывается. И вообще не двигается, так что приходится протискиваться внутрь через полуметровый зазор. Проделав это, я достаю блокнотик и помечаю, что первый пункт сбылся. Петли дверные до сих пор не смазали.

Это не удивительно. Для меня, по крайней мере. Я уже давно стал замечать, что все проверки одинаково примерно проходят. И косяки никто не исправляет, пока приставы не приедут и сами все не сделают. Ни камни не исправляют, ни кактусы. Ни даже директор вокзала. Так что у меня уже на каждый объект проверки есть план. Я просто ношу с собой на проверки уже заполненные бланки. И времени меньше трачу, и, что меня особенно радует, чувствую себя Нострадамусом.

Я осматриваюсь. Сейчас я в зале ожидания. Он тоже огромен. И запущен. На полу десятисантиметровый, наверное, слой пыли. Она с каждым шагом поднимается в воздух серым облаком. Везде битый кирпич и стекло, хрустят под ногами. Лампы, конечно, не работают, так что все освещение – от окон. Благо стекол нет, с ними вообще ничего не видно было бы. Лавки все стоят неровно, некоторые перевернуты. Будто бы здесь стадо какое-то пробежало. Так и было в каком-то смысле. Здесь, в общем-то, и проверять нечего, разве что кассы. Но в этом особого смысла нет, они никогда не закрываются. И кассиры всегда на местах, работают день и ночь. Я сразу же выискиваю в блокнотике пункт «нарушения трудового законодательства». Ага. У них здесь ни отпуска, ни даже выходных. Я криво улыбаюсь и все-таки иду к кассам.

Вокзал этот, несмотря на торчащие во все стороны архитектурные излишки, не такой уж и большой. В этом смысле он напоминает какого-нибудь ежа, который иглы перед мордой хищника пораспускал, чтобы больше казаться. Видимо, такая у него защитная реакция была, когда бомбочки закапали. Думал, спасется. И ведь спасся же! Устоял. Только вот колонны свои обратно не повтягивал. И окна свои до сих пор раззявит. Но теперь это все просто посмешище. Теперь мы знаем, что внутри он вокзал как вокзал. Зал ожидания и два туалета. Ну, и подсобные помещения, но они все в подвале. Туда я потом пойду.

На подходе к кассам я замедляю шаг. А нахрена? Ведь ничего здесь с моего последнего визита не изменилось. Взять хотя бы сам зал. Все то же. И пыль, и стекло, и лавки. Ну и что? Ну и почему бы мне сейчас не пойти обратно со своим готовым представлением? Зачем тут все проверять? Ладно, у меня приказ. А те, кто приказывает? Они же знают, в каком состоянии вокзал этот. Знают, что в этом никакого смысла. Так зачем поручают мне это?

Или есть смысл? Раз поручают?

Я прикусываю губу от раздражения. Не понимаю я. Ничего не понимаю. И никого. И не объясняет никто. И ничего.

Ладно. Кассы, да?

Стеклянные перегородки, отделяющие помещения касс от зала, запорошены пылью до полной непроглядности, так что мне приходится нагнуться к маленькому окошечку, чтобы поговорить с кассиршей.

– Здравствуйте, – я доброжелательно улыбаюсь и показываю свое удостоверение. – ИКОТА. В смысле, не у меня, а я оттуда.

Я делаю паузу. Но кассирша не реагирует на мою шутку. Наверное, приелась уже за несколько десятков раз.

– А это не вы, случаем, сидели на этом месте, когда я последний раз сюда с проверочкой приходил?

Кассирша молчит. А что ей говорить-то? Ну она сидела, ну и что? Тоже мне, открытие... Мальчик с феноменальной памятью...

– Эх, – я жалостливо и печально улыбаюсь. – В отпуске, как я понимаю, вы за это время не были? Да и выходные вряд ли с семьей провели... – от последних слов у меня самого мурашки по спине пробегают. – Я бы на вашем месте давно уже уволился. Что же вы терпите-то, а? Столько лет уже горбатитесь. Давно бы уже к нам обратились, у нас с вашим начальством разговора долгого не было бы! – ага, учитывая, что мы сюда уже несколько лет таскаемся с проверками. – Вас же эксплуатируют, как вы не понимаете!

Я озадаченно развожу руками.

Что я делаю?

Вот прямо сейчас. И вообще.

Я уже даже не спрашиваю, зачем, я спрашиваю, что?

А! все потом, все потом!

– Я вот одного не понимаю, девочки, – «девочки». – Только одного: почему вы его защищаете? Он вам даже зарплаты не платит! А вы все в молчанку с нами играете!

Кассирша смотрит на меня, не моргая, и мне становится совсем не по себе. Так противно, так дико, будто бы я посреди пьяного угара обнаруживаю себя скачущим по могилам. Меня пробивает холодный пот.

– Ладно... – сиплю я, приспуская галстук. – Ладно... С вами все понятно... Где там у вас...

Я отклеиваюсь от стекла и отхожу назад на пару метров.

Все это так дико.

***

В туалетах нет ни света, ни воды. Все трубы проржавели просто до дыр. Серьезно, это не трубы, а носки какие-то стертые-протертые! Зеркала все вот таким слоем грязи покрыты, в них не то что лицо, в них свет божьей благодати не отразился бы, спустись к нам боженька и реши зайти в ваш туалет! Хорошо, что его нет, а то дедулю инфаркт хватил бы в вашем туалете! Или это не зеркала? Или это произведения искусства двадцать первого века в рамочках над раковинами висят? Так таблички надо вешать, я человек простой, в этом вашем модернизме ничего не понимаю... О санитарно-гигиеническом состоянии я вообще молчу. Детям своим я о санитарно-гигиеническом состоянии вашего туалета на ночь расскажу, если они себя вести плохо будут. То есть совсем плохо, соседа там убьют... Вот настолько плохо...

Ни одного огнетушителя! Ни одного! Вы про пожарные стандарты вообще хоть что-нибудь слышали? Да что там огнетушители, у вас даже стенда пожарного с ведром обычным нет! Стенд-то куда делся, кому он, нахрен, нужен? Вот серьезно, у вас пожар будет, вы чем его тушить собираетесь? У вас ни огнетушителей, ни воды, ни даже ведра, чтобы песок загребать! На пожарных надеетесь? А они к вам не приедут. Не приедут, у вас ведь пожарная сигнализация не работает. Я специально каждую кнопку нажал на вокзале, вот чистую правду говорю, я специально весь вокзал второй раз обошел, чтобы кнопочку каждую нажать. И что, где пожарные? В пробке стоят? Не смешите! В общем, натравлю я на вас пожарную инспекцию, сами разбирайтесь.

Еду в кафетерии я, извините, не продегустировал. Я полчаса работника ждал. Не дождался. И вообще, знаете, мне ваш кафетерий совсем не показался функционирующим. Выглядит, как будто на него бомба упала! Даже кратер небольшой на полу есть. Вы его когда уже заделаете? О него же споткнуться – раз плюнуть. А если ногу кто-нибудь сломает? Ладно, вернемся к кафетерию. Не говорите мне, что он не работает, он у вас всегда должен работать. Это же вокзал, здесь круглые сутки люди, они кушать хотят!

Медицинский пункт. Я вот не знаю, до вас как это вообще донести, у вас же у самого проблемы будут, если кто-нибудь здесь скончается, не дай бог! Но нет, медпункт мы обеспечивать не хотим! Ни оборудованием хоть каким-нибудь, я о современном не говорю даже, да его и не достанешь сейчас нигде, ни медикаментами, ни даже работниками... Хотя бы одним.

С работниками у вас вообще туговато, да? Вы кассирш когда уже из рабства этого отпустите? Хоть на денек? Ой, только не говорите, что это я так всегда прихожу, что на одних и тех же кассирш попадаю, как же! Но да, да, они, по крайней мере, есть.

Охрана у вас хороша, этого не отнять! Где она?! Я спрашиваю, где охрана?! На посту никого, а по состоянию его можно сказать, что там нога человека и не ступала! Что за пост охраны, табуретка без ножки и разбитый монитор?! Хрен с ними, со стульями, но мониторы, мониторы где?! А тот, что есть, почему не работает?! И дверь нараспашку – заходи, кто хочет! Где охранники, морда, где?! У тебя инструкция на столе лежит или так, подушечка для хера?! В зале, на платформах, у входа, всю, ты понимаешь, ВСЮ территорию должна охрана патрулировать, это вокзал! Общественное место! Потенциальная цель террористического акта!..

И не надо мне говорить, что никто работать к вам идти не хочет! Во-первых, правильно не хотят, я вот на ваших кассирш поглядел, тоже не хочу! Довели девчонок... А во-вторых, работников всегда можно найти!

И это только здание! Платформа меня, в принципе, устроила. Охраны нет, но это я уже сказал. Но! Поезд, вот это меня неизменно радует, стоит прямо перед платформой. Он только приехал, двадцать лет назад, или сейчас отправляется, в следующем веке? А если другой состав подходить сюда будет, вы этот куда денете? В депо отгоните? Ну да! Зашел я, значит, в депо – а там ни крыши, ни земли! Вы когда эту яму уже закопаете? Я понимаю, что бомба, но это когда было-то? В общем, сделайте хоть что-нибудь, что можно депо называть. И переход какой-нибудь между путями, а то ваш переход весь лежит на, собственно, путях. Как у вас еще аварий никаких не происходило за все это время, я поражаюсь!

А что с таблом? Да не с твоим, а электронным, почему не работает? Про то, что поезда объявляют, я даже слушать не буду. Вот не надо мне в уши лить, я уверен, что не работает у вас громкая связь. Я даже не поленюсь проверить сходить, но зачем, вы даже не отрицаете. Ну и как людям про поезда узнавать? Отбывающие, прибывающие? Кости кидать?

А документацию мне вообще как проверять? Вы всю отчетность что, на туалетную бумагу используете? Если бы это так было, я бы даже похвалил вас, а то в туалете, вернусь уж к нему, бумаги я не видел. Но документация! Все бумаги поизорваны, рассыпаются прямо в руках, мышами пообглоданы... За такое обращение можно и по уголовной пойти, вы ведь знаете?

***

– В общем, опять вы ничего не исправили, Сан Саныч. Не учитесь вы на своих ошибках. Думаете, вот так просто все с рук вам сойдет? Нет уж, переполнили вы чашу терпения нашего. Переполнили так, что теперь сами по колено в... – я не знаю, как мне выпутаться из этой метафоры, поэтому кашляю и морщусь: – Фу, вы бы хоть проветрили здесь, уже затхлостью какой-то воняет, фу! Даже в собственном кабинете банальный порядок поддержать не можете.

Я ставлю на директорский стол свой портфельчик поистертый и выуживаю из него бумаги.

– Переполнили чашу, да! Теперь представлением не отделаетесь, нет! Вот вам, значит, исковое заявление! В интересах неопределенного круга лиц... – я хлопаю заявлением о стол. В воздух взвиваются облака пыли. – Ознакомьтесь... А вот повестка. Придете в Отдел Судопроизводства послезавтра. С девяти утра до полпервого принимают... Вот.

Я скручиваю повестку в трубку и вставляю ее в пустую глазницу скелета в истлевшей синей форме.

– До свидания, Сан Саныч.

***

Солнце сползает по небу, наливаясь огнем, багровея.

Я закуриваю, я сейчас умру. Хорошо еще, что в школу Сеньку послали, а не меня, там бы я точно не выдержал. Как представлю себе этот вечный отпечаток урока... Скелетики эти за партами. Платьица истлевшие. Чистой воды макабр... Пост-мортем образцовой жизни. А Сеньке ничего, оттарабанит все по-быстрому, представление внесет, еще и раньше меня вернется.

Коробит меня сейчас ужасно. Как будто не просто на могиле потанцевал, а раскопал ее, схватил скелет бедный под руки и с ним уже танго начал на ближайших холмиках исполнять... И это только с одной стороны. А с другой – будто бы как раз меня схватили и по могилкам потаскали. Да, вот так вот. Мордой моей безвольной распахали всю землю вокруг, а теперь к памятнику прислонили, предварительно об оградку от земли отряхнувши.

И вроде бы есть у меня хорошее оправдание – работа у меня такая. Для коллег моих – так вообще не оправдание даже, в смысле, а за что оправдываться-то? Они не так на это все смотрят. Или я не так смотрю? Наверное, все-таки я, раз мне это больше всего неудобств доставляет. Но я по-другому не могу! Ведь дурью же маемся! Ведь мы же составляем целую систему, которая только воду в ступе толчет! Сама с собой играется! Или не сама... Есть ведь верхушка. Есть ведь Орган Законодательный. Семь членов. Аппарат при нем. Но главное – семь членов. Избираемых из ИКОТы по представлению Председателя. Они и приказы принимают, значит, в курсе положения дел. Если кто-то и должен видеть смысл, то именно они. Только вот я в них смысла не вижу. Либо просто я дурак такой, не понимаю ничего. Но! Зачем? Почему? Не знаю...

Ну ладно. А я сам-то почему занимаюсь работой этой? Уж себя-то я могу понять?

Я смотрю вперед и вижу бесконечный солончак, блестящий в лучах заваливающегося солнца.

А, к черту! Спать охота. С ног бы не свалиться, пока обратно бреду.

Другие работы автора:
0
48
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...
Дарья Сорокина №1

Другие публикации

Бред
Renko 19 минут назад 0
Ярослав.
Буэнос 34 минуты назад 0