На холмах Галлиполи

Автор:
Геннадий Петрович
На холмах Галлиполи
Аннотация:
Что такое Галлиполи? Сейчас это изумрудные склоны, сплошь покрытые алыми маками, а также потрясающий вид на огненный закат над Эгейским морем, от которого захватывает дух и замирает сердце.
Но капитан помнит время, когда все было совсем иначе, время, которое хотелось бы позабыть навсегда: когда берег алел от крови, а земли не было видно под десятками тысяч тел павших солдат. И лишь одно старое обещание заставляет его вновь вернуться сюда - на холмы Галлиполи.
Текст:

Галлипольский полуостров, апрель 1915 г. 

Территории, занятые британской стороной

— Капитан, а помните, как громко пели птицы, когда мы только высадились на этих холмах? Я ещё тогда подумал, что это место просто не может стать Адом на Земле, ведь тут такие птичьи концерты каждое утро! — Томас через силу улыбается. В руках он как всегда теребит цепочку старых отцовских часов, которые таскает с собой повсюду.
Томми – хороший друг, поэтому он в очередной раз пытается отвлечь меня разговором, в то время как моя рука от плеча до локтя пылает огнем. Морфий притупляет боль от осколочного ранения, но для истерзанной души он плохой помощник.
— Да, я помню птиц и маки. Холмы, сплошь покрытые маками, — мои слова совсем не радуют Тома. Наоборот, он виновато опускает голову, сосредоточив свое внимание на цепочке от часов.

Зря, Томми, в моей печали нет твоей вины. Ведь я сам до сих пор, как наяву, слышу это оглушающее пение птиц во время первой нашей высадки на галлипольском полуострове. Знал бы ты, как прекрасно я это помню. Стоит мне прикрыть глаза, я вижу так же и майора Фиппса, который, словно бы от усталости, приваливается к поваленному дереву отдохнуть, а на его песочного цвета рубашке уже расцветают алые «маки» от вражеских пуль.

Моего друга и ассистента, рядового Британских Вооружённых сил, зовут Томас Браун. Вокруг нас только пологий склон холма, усыпанный красными цветами, что на пожухлой от солнца траве больше походят на пятна крови. Будь я поэтом – написал бы пару трагических строк для этой картины. Но я лишь солдат, а за вершиной холма – война.
Себя не вижу смысла представлять – ведь земле ни имя, ни звание не важны: как бы то ни было отныне мое имя, так же, как и имена десятков тысяч британцев, солдат ANZAC, французов и турок, теперь навсегда останется здесь, впитавшись в песок Галлиполи вместе с реками нашей крови.

Сколько нас таких будет – потерянных для родных и забытых потомками?
Сотня тысяч человеческих жизней, потраченных впустую.
Бесчисленное количество разбитых мечтаний юности, как и бесконечное множество невыполненных обещаний…
Тех, кто так и не вернется домой.


***
Конец августа 1915 г.

Британский солдат устоит против кого угодно, только не против Британского министерства обороны.
Джордж Бернард Шоу


Вездесущий ливень заливает глаза, и мне приходится щуриться, чтобы хоть что-то видеть. Капли затекают в нос и становится сложно дышать, я не могу избавиться от привкуса дождевой воды во рту. Небеса исторгают из себя ливневые потоки уже третью неделю кряду – третью неделю с позорного августовского наступления, захлебнувшегося в крови союзников. Вокруг только дождь и грязь: сухие глинистые и каменистые почвы, в которых с таким трудом вырыты окопы, превратились в труднопроходимое месиво.
— Ай! Святое дерьмо! — вскрикивает Стэн и отскакивает в сторону. Он австралиец и оттого совершенно не следит за языком. Однако сейчас даже у него есть причины так говорить. Остальные же парни – кто отводит глаза, кто крестится и просит Господа помиловать их души, а мне даже не нужно оборачиваться, чтобы понять. Когда окопы сильно размывает, то прямо из неукрепленных глиняных стенок вываливаются трупы солдат: британцев, «оззи» и «киви», индийцев, французов и турок. Нам просто негде и некогда их хоронить. И внутри меня уже не осталось места для отвращения, страха или ярости…
Я просто не смотрю.

Ярость…
Когда-то во мне её было так много, что я задыхался.
Она душила меня ночами, когда я вспоминал, как Черчилль обещал легкую победу над турками. Да, в ноябре 1914 они действительно не ожидали атаки союзников и были вооружены лишь старьем. Но затем он благородно дал им целый месяц – и они укрепились, договорились с «джерри». Вот тогда неподготовленными стали уже мы: при высадке более двух тысяч солдат, верных приказу командования, так и не достигли берега, а их мертвые тела на протяжении еще нескольких дней прибивало равнодушными солеными волнами к лагерю на другой части полуострова… В то время как турки, поддерживаемые «джерри», с помощью артиллерии продолжали топить один за другим корабли Его Величества, стоявшие в бухте.

Ненависть и скорбь жгли мою грудь каждый раз, когда я думал об этих двух надутых индюках в адмиралтействе – Черчилле и Кардене: были бы они здесь, вместо того чтобы кричать свои пустые выступления в Парламенте, – и, быть может, Томми, его сослуживцы и даже парни-колонисты сейчас были бы живы! Каждую чертову ночь я проклинал некомпетентное руководство Гамильтона, не сумевшего признаться адмиралтейству и собственному народу в том, что Галлиполи никогда не станет победной страницей в нашей истории на пути в Константинополь.

Да, моя ярость подпитывалась изо дня в день, ибо смерть была повсюду – не только на поле боя. Словно сама турецкая земля желала нашей погибели. Даже Родина, похоже, забыла о нас: недостаточное снабжение из Каира вынуждало солдат страдать от элементарной нехватки продовольствия, амуниции и чистой воды, между тем, медсестрам в полевых госпиталях приходилось перебинтовывать раны уже использованными бинтами…

Впрочем, все это было давно – настолько давно, что уходящий год уже начал казаться мне бесконечной, роковой и непреодолимой вечностью. Сейчас же все, что я вижу, это бесконечный ливень, что вознамерился – как библейский потоп – смыть чужаков с османской земли в пустоту Эгейского моря.
Моя палатка, разбитая на каменистом берегу, нещадно протекает, и от подставленных вокруг ведер буквально не развернуться и одному человеку. Однако все эти неудобства – сущая мелочь: когда-то мы с Томасом теснились в ней вдвоем.

Каждый раз, оставаясь наедине с собой, я вижу только их: распахнутые, как окна пустого дома, глаза мертвого австралийца, ещё минуту назад увлеченно строчащего тупым карандашом письмо домой – и через секунду сраженного пулей снайпера; или те перепуганные лица молодых ребят, посланных в безнадежную и бессмысленную атаку прямиком на турецкие пулеметы и штыки…
Да, юный мистер Браун всегда знал, как спугнуть этот затаившийся в дальнем углу разума тягучий и вязкий ужас. Но Томми больше не было.
Я помню тяжесть его угловатого мальчишечьего тела – подумать только, всего пятьдесят кило – когда нес его от медсанчасти на холмы. Они хоронили всех в братских могилах, а я не мог этого позволить. Ведь я обещал.

«— Капитан, я вот что подумал: чем бы не закончилась эта кампания, давайте пообещаем друг другу, что тот, кто выживет, будет приходить на могилу погибшего и приносить, — Том протянул руку к растущему на холме цветку мака и сорвал его, — да хоть бы и эти чертовы маки!
— Браун, ну это же чушь. Мы оба выживем, и никто никому ничего приносить не будет…
— Ну же, капитан! Пообещайте!»

Я бессильно лежу на чертовом матрасе, как мертвец. Над головой у меня влажный потолок палатки, а перед глазами мятый листок бумаги. На руках ноют мозоли от лопаты, поэтому карандаш в руках дрожит, как у ист-эндского пьяницы. Я плохой поэт, но ничего, кроме этого бесполезного бумагомарательства не может передать мою боль.

И на холмах Галлиполи,
Везде, где ляжет взор,
Горит он - несмываемый
Кровавый ваш позор…

Постыдное поражение, унизительная нищета и безнадежность жалят разум и душу столь же сильно, как и боль от ран жалит тело. Для многих из нас вражеская пулеметная очередь несла - помимо гибели - такое же отчаяние, как и сострадательные крики рядовых турок «Dur!» в августе, когда через каждые десять минут очередной отряд колонистов по команде своих офицеров бросался в атаку, чтобы за считанные секунды умереть, не успевая даже вылезти из окопов… Потому что один некомпетентный командир Средиземноморских экспедиционных сил – Гамильтон – «приказал наступать, невзирая на потери».
От пленных турок в нашем лагере я узнал, что «Dur!» значит «стой». Насколько же бессмысленным был этот приказ «ставленника Китченера», что даже враг призывал нас остановиться...

…В окопах, море и снегу,
На каждом гребаном шагу…

Нам с детства внушали, что каждый из нас должен исполнять свой долг перед Родиной: и каждый из нас давал присягу и клялся отдать все - не считая ран, не жалея жизни, - ради достижения победы над врагами. Но почему тогда все, что я сейчас вижу, это лишь этот чертов дождь, скалистый берег, усыпанный трупами, и не готовых отдать и сантиметра своей земли турок? Да тут уже сам дьявол не разберет, кто же все-таки наш «истинный враг» в этом прогнившем земном Аду: османские «Мехметы» или «Джоны» в нашем собственном Правительстве! Ведь именно оно, а не турки или немцы, приказало Томасу и каждому британскому солдату и колонисту здесь – будь он австралиец, индиец или новозеландец – закончить свой путь на скалах Галлиполи в одной из самых бессмысленных битв за всю историю этой империалистической войны.

…В жару и в дождь,
И в зимний хлад
Не оставляет грязный смрад,
Гниющих трупов по утру,
На каждом гребаном шагу…

С трибун Парламента нас призывали воевать, чтобы выполнить обязательства перед союзниками. На Родине в газетах писали, что мы открываем дорогу на Константинополь для торжества свободы в Османской империи…
Хотите чертову правду? За шесть месяцев своего пребывания на этом полуострове я не видел здесь борьбы за освобождение Константинополя: это турки сражались с захватчиками на своей земле. А за что сражались мы?

…Где на холмах Галлиполи,
В окопах стар и млад,
Познали на своем пути
Кровавый грязный АД…

Вы видели британские газеты?
Одна пустая ложь, где «поражение» заменяется на «успешное продвижение», а потери замалчиваются! А я видел – и не только их. Видел целую армию цензоров Гамильтона, которые читают наши письма домой, одобряют телеграммы и переписывают статьи военных корреспондентов. Почему? Да потому что в своих выступлениях Правительство обещало, что Дарданелльская операция станет «триумфом», монументом могуществу Англии и Антанты, которая позволит молниеносно закончить Великую войну.
Вот только никто не станет расписываться в своих неудачах: когда «могущество» обернулось всего лишь пустым бахвальством, а «триумф» обратился в величайшее фиаско; когда кичащаяся своим превосходством колониальная нация проиграла тем, кого в своих газетах именовала не иначе как «трусливым и отсталым сбродом».

Я уже ни во что не верю. Напиши я сам правду – ту, кровавую и уродливую, с которой любой из нас сталкивается здесь каждый день, с которой каждое утро начинается мой вдох на побережье Дарданелл, – вряд ли это что-то сможет изменить. Да попади мое письмо на стол в дом на Даунинг-стрит – премьер-министру Асквиту лично в руки…
Нет, ничего не поменяется.
Солдаты всё так же будут умирать.


***
Галлипольский полуостров, сентябрь 1915 г.
Территории, занятые турецкой стороной

Gloria fortis miles
(Слава отважным солдатам)
Adversor et admorsus
(Сопротивляться и кусать)


В окопе напряжение настолько велико, что кажется, его можно пощупать рукой. Непрекращающийся грохот выстрелов, превратившийся в бесконечный поток, – когда палит враг, палишь и ты. И когда наступает короткое почти затишье – минутный перерыв, необходимый для перезарядки оружия, – и все в окопе замирают, ждут… и смотрят, как будто прямо на тебя. Но адъютант Салих Бозок знает, что смотрят не на него – на командира Кемаль-пашу. Мустафа Кемаль-паша сосредоточен и серьёзен, но в глазах его верный адъютант читает Веру.

Позади командира стоит совсем ещё молодой знаменосец, судорожно сжимающий обе руки на древке алого, как кровь, знамени со звездой и полумесяцем.
Вот она – кульминация их ожидания, когда все взоры сосредоточены только на одном человеке. Ступив на лестницу, ведущую наверх, на поверхность, Кемаль-паша оборачивается и обращает к солдатам взгляд полный отчаянной решимости. Он не задает своим соотечественникам вопрос – он дает им ответ:
— Солдаты! Братья! Я говорю вам, что линии фронта, которую мы защищаем, не существует: «объект обороны» не просто какая-то территория – это вся наша страна! Поэтому ни одна пядь этой земли не может быть отдана неприятелю, если на ней не будет пролита наша кровь, — Мустафа обводит взглядом солдат, словно стараясь заглянуть в душу каждого. — И потому я не приказываю вам наступать. Я приказываю вам умереть![1]

Турецкие солдаты поднимаются из окопа в атаку вслед за своим командиром. Некоторые – чтобы не вернуться уже никогда. Салих Бозок следует за своим другом и видит, как неприятельская пуля сражает знаменосца, и тот, падая на колени, умирает. Но их знамя не может оставаться лежать на земле, втоптанным врагом в грязь, – его подхватывает бегущий следом боец.
Картина, которая разворачивается перед его взором, чудовищна, ужасна и безрадостна, ибо это картина войны: где только что сидевшие в одном окопе сослуживцы вместе падают наземь сраженные пулями; где рядового, доставшего ручную гранту (которой еще совсем недавно не умел пользоваться ни один турецкий военнослужащий), сражает несколько выстрелов, и, даже умирая, солдат все равно успевает метнуть гранату, чтобы взрывом отобрать жизнь у врага - и объятый огнем противник продолжает бежать лишь затем, чтобы умереть на турецких штыках.

Они были на родной земле, которую поклялись отстоять ценой своей жизни. Отдать последнюю каплю крови, чтобы защитить свои семьи, своих детей и детей их детей. Каждый из них знал, за что он умирает.
И скоро даже англичане, сидящие в своих роскошных и безопасных кабинетах на берегах Туманного Альбиона, поняли, что в Галлиполи сила находится в руках турецкой нации…


***
Галлипольский полуостров, сентябрь 1915 г.
Территории, занятые британской стороной.

— Господи, — шепчет Стэн, и я поворачиваю голову, чтобы посмотреть ему в глаза, — турки никогда не отдадут эту землю. Мы вырыли свои окопы на их гребаном заднем дворе!
И он чертовски прав.
Мы сидим в окопе после отбитой турецкой атаки. Я смотрю на старые часы отца Томми – это все, что решился оставить у себя – смотрю на поцарапанный и затертый циферблат, беспощадно отсчитывающий время под монотонный стук капель.
Зима добьет нас, это точно: холод, болезни, непрекращающиеся дожди и грязь. Среди нас – тысячи раненных, медленно умирающих от заражений, недостатка лекарств и чистой воды. Здесь они все и встретят свой конец – на холмах Галлиполи.
— Боюсь, Стэн, это уже не тот мир, который каждый из нас помнит. Когда-то мне казалось, что у нас всех есть будущее. А сейчас я уже ничего не вижу впереди. Знаешь, говорят, что такова «аллегория нашей жизни»: мир утверждает, что ты получаешь лишь то, что заслужил. Никогда не мог с этим согласиться! — я без понятия, зачем говорю ему все это: он даже не британец – он «оззи» – и не мой друг. Однако я продолжаю:
— Возможно, когда-нибудь какой-то умный историк напишет про то, где мы ошиблись… Вот только я знаю одно: никто из нас этого не заслужил, Стэн. Никто.
Особенно Томми…


***
Галлипольский полуостров, конец ноября 1915 г.

В декабре начнется эвакуация наших войск с полуострова.
Я устал бороться: мое тело все еще отчаянно цепляется за жизнь, но душа… Моя душа похоронена здесь – на холмах Галлиполи вместе с телами тысяч солдат Османской империи и Антанты, проткнутыми штыками винтовок, изрешеченными пулями и изувеченными взрывами ручных гранат. Они заполонили эти холмы, укрыв их, словно погребальным саваном. Погребальным саваном для всего старого мира, который после Галлиполи и других ужасов этой Великой войны уже никогда не станет прежним…

«Есть дороги, по которым не ходят. Есть армии, на которые не нападают. Есть укрепленные города, которые не штурмуют. Есть местности, из-за которых не соперничают. Есть приказы правителя, которые не выполняют» – «Искусство войны», Сюнь-цзы.


***
Галлипольский полуостров, апрель 1919 г.

Холмы на побережье бухты Анзак сплошь покрыты буйной зеленью. Куда ни бросишь взгляд – везде зеленая трава и алые маки. Я поднимаюсь по склону холма наверх, а за спиной огненный закат освещает пропитанную кровью землю. Подъем даётся мне непросто – колет в боку, ещё и раненое плечо разнылось. Но все это ерунда – ведь я пришел сюда исполнить обещание, данное другу: в правой руке у меня зажат букет из душистых кроваво-красных маков, что я несу к безымянной могиле Томми Брауна.

Возле одинокого поваленного дерева я останавливаюсь, чтобы перевести дух. Мой блуждающий взгляд натыкается на скелет, наполовину вросший в землю и покрытый травой. Приходится наклониться, превозмогая усталость и ноющую боль, чтобы разглядеть немецкую винтовку и турецкий дудук…
Да, все они были здесь: мои соотечественники, колонисты, союзники и храбро сражавшиеся за свою землю турки.

Однако я должен продолжить свой путь: там, наверху, меня ждет рукотворная пирамида из булыжников, что я перед эвакуацией сложил для Тома, - ни время, ни люди не посмели разрушить одинокий монумент. Последние несколько шагов даются мне особенно тяжело – вовсе не юный мальчишка Браун должен был лежать под этой грудой камней. Не жалея новых брюк, я опускаюсь прямо на землю, крепко сжимая в руках обещанный некогда букет, а в кармане пиджака мёртвым грузом лежат часы Томми (они встали сразу же по прибытию в Лондон). Сейчас, похоже, настало время вернуть их хозяину.

На песочного цвета камнях могилы Томаса Брауна - как всполохи алого пламени - в лучах заходящего солнца ослепительно сияли маки, а возле них тусклой медью блестели старые часы. 
Впервые за все это время я был по-настоящему спокоен, как будто бы старые раны на моей истерзанной душе начали подживать. Наконец-то всё было так, как и должно быть: война окончена, рядом со мной мой друг, а перед глазами расстилается безмятежная гладь бескрайнего Эгейского моря...

This is not a farewell
Just a goodbye

(Не «прощай», а «до свидания»)

Примечания:

Горацио Герберт Китченер – фельдмаршал, военный министр Великобритании в годы Первой Мировой войны.

У. Черчилль в 1915 г. был первым лордом английского адмиралтейства и одним из инициаторов Дарданелльской операции, однако из-за провала этой операции подал в отставку в ноябре 1915 г. и отправился на Западный Фронт.

Карден – адмирал, разработавший план Дарданелльской операции.

Карта местности
Солдаты ANZAC (Australian and New Zealand Army Corps), Австралийского и новозеландского армейского корпуса.

Англичане называли немцев Jerry (Джерри) - сокращение от German. Австралийцев - Aussie («оззи»), новозеландцев - Kiwi («киви»).

 [1] - в тексте использованы слегка перефразированные оригинальные высказывания Мустафы Кемаль-паши
+3
50
Teo
22:15
Радоваться, что прочитал. Много-много спасибо.
23:13
Да, к сожалению, война бессмысленна и беспощадна. Написано замечательно, с полным погружением в реальность. Читается, как настоящие мемуары. thumbsup
Загрузка...
Дарья Сорокина №1