В это трудно поверить, но надо признаться. Глава 1.

Автор:
Алексей Алексеев
В это трудно поверить, но надо признаться. Глава 1.
Аннотация:
Инфантилизм
Текст:

Что?

Темно. Страшно.

Что? Где я?

В темноте пьяно кружат расплывчатые вспышки. Звезды... Такие большие? Каждая – на половину неба? Фонари... Наверное, фонари... Где-то там, где-то дальше по улице... И больше ничего.

Дыхание почему-то бередит нос. Дыхание не уходит далеко, оно сразу же оседает на щеках и губах, горячо.

Горячо. Больно.

Огонь то наплывает на онемевшее лицо, то отступает... Нет. Не отступает. Лицо набухает жаром, кажется, плавится и разваливается. Все лицо дергается и заходится нарывом.

Жесткий холодный асфальт обжигает щеку. Давит на висок. Наждаком дерет кожу. Щиплет разбухшие губы. Как будто бы хочет протиснуться внутрь головы, прочесав ее насквозь.

Мокро. Душно.

В горле бурлит. Хриплая медь липко пузырится на сухих губах. Заходящийся сип клокочет в носу, лопается, струйками стекает вниз. С волос течет по лбу, со лба заливается в глаза.

Мягко. Липко.

Под ладонью нет ни щек, ни носа. Ладонь чувствует только вязкую гущу. Пальцы погружаются в нее, как в тесто. Пальцы тонут и липнут в ней.

Открыть глаза тяжело. Веки склеились из-за густой дряни.

Красно.

В отголоске фонарных огней дрожащая рука горит красным. С нее капает. Капли разбиваются об асфальт. Неслышно.

В голове – только нарастающий звон.

Рука медленно заваливается.

Рука тухнет.

И звезды-фонари тоже тухнут.

Все тухнет.

***

По плоскому распыленно-голубому небу с какой-то по-математически постоянной скоростью ползет ровнехонько слева направо облако. В форме облака явно угадывается улыбающаяся собачья морда. Она смешная, так что и я не удерживаюсь от улыбки.

Хорошие здесь облака. Густые, какие-то отожрато жирные, пухлые, как овцы. И белые до боли в глазах.

И преисполненные смыслом. У каждого облака – своя форма, устоявшаяся и нерушимая. Этим они мне больше всего и нравятся – монолитностью своей, наполнением. Они не разваливаются из-за ветра, не растрепываются о небесный свод. Будто бы клеем смочены.

Облака абсолютно неестественны. Это в них и хорошо – таких идеальных облаков существовать не может. А они существуют.

А я?

Мне кажется, я совсем не дышу.

Я только вижу и слышу. Все.

Это все мои чувства. Я вижу белый пляж и слышу шелест песчинок, но не чувствую их рассыпчатости под ногами. Я вижу синющее море и слышу ленивые накаты волн, но не могу уловить солоноватый морской запах. Даже ковыряя собственноручно сорванной веточкой песок, я чувствую себя чем-то средним между зрителем и декорацией. Вроде как я здесь, но ни на что не влияю. «Здесь» на меня тоже не влияет.

Это знакомое чувство, очень знакомое, и мне сейчас было бы очень грустно, но все вокруг чувствует то же самое, что и я. Раньше такого не было. Раньше лишним и необязательным был только я.

Я точно знаю, что дует ветерок, но не могу не найти ни одного подтверждения этому. Песок не ползает, деревья не качают ветвями. Все кажется сплошным пластиком и папье-маше.

Ничто не влияет ни на что, вот в чем весь смысл. Ветер дует, а облака плывут, но это абсолютно независимые явления. Здесь все само по себе, что гармонирует с моим настроением. Намного приятнее быть одиноким, когда все вокруг одинокое.

Я иду по песку, но песок не осыпается. Кусты выглядят одинаково со всех сторон. Я подозреваю, что они плоские. К тому же они, как и все остальное, слишком яркие, почти ядовитые. Будто бы нарисованные фломастерами.

Что-то вроде сцены без актеров.

Только я шляюсь туда-сюда, как неприкаянный куроко.

Куроко хорошо – его не видят, а не не замечают. Куроко может спокойно заниматься своим делом, пока актеры занимаются своим.

Я стараюсь стать самодостаточным и абстрагироваться, по возможности – и от самого себя, а это по-театральному неестественное мироощущение мне помогает.

Я не хочу ни есть, ни пить, и, честно говоря, я даже не уверен, что еще управляю своим телом. Когда я видел его в последний раз, оно показалось мне таким чужим и неестественным, что, будь оно все еще моим, его непременно вырвало бы. Оно кое-как справлялось с подкашивающимися ногами и хлопало себя руками по ляжкам, как тюлень под током. С тех пор я стараюсь больше не смотреть на себя, предпочитая отождествлять себя только с головой. Пока что роль чончона дается мне неплохо. Телу в этом тоже должен быть толк: чтобы его не замечать, мне приходится постоянно держать осанку. Так что, полагаю, мы с ним в расчете.

Сейчас я обвыкся, но поначалу это было довольно интересное состояние. Отстраненность, доведенная до бестелесности. Надеюсь, скоро я достигну абсолюта – отброшу и зрение со слухом и умещу все сознание в геометрическую точку. Учитывая незыблемость окружающего мира, это единственное возможное развитие ситуации. И я решил принимать это развитие с самурайским смирением.

Черт, я этого хочу! Для меня это самая удобная тропинка.

Единственное, обо что я постоянно запинаюсь на пути к своей самоуничтожительной нирване – вопрос: я что, действительно влачил настолько ущербное существование, что сжатие в точку и полный коллапс стали моей истинной целью?

Неужели все было настолько плохо, что я хочу исчезнуть?

Сы-ы-ы-ына-а-а-а...

Ах. Да. Точно.

Да, настолько плохо.

Вот так всегда.

Ты пытаешься умереть и исчезнуть, оставив после себя только каменную статую как вечный укор тем, кто тебя доставал, а они приходят и все портят.

Только ты приводишь себя в порядок и успокаиваешься, как тебя снова доводят до срыва.

Только ты начинаешь ровно дышать, как тебя снова бьют под дых.

Только успеешь убедить себя в том, что в следующий раз ты будешь держаться достойно, наступает следующий раз.

Сы-ы-ына-а... – нараспев стонет мать из-за облака в форме золотой рыбки с шикарным хвостом, и ее голос густым эхом заполняет собой весь мир.

Возможно, именно из-за вот этих вот навязчивых отголосков жизни я еще не стал просветленным. Ну да, а из-за чего же еще? Как можно постичь собственную пустоту, когда в нее постоянно вмешиваются?

Это обратная сторона той загадки, про упавшее в лесу дерево. Может ли исчезнуть человек, если он постоянно находится у кого-то на виду? Конечно, может, если на него не обращают внимания, но вся ирония в том, что провалиться сквозь землю хочется как раз тогда, когда внимания этого становится чересчур много.

Мать еще достаточно далеко. Пока что я вижу только ее силуэт, приближающийся из синевы за горизонтом, – тонкие и многочленистые, как у насекомых, нитки-ноги, тянущиеся откуда-то из-под морской поверхности и до самого неба, на которых – маленькая толстенькая груша-тело с огромной головой, торчащей на коротковатом и толстеньком обрубке шеи. Рук нет, вместо них – растущие сразу же из боков пальцы, свисающие до самой воды, такие же длинные и тонкие, как и ноги. Если бы я не знал, что отростки по бокам – это пальцы, я бы думал, что это что-то наподобие остовов испепеленных крыльев, как у падшего ангела. Материн силуэт похож на огромного паука, идущего, покачиваясь, на одной паре лап. Огромный паук, которого нарисовал Дали.

Это довольно странно, на мой взгляд. При всех моих попытках абстрагироваться и замкнуться, причем попытках, как мне кажется, вполне успешных, моя жизнь все чаще пробивается сюда, причем самыми отталкивающими своими сторонами, принимающими самые сюрреалистичные формы.

Они будто бы пытаются помешать мне. Каждый раз, когда мне кажется, что я на шаг дальше от жизни, она настигает меня и нагло лезет в мое восприятие. Не хочет расставаться, что ли...

А почему? Я ведь никогда и никому не был нужен, в этом и заключалась вся суть моего существования. В придаточном болтании пятой ноги на козлиной, извините, жопе. И только я смог это принять, только я решил, что раз уж я никому не нужен, то и мне никто не вперся, только я осознал всю мудрость этого подхода и начал идти к просветлению...

Сы-ы-ына-а-а!..

Ну вот что, что ты скулишь, мама? Сколько можно? С каких это пор я вдруг стал таким важным, что нужно было переться сюда через целый океан? Ноги-то, поди, все устали, вон какие тоненькие...

Мать уже подошла достаточно близко, чтобы можно было разглядеть ее глаза – горящие прожектора, рыщущие по моему берегу. Скоро она сможет достать ими меня.

Я не хочу знать, что тогда будет, надо уходить.

С раздраженным вздохом я встаю с песка и отворачиваюсь от моря. Мой остров совсем небольшой, но на нем есть все, что мне нужно – глубокая темная пещера.

По тому, как раскачивается в воздухе моя летающая голова, я понимаю, что ногам ужасно неудобно идти по песку. Ну и черт с ними, скоро не будет у меня никаких ног. И вообще ничего не будет.

Надеюсь.

Вот сволочи же. Ведь специально вклиниваются сюда, провоцируют меня на раздражение, на злобу, чтобы я чувствовал что-то, материализовался, крепчал во плоти. Чтобы меня было проще поймать.

И ведь все чаще и чаще, все чаще и чаще...

Будто бы грань постепенно рассыпается.

Думаю, это значит, что мне нужно спешить.

***

Мой остров совсем небольшой, но на нем достаточно места, чтобы заплутать. Этому особенно способствуют джунгли. Спутанный в кромешный бардак клубок стволов и лиан. Если бы мне дали назвать этот остров, я бы дал ему гордое имя «лобка из восьмидесятых». «Панковский лобок из восьмидесятых», учитывая цветовую палитру. Сочно-зеленые, ядовито-кислотные джунгли ближе к берегу. Пастельно-мягкие для глаза прохладные тени джунглей подальше. Темные, почти бурые джунгли в чаще. Проваливающиеся в холодную темноту джунгли в глубине острова.

Уже почти у края чащи я останавливаюсь, услышав тяжелое дыхание. Должно быть, мое, хоть я и не чувствую раскаленных легких.

Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на мать.

Ее грушевидное тело качается почти у меня над головой, мотая из стороны в сторону яркими световыми лучами глаз-прожекторов.

В груди екает. Странно, это я почувствовал. Еще один шаг назад к материальности.

Этого не должно было быть. Она никогда не заходила так далеко. Мне всегда было достаточно спрятаться за каким-нибудь кренящимся деревом, чтобы избежать ее внимания. Обычно она шаталась в море где-то у самого горизонта с самым растерянным видом. Сейчас же она уверенно идет прямо по пятам.

Ее горящий взор скользит по растительности моего острова. Я вижу, как под ним жухнут и морщатся широкие налитые листья. Как сохнет и лопается кора на деревьях. Как они горбятся и осыпаются. Как этот невидимый лесной пожар подбирается ко мне.

Я протискиваюсь сквозь плотно сомкнутую листву и ныряю в душный мрак густого леса.

Я несусь, что есть сил, убегаю, от реальности так, как всегда это делал.

***

Мое появление здесь – это первый и самый главный шаг на пути к самоколлапсированию. Мое перевоплощение в самом себе.

Думаю, в этом нет ничего удивительного. У каждого есть такое место где-то на границе сознательного и бессознательного. Куда ты уходишь, когда тебе страшно, больно, грустно или скучно. Где ты прячешься от учителей, родителей, хулиганов, насмешников, соседей, начальников или с кем ты там не можешь справиться, трусливый слабак. Где отдыхаешь от обязанностей, ответственности, рутины и, самое главное, остаешься наедине с собой. Хотя бы на секунду.

Объемные фотообои на изнанке век.

Призрачный мираж за окном.

Рисунок теней на потолке.

Мне просто повезло лично оказаться в своем убежище. Не уверен, что так можно сказать, но «во плоти».

Я просто проснулся на своем насыщенном цветами нереалистичном до искусственности острове, отрезанном от внешнего мира.

И я был счастлив!

Не знаю, сколько времени я здесь провел, но мне и в голову не приходило покинуть свою отчужденную зону комфорта. Свой выдуманный, построенный из подушек и одеял форт. Свой любительский театр одного актера, который сам же себе и режиссер, с картонными декорациями и пластиковыми пальмами.

Кстати, на всякий случай, – все, что я говорю, это не шизофазия и не пьяный бред. Просто я сам до сих пор не понимаю, что здесь происходит. Как я здесь очутился? Что это вообще за место? Почему моя мать выглядит, как огромный паук, ползающий по небу?

Но, честно говоря, мне плевать. Я не собираюсь в этом разбираться. Смысл в том, что мне здесь хорошо. Намного лучше, чем где бы то ни было.

И мне совсем не нравится, что прямо сейчас мой уютный зацикленный на мне мирок трещит по швам.

***

Я чувствую этот остров, как самого себя, и сейчас мне невыносимо больно. Такое чувство, будто мой мозг заарканили лассо из колючей проволоки и теперь тянут наружу через глаза. А проволока трется о кости глазниц и цепляется за веки. Будто бы мои внутренности залили кислотой и теперь взбивают соломинкой.

Сы-ына-а... – плаксивые стенания матери тошнотворно вибрируют у меня в кишках.

Вот поэтому я здесь и оказался. Потому что вне этого мира я – отстойная соска, боящаяся мамочки до дрожи в желудке. Безвольная тряпка, трясущаяся от одного взгляда папаши. Набитая кукла, которой другие ребятишки могут вертеть и так и сяк. Доска для дартса, излюбленной игры моих друзей и товарищей.

Я здесь оказался, потому что там мне постоянно об этом напоминали.

Я хочу исчезнуть, потому что просто так я этого не забуду.

Я этого стыжусь, очень стыжусь, но я всегда хотел свернуться калачиком, обнять коленочки и заплакать, как девочка, уткнувшись носиком в подушечку с рюшечками. Да, мне самому от этого противно, но мне нужно было оторвать влажное лицо от мягкого и теплого и обнаружить себя под голубым небом с облаками-животными.

Да, мне самому тошно, но ничего другого для себя я не мог представить.

И вот этим самым я и занимался здесь. И был счастлив.

Иногда я смотрел на проходящую по горизонту мать или на камнем лежащего на какой-нибудь полянке недвижимого истукана-отца, и они только напоминали мне, что здесь я свободен от них.

Ах да, и от самого себя.

А теперь все крутится и шумит, очевидно, смываемое в метафорический унитаз, в котором утонула уже не одна человеческая надежда.

Я все-таки попал под прожекторы матери. Они отыскали меня даже сквозь плотный лиственный потолок. Мать вдалбливает в меня ощущения. Ее взгляд гулко жужжит внутри, заставляет меня почувствовать каждую лопающуюся клеточку тела. Уставшего и разбитого тела, которое горбится и подкашивается. Мне тяжело. Мне на шею будто бы взгромоздилась чья-то жирная туша. Теперь каждый шаг дается с трудом – земля неровная, мелкие камни врезаются в стопы, ветви лезут в лицо и не дают пройти. Теперь я чувствую и свои раскаленные легкие, и комковатый воздух, распирающий горло.

Мать уже сгибается надо мной. Я это чувствую. Осколки ее взгляда падают на землю через просветы в кронах деревьев. Ее пальцы впились в джунгли и снуют вокруг, как многосуставчатые змеи, обвивая стволы и шелестя листвой. Они ползут за мной, беспардонно сгребают ветки, сжимают их, и каждый ломающийся сучок отдается выстрелом у меня в голове.

Я чувствую свои уставшие ноги, бегущие, запинающиеся и скачущие, наливающиеся свинцом. Чувствую свои руки, рассекающие воздух перед лицом. Чувствую свою спину, ходящую ходуном под влажной, потной кожей. Чувствую свои переваливающиеся с боку на бок и булькающие требуха. Чувствую трясущуюся звенящую голову и плещущиеся от тряски мозги. Чувствую слепнущие от давления глаза.

Я чувствую себя. Как это возможно? Я думал, что здесь я не больше чем собственная идея.

Еще немного – и она доберется до меня. Это самое противное ощущение – липкая дрожь на мокрой спине. Щекотка на шее – волоски, дыбящиеся от ожидания прикосновения.

Но мне осталось всего ничего. Я это точно знаю. Впереди уже видны просветы – скоро чаща кончится, и я выйду на поляну. А там – два шага до пещеры.

Я до меди на зубах прикусываю губу и толкаю себя вперед.

Проносящаяся мимо зелень смешивается в блевотную гущу панической скорости и истеричных усилий, тонкие ветки секут по щекам, лбу, носу. Лес размывается в растительный туннель.

Сердце наваливается и давит на ребра, как задыхающийся кит, помирающий, в птичьей клетке.

На спину сыплются мурашки – кажется, сейчас ее пальцы схватят меня. Неосознанно я пытаюсь сжаться.

Но деревья нехотя расступаются передо мной, размыкают ветви. Свет в конце туннеля становится проходом в картину – я уже вижу клочок чистого неба над моей поляной и лениво покачивающуюся траву.

Последние шаги – словно показ новой модели испанских сапожков на подиуме из раскаленных углей.

И все-таки я доталкиваю себя до конца, продираюсь через заросли и вываливаюсь из джунглей, как из душного кожаного мешка.

Дышать становится легче. Надо мной простирается огромное море небесной лазури в облачных барашках.

Отсюда уже виден вход в пещеру.

Он завален огромным замшелым камнем.

***

Пещера.

Мне больше некуда идти. И никогда не было.

Только забиться куда-нибудь в темноту, сжаться, закрыть глаза и заткнуть уши. Превратиться в маленький мокрый комок и представлять, что нет ничего, кроме меня. Или представлять, что нет меня самого.

Второе даже лучше. Гуманнее.

Лучше умереть в одиночку, как больной пес. И оставить других в живых в приступе мелочного от своей безысходности милосердия, которое все же греет душу.

«Я буду распят за ваши грехи».

Акт терроризма, в котором единственная жертва – это я сам.

Для таких ничтожеств, как я, жалость к себе – самый простой способ почувствовать себя героем. Фантазия мученичества. Отдых от бесконечного терпения. В собственной утробе. Так рождаются современные святые – незаметно и самоотверженно.

Я сам скидываю себя в темное чрево, а потом сам же смотрю, как темнота расцветает неоновыми красками.

Я прекрасно понимаю, что есть куча людей, которым приходится намного хуже меня. Причем я говорю даже не о больных раком, с остекленевшими глазами закусывающие уголок подушки, чтобы не закричать от боли внутри. Не об инвалидах, расчесывающих культи, из которых растут фантомные конечности. Не о голодных неграх, похожих из-за раздувшегося живота на застрявший под батареей воздушный шарик. Я говорю о самых обычных людях с самыми обычными проблемами. Но от осознания мизерности своих проблем становится только хуже. Насколько я маленький и слабый, если по методу страуса прячусь от того, чего другие, нормальные, люди даже за легкое неудобство не считают. Если я не могу справиться с препятствием, которое для других, взрослых, людей сопоставимо с завязыванием шнурков или бритьем. Из-за этого я чувствую себя ребенком, запутавшимся в своих колготах. Который, к тому же, понимает, что за эти колготки другие детишки в садике будут его дразнить.

И вот этому ребенку уже некуда деваться.

На стенах моей пещеры растут флюоресцирующие растения. Их мягкий холодный свет превращает ее в иллюзию сна. Психоделический туннель в уютные глубины, куда голоса с поверхности доносятся лишь приглушенным эхом.

Зачем я вообще ее покидал?

Нужно было идти глубже.

Внутрь.

На самое дно.

***

– Уходи! – мой истеричный голос дребезжит, как консервная банка. – Сваливай!

Мягкий мох на спине камня пружинит под моими кулаками.

– Почему именно сейчас! – мне обидно до слез. Как всегда. – Сволочь!

Что, я зря бежал через весь остров? Зря выплевывал свои легкие? Такое чувство, будто, идя первым в гонке, запнулся уже перед самым финишем. Я почти вижу ноги пробегающих мимо спортсменов. Облом.

– Да давай, ну! Пожалуйста!

Отец даже не думает подвинуться и пропустить меня. Отца просто так не сдвинуть. Отец – настоящий мастодонт. Стоит до конца, как вкопанный. Как памятник давно развеянному праху.

Прямо у меня на пути.

Как это символично. До боли знакомая ситуация.

Кулаки уже гудят от боли. Это бесполезно.

Сы-ын-н... – могу поспорить, я слышал в ее голосе ехидные нотки.

Я оборачиваюсь.

Свет протыкает зрачки. Голова матери горит, как солнце, освещая собой весь мир. Она раскачивается, с гротескным комизмом задирает к небу тонкие ноги, переступая через деревья. Ее тело пробивает облака, оставляя от них только бесформенные взвеси.

Все горит.

За спиной матери поднимается огромный черный столб дыма, смешивающийся с небесами, окрашивающий их в мутно-серый цвет. Я вижу, как листья на деревьях желтеют, скручиваются и тлеют. Я вижу, как кроны пеплом уносятся вверх.

Все рушится.

Все мое нутро дрожит и заходится, в голове звенит и брякает.

Я чувствую этот остров, как самого себя, и, кажется, я умираю.

Все краски моего мира выгорают и шелушатся, как старая штукатурка, опадают и оставляют на своем месте только ослепительную белизну.

Я снова берусь за попытки достучаться до старого замшелого камня.

Иссохшая от жара трава позади меня шелестит и волнуется. В ней извиваются пальцы. Они буравят землю и вгрызаются в нее, как корни. Копошатся в ней, как черви. Они тянутся ко мне, я это знаю.

Мой мозг горит.

Мне нужна моя темнота.

– Мне нужно! Пусти! Пусти! – я снова стучу по отцу.

Шелест приближается. Я чувствую сухое тепло ее кожи на ногах. Пальцы хватают меня за щиколотки. Ползут по мне и сжимают меня мертвой хваткой. Лезут выше. Длинные ногти уже царапают мою спину, цепляются за мою кожу, чтобы подниматься по мне. Пальцы сковывают мои движения, и я больше не стучу по камню – только бессильно хлопаю его.

– Тварь! Сука! Мразь! – каждое слово бьет и по мне. В конце концов, я не сволочь. Я просто загнан. – Пусти! Пусти! Пусти!

Я ловлю себя на том, что абстрагируюсь от собственной иллюзии. Все вокруг становится чем-то глухим и далеким. Свет сквозь запотевшее окно и звук сквозь вату.

Я слышу какое-то недовольное бурчание. Кажется, я его, наконец-то, задел.

Камень вздрагивает и шевелит мхом. Медленно он поднимается...

Пальцы ломают мою волю, все мои усилия. Они сжимают меня и тянут вниз, пытаются свалить на колени. Пальцы сдавливают горло так, что я не могу даже вздохнуть.

...медленно он поднимается надо мной, как огромное надгробие. Махина закрывает собой все небо. Замерев в пиковой точке своего пробуждения, камень пару секунд смотрит свысока и начинает заваливаться. Прямо на меня.

Это тоже символично, но мне уже все равно. Меня либо задушит, либо раздавит.

Я не испытываю страха. Только желание поскорее перелистнуть страницу. Болезненный интерес, оторванный от происходящего. Желание зрителя поскорее узнать, что будет дальше.

Интересно, что будет после моей смерти?

Пробуждение или новый виток вечного сна?

Меня покрывает тень от наваливающегося отца, обдувает затхлая прохлада. Словно на меня обрушивается потолок старинного храма. Сейчас он придавит меня. Вдавит в землю. И там я задохнусь. Под развалинами.

А может, падение в темноту или свет в конце туннеля?

Я уже чувствую запах мха и готовлюсь принять всю тяжесть отца, но материны пальцы сдавливают меня, дергают за живот и отрывают от земли.

Ощущение, как на аттракционах – чувство полета и кишков, оставшихся далеко внизу.

Там же внизу я слышу глухой удар камня о землю.

Наверное, мне повезло.

Пальцы снуют вокруг меня паучьими лапами.

Свет нестерпимо прорезается сквозь веки и вгрызается в мозг. Но я стараюсь не закрывать глаз. Мне интересно, как же выглядит эта подсознательная пародия на мою мать вблизи.

Она приближается ко мне. Вернее, подносит меня все ближе к себе.

Серое обрюзгшее жирное тело-груша, пирамида из складок и обвислостей, с отвисшими болтающимися грудями. Пылающая огненная голова. И все.

Мне противно.

Груди, размашисто болтающиеся из стороны в сторону при каждом движении матери, как уши веселого спаниеля, приближаются. Я вижу набухшие круглые соски в мелких морщинках. Их грязно-розовые цвет резко выделяется на серой морщинистой коже.

И теперь мне становится страшно. Теперь сон все-таки выливается в кошмар.

Я, кажется, знаю, что она делает. Она хочет удушить меня собой, похоронить между своих сисек. Смерть затисканного младенца.

Ну, и какая разница, где задохнуться? Под недвижимой и холодной глыбой отца или в горячих и липких объятиях матери? В любом случае, последние вздохи будут одинаковыми – затхлыми и пыльными.

Я уже ощущаю этот запах. Я уже погружаюсь в удушливый жар. Свет уходит, остается только вонючая темнота, плотная, как ее серая кожа.

Идеальные условия для пробирочных зародышей и личинок каких-нибудь сороконожек. Я пытался избежать их, изо всех сил пытался.

Ну да, поэтому я здесь.

И все-таки...

Идеальные условия такие теплые и комфортные. В них не надо думать... Не надо мучиться... Не надо терзаться и самокопаться... Не надо жить...

Размеренное покачивание в мамкиных объятиях убаюкивает.

Сон разума порождает теплоту и спокойствие.

Просто бурчи себе под нос. Пускай пузырики и хлюпай слюнкой.

Я проваливаюсь в теплоту.

***

Полусон. В темноте все чувства приглушаются. Все эмоции атрофируются. Все воспринимается через дрему. Отстраненно. Отдаленно. Только мистичные образы и потусторонние звуки.

В уютной темноте кружат белесые водянистые фигуры. Они мягко светятся. Расфокусированные ангелы говорят что-то мне. Обо мне. Я не могу разобрать слова, слышу только приглушенные голоса.

Темнота дрожит.

Один из ангелов, со съехавшим на лицо нимбом, подплывает ближе ко мне, почти вплотную. Он внимательно смотрит мне в глаза. Я не могу разобрать его лицо, потому что темнота дрожит.

Туманные фигуры растрясаются, смешиваются с темнотой.

Темнота дрожит все сильнее.

Тряска постепенно стирает ангелов, не оставляя от них даже дымчатых разводов.

Зато возвращаются ощущения.

Непонимание.

Что?

Страх.

Ощущение медленно вытягиваемых из живота холодных кишков.

Чувство полета, обдающее лицо прохладой.

Удар.

Резкая остановка.

Всплеск внутренностей.

Боль.

Что-то сухое и жесткое колет лицо.

Яркий свет резко пробивается сквозь веки, не оставляя от темноты даже липких пятен.

Я лежу на спине. Спина ноет. Тело ощущается как кусок мяса, насаженный на арматурину.

Сухая и жесткая трава колет лицо.

Постепенно сквозь белый шум и черные мурашки проступает мир. Мир трясется и дребезжит. Миру больно, он расползается по швам.

Дикий рев заглушает вой горящего леса.

Думаю, это отец.

Я открываю глаза. Небо растрескалось. По нему проходят широкие разломы, в которых вихрится абсолютная бесцветная пустота. Она пролезает сюда, карабкаясь вниз по столбам дыма, волнующимся над джунглями. Она стирает и засасывает в себя все то, что я строил годами самокопания и самоуничижения.

У меня осталось совсем мало времени.

Я отрываю спину от земли, сажусь. В голове стреляет. Глаза на секунду заплывают яркой белизной. Я делаю короткую передышку.

Да, точно, ревет отец.

Проморгавшись, я вижу его, обвитого конечностями матери. Он стоит на двух ножках – коротеньких приземистых столбиках, покрытых каменной корой, а мох на его спине горит. Мать облепляет, ползает по нему пальцами, как осьминог.

Забавно, я еще ни разу не видел, как отец стоит на двух ногах. Оказывается, что его нижняя часть – дно – плоская, из нее выпирают только лицо и живот. Лицо сейчас скорченно гримасой ярости, изо рта летит слюна, а живот, огромный упругий мешок, колышется и подпрыгивает. Отец пытается ухватить мать за пальцы своими ручонками – такими же короткими, как и ноги, завалить ее и задавить своим телом. Она, в свою очередь, очевидно, пытается придушить его. Или просто удержать, пока он не сгорит.

Что это они сцепились?

Видимо, разрушая мой остров, мать подпалила и отца.

Это, наверное, тоже должно быть символичным.

Но мне некогда искать подтексты.

***

Отголоски грядущей катастрофы сотрясают пещеру.

Она – моя утроба. Моя собственная, а не материнская. Не тесный и темный кожаный мешок, а бесконечно яркий космос, уместившийся в бутылке Клейна, в которой я мариновался и пропитывался собственным соком мыслей и чувств.

Это как есть суп, сваренный из тебя же.

В таком аспекте все происходящее безмерно похоже на аборт. Дикое насильственное принуждение к холоду и смерти, исполненное прокаленной вешалкой.

Стены, покрытые призрачно светящимися грибком и плесенью и пульсирующим всеми цветами кристаллом, шатаются, ходят из стороны в сторону, оставляя в воздухе расплывчатые следы своего мерцания, из-за чего кажется, что все пространство туннеля сияет кислотным неоном.

Обвал души в длительной выдержке.

С потолка сыпется каменное крошево.

Пещера – это ось моего мира. Если она разломится, то настанет конец меня.

Я зашел уже достаточно глубоко, но так и не достиг дзенской тишины. Даже сюда с поверхности корчащегося в огне острова добираются крики, вой пожара, грохот валящихся деревьев, треск горящей травы и назойливый металлический стрекот. Стон расходящихся небес заглушает гулкое эхо моих шагов.

Какофония меня настигает, все громче и громче, так что я несусь к сердцу пещеры в размытом от скорости неоновом потоке. Цветовой спектр каменной кишки смешивается в психоделичный калейдоскоп.

Куда я бегу?

К озеру.

Зачем?

Чтобы окончательно раствориться в себе.

Чтобы одинокая мысль, блуждающая во Вселенной, наконец-то уничтожила все и обрекла себя на вечный полет сквозь пустоту.

Я этого боюсь. Кто не боится?

Ах да, озеро... Подземное озеро в моей пещере. Оно красивое.

Озеро – это компрессия моей пещеры. Да и всего моего острова. Огромная – такая, что не видно другого берега, – радужная лужа, вся будто бы в бензиновых разводах. Оно бурлит цветами, ими же вихрится, мешается само в себе, вспучивается и плюется. Ему никогда нет покоя. Оно словно пытается выползти из самого себя и затопить все вокруг. Утопить все вокруг и похоронить все на веки вечные. Накрыть своим плотным одеялом и придушить.

Озеро – это бездна. Озеро бездонно и это пугает меня самого. Думаю, поэтому я и покидал пещеру. Поэтому я не мог находиться там слишком долго. Потому что, в конечном итоге, никому не хочется встретиться с настоящим собой. Потому что я – это только образ, моя собственная проекция в объективность. Даже мои фантазии – это я, каким бы я хотел себя видеть, но все мои желания продавлены через призму окружающей действительности. Но где-то там, глубоко под извилинами есть и другой я. Самый настоящий. Сама суть, само существо. Дистиллированная идея. Хищная природа.

Озеро – это кривое зеркало, отражающее совсем не то, что мне хотелось бы видеть.

Но сейчас оно – мой единственный шанс остаться собой. Не выродиться снова в прозрачную голограмму. Не смешать себя с чужими образами меня.

Лучше стать абсолютной экзистенцией, замкнутой на себе идеей.

Металлический лязг все отчетливее выделяется из общего шума. Я уже могу различить в нем ехидную ухмылку и насмешливое улюлюканье. Это стрекочут крылья саранчи и бряцают ее железные острые зубы. Каждая ухмылка готова в любой момент обернуться оскалом и укусить за самое больное. Оторвать от меня шмат мяса и, радостно шипя, ускакать.

Я даже не хочу размышлять, какую часть моей противной мне жизни они олицетворяют. В конце концов, все оно одинаково. Все мое окружение было просто размазанной по мне однородной массой едкой кислоты, прожигающей до нутра, до самого скелета, только затем, чтобы выставить меня голым на посмешище. А потом притянуть к себе, похлопать по плечу и пожалеть еще больнее, сказав: «Вот видишь. Мы же тебе говорили».

Не удивлюсь, если сейчас мне перегородит дорогу Вера. А что, раз уж сегодня меня решило пырнуть каждое жало. Раз уж всей своре вдруг приспичило перевернуть мою лодку, а потом «спасти» и взять под свое крылышко. Прижать поближе к сердцу, чтобы не уходил далеко и не желал странного. Я вижу их насквозь.

Интересно, в какой форме она проявится здесь? Подозреваю, что в ней будет что-то кошачье. Грациозная милаха с большими блестящими глазами и острыми когтями наготове. Ненавижу кошек. Подлые твари.

***

Вера не появилась. Наверное, она все-таки смешалась с толпой острозубой саранчи. Плевать... Они меня уже не догнали. Туча саранчи сдалась и отстала от меня, видимо, заблудившись где-то в пещере.

Это интересно: пещера представляется длинным прямым коридором только мне. Для остальных это лабиринт. Я уже не раз в этом убеждался. Любой другой здесь ногу сломит. Хоть черт, хоть сам Дьявол. И уж тем более люди.

Я стою, задыхаясь от бредового марафона, но не чувствуя своего надрывного дыхания, и смотрю на трепещущую простыню озера. Оно наваливается на камни под моими ногами, тянется к моим ногам и пытается похотливо облизнуть их. Оно хочет слиться со мной воедино и в экстазе стонать и сипеть, задыхаясь, гортанно мычать и захлебываться в чувстве собственной завершенности. Оно пучится и пышет томным нетерпением.

Я чувствую, что ему меня не хватало, как последнего кусочка пазла. И это взаимно.

Вихрящаяся бездна закручивается в потусторонние, но такие естественные спирали и складывается в непознанные, но знакомые до боли фракталы, гипнотизирует и манит в себя. На меня накатывает теплое ощущение родства. Вот оно. Вот он я. Глядя на эту клокочущую глубину, я умиляюсь. Мне становится удивительно легко, от меня будто бы отваливается слой за слоем груда ненужных нагромождений. Наконец-то. Родное. Теперь я могу быть самим собой. До конца и самозабвенно.

Я глубоко вдыхаю, распрямляю спину, приседаю немного, чтобы сразу же нырнуть поглубже... Потом усмехаюсь и выдыхаю весь воздух, что есть у меня в легких.

Чтобы вдохнуть уже там.

По ту сторону зеркала.

***

Взбулькнув, поверхность озера прорвалась, и я безмятежно взвесился в буре цветов, которые никогда не видел. Которые я даже представить себе не мог.

Меня наполняют сразу тысячи мелодий. Одни из них лениво убаюкивают, от них в голове становится пусто и тепло. Другие раздражают и заставляют каждую мышцу дрожать, от них сводит зубы и заходится сердце.

Но я не чувствую ни головы, ни зубов, ни сердца.

Я растворяюсь. Мое тело смешивается с цветами, расплывается по всему объему озера. Я наполняю его, а оно пожирает меня. Обсасывает, переваривает и растаскивает, растягивает вокруг.

Мое сознание само распадается на ноты и вклинивается стразу во все мелодии, дополняя их и возвращая им давно потерянную гармонию.

Я стал последним элементом идеала.

Теперь я могу исчезнуть и появиться в вечности.

Я медленно опускаюсь все глубже и глубже, и от меня ничего не остается.

Цвета.

Мелодии.

Вкусы.

Запахи.

Эмоции.

Все стало таким самодостаточным, но таким гармоничным по отношению друг к другу. Обще целое состоит из другого целого, но нет никаких частей. Есть только одно во многом. И все смешивается. И все перетекает из одного в другое.

Меня уже почти нет.

Есть только одно выбивающееся, неудобное ощущение.

Что-то огромное.

Тяжело ворочается подо мной.

Там, снизу.

Я чувствую потоки.

Оно поднимается.

Оно гулко вздыхает.

Я улыбаюсь.

Какая теперь разница?

Но пока я еще могу.

Я переворачиваюсь.

Я смотрю вниз.

А оттуда всплывает тьма.

Густая.

Пышущая пустотой.

Прожорливая и голодная.

Окаймленная стальными клыками в несколько рядов.

Я смотрю в собственное лицо, разевающее черную пасть, чтобы проглотить меня.

Смотрю в свои глаза и не вижу ничего.

Только пустоту.

Которую я не могу понять.

Которую я не могу принять.

Что-то совсем другое.

Незнакомое.

Чужое.

И я чувствую страх.

Ужас.

Разрывающий внутренности кошмар.

И я кричу.

И крик вырывается изо рта пузырями.

И пузыри всплывают вверх.

А я – нет.

Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...
Светлана Ледовская №2

Другие публикации