Третья палата от Солнца - глава 2

Автор:
спящаяСообщница
Третья палата от Солнца - глава 2
Аннотация:
В экспериментальной психбольнице всё неспокойно.
По плану у нас знакомство с персонажами, прогулка по чужим страхам и одержимостям.
И короткое путешествие на вторую планету от Солнца.
Текст:

2

Из Клетки меня выпускают в следующий понедельник.

Ещё до завтрака – Птичник звенит ключами и, зевая, говорит мне освободить палату. На нем синяя футболка, под цвет кругов под глазами, и мятый белый халат. Ещё он ходит в старых вьетнамках, и можно увидеть татуировку на левой ступне – маленького снегиря с алой, похожей на кровавое пятно, грудкой. Мы всегда спрашиваем, что она значит, но он не говорит. Он вообще не очень разговорчивый, и всё, что я слышу это:

– Иди завтракать. Только умойся сначала.

Ян, так зовут нашего Птичника на самом деле, не идеален, но мне он нравится больше Хризы. Многим из нас. Поэтому я не пререкаюсь, хотя и хочется спросить, зачем выходить, если вскоре я снова отправлюсь в Клетку.

А лучше сразу на тот свет.

Из зеркала в душевой выглядываетотражение. Расчёску мне не давали, поэтому волосы спутались, губы рассохлись, но всё остальное такое же мрачное и недовольное жизнью, как было.

Симпатяжка, – говорит сестра, скаля зубы.

В зеркале она не отражается, но мне достаточно посмотреть на своё лицо.

Умывшись одной рукой и попробовав пригладить волосы, я иду в столовую. Хорошо, что у нас тут нет никого с клаустрофобией, потому что комната тесная, потолок слишком низкий. Место внутри нашлось только для одного большого стола и двух лавок. Еду нам приносят снизу, из кухни.

Я оказываюсь внутри первая, сестра садится рядом. Мы не успеваем заскучать, когда открывается дверь и заходят остальные.Если они и радыснова меня видеть, то ничего не показывают. У нас правило – никаких ссор и выходок в столовой. Иначе нас будут кормить отдельно, в палатах, а это скучно. Три раза в день мы ведём себя почти нормально.

Молча, все занимают свои места.

На моей стороне: Я, сестра, Кит и Ольга. Напротив: Ник и Эда. Принца кормят внутривенно.

Пока санитары разносят хлеб, яйца и тарелки с кашей, я расскажу вам обо всех.

Эти люди – единственные, с кем тут можно общаться. Мы живём вместе, едим вместе, делаем всё вместе. Больше не с кем. Потому что к нам не допускают посетителей, а нас самих не выпускают наружу. Замкнутая система переваривающая саму себя.

Кит. Самый тихий и милый из нас. Он не разговаривает и часто сидит, уткнувшись в стену или в угол, не замечая ничего вокруг. А по внешности вообще не скажешь, что ему место в отделении. Представьте ангела с какой-нибудь картины: кудри, бледная кожа, большие тёмные глаза. Именно так он и выглядит, честно.

Эда. Самая взрослая, ей больше двадцати пяти. Её галлюцинации, судя по тому, что она рассказывает, могут переплюнуть воображение любого сюрреалиста. Что хуже, из-за них она постоянно путается, где заканчивается реальность и начинается сюр. Поэтому, пытаясь прийти в себя, она причиняет себе же боль.

На её руках, бёдрах, щеках, везде, где можно дотянуться ногтями, шрамы. И следы от зубов там, где она может себя укусить. Как-то к нам приехала комиссия и долго подозрительно смотрела на нас с Птичником. Они думали, что кто-то из нас с ней это сделал. Не зря, кстати. Есть у нас и такие.

Вот Ник. Никто не понимает, что творится у него в мозгах. Он может днями напролёт быть болтливым и оптимистичным, а может неожиданно наброситься натебя. Или начать биться о стены, или легко ломать мебель. Легко, потому что он самый высокий и сильный из нас. Моя сестра его боится, я временами тоже.Выглядит он… неаккуратно. Волосы торчат в разные стороны, пара прядей падает на глаза. Даже щетина у него растёт неровно, какими-то проплешинами. Но сейчас он улыбается, и поэтому даже слегка симпатичный.

Ольга. Она невероятно красивая. Пусть она не никогда не улыбается, постоянно сидит ровно, будто проглотила швабру – всё равно красивая. Длинные тёмные волосы, большие фиолетовые глаза, полные губы. Её пальцы – красные, костяшки стёрты, потому что она постоянно моет руки. Или вытирает пыль, или пытается вымыть окна, отстирать халат Птичника. Сказать, что она повёрнута на чистоте, это ещё мягко.

Ещё есть Принц, но он не встаёт с кровати.

Мы почти ничего не знаем о Принце, на самом деле.

Звенят ложки. Птичник наблюдает за нами, облокотившись о стену. Особенно за мной и Ником: мы тут считаемся самыми опасными, только Ник для других, а я для себя. Эда тоже, но она вредит себе намного мягче. Ей просто нужна боль, а я хочу умереть. Но мне не позволяют. Я даже не могу сделать со своей жизнью то, что считаю нужным.

Какое они вообще имеют право решать жить мне или умереть?

С чаем нам раздают таблетки. У всех разные наборы, Хриза меняет их с каждой новой схемой «лечения». В кавычках, потому что лечение подразумевает выздоровление, но я не вижу никаких улучшений.

Сегодня у меня новое лекарство – маленькие розовые таблеточки, горькие на языке. После каждой попытки расстаться с жизнью Хриза придумывает что-то новое.Но когда-нибудь у меня получится, и я смогу прервать это всё. Всё и сразу.

Сестра единственным глазом смотрит, как я запиваю чаем таблетки.

И что теперь? – спрашивает она. – Попробуешь выброситься в окно?

– На них решётки, тупица, – шепчу я. – Будто ты этого не знаешь.

Она только фыркает. Птичник косится на меня – надеюсь, он не расскажет Хризе.

Пищевая цепочка нашего отделения: Хриза, Птичник, санитары и мы. Находиться на самом низу не слишком приятно, но мы в любом случае не можем выбраться. Входные двери закрыты. Территория окружена решёткой. У нас нет нормальной одежды – только серые пижамы. Нет никакой связи с миром вокруг, кроме газет, опаздывающих на неделю. Мыотрезаны от всего, заперты в своей миниатюрной вселенной свспышками ярости, тишиной, и галлюцинациями, и призраками.

Нам от самих себя некуда деться.

Нас выпускают из столовой, и я тянусь к Киту. Хочу поблагодарить его за то, что не забыл обо мне. Было бы здорово посидеть с ним в общей комнате, но Эда ловит меня за руку.

Я бы попыталась вырваться, но она ловит меня за загипсованную руку. К тому же, освободиться из хватки Эды само по себе непросто.

Она ощупывает гипс, а у самой зрачки на всю радужку. Я поворачиваюсь к Киту, надеясь на помощь, но он закрывает дверь своей палаты. Это значит «я хочу побыть один». Я бы тоже хотела, хоть немного, но меня окружают. Эда держит за руку, Ник останавливается рядом, а Ольга замерла за моей спиной и шумно дышит.

– Я не виновата, – объясняю сразу. – Это всё она.

Сестра недовольно фыркает. Я всегда валю всё на неё, потому что её саму никто спросить не может. Разве что медиум, но у нас тут таких нет.

– Скажи ей, что она облажалась, – Ник, как и всегда, само воплощение добра.

– Она слышит тебя, – я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не добавить «тупица». Вроде бы сейчас у него спокойный период, но трудно угадать, когда он закончится.

Хотя, Ник явно в настроении. Он гладит меня по голове и спасает, взяв Эду за локоть и утащив в общую комнату. Она не сопротивляется. Во-первых, она, кажется, не совсем здесь, а во-вторых, сопротивляться Нику тоже не очень-то просто. Но Ольга до сих пор дышит мне в затылок.

– Что? – я поворачиваюсь к ней.

У Ольги всегда тяжёлый взгляд, иначе я никак не опишу. Она прижимает тебя к полу или отталкивает только своими сиреневыми глазами. Она никогда не улыбается, её губы плотно сжаты, брови сведены. Голос у неё тоже тяжёлый, но скорее приятный. Глубокий, как у оперных певиц.

– Ты хоть раз расчёсывалась за неделю? – она вытягивает руку и касается моих волос кончиками пальцев.

Это показатель доверия, Ольга ненавидит трогать других.

Ей кажется, что все вокруг грязные.

– Ян причёсывал меня пару раз, – говорю. Ещё он пытался заплести мне косичку, но длины волос не хватило.

– Тебя надо привести в порядок, – бескомпромиссно отрезает Ольга. – Пошли.

Она шевелит в воздухе пальцами – это вместо того, чтобы взять меня за руку – и идёт к своей палате.

Мы живём по одному, но безвылазно лежит у себя только Принц. Схема этажа такая: коридор, с одной стороны которого палаты, а с другой общая комната, процедурная, столовая и душ. В одном конце пост Птичника и дверь на лестницу, в другом ещё одна дверь, наружу. В ней окошко, через которое можно выглянуть в сад.

Обе двери всегда заперты. Ключи есть у Хризы, Птичника, санитаров, у всех, кроме нас.

Палаты от уличной двери к лестнице расположены так: мы, Ольга, Принц, Ник, Эда, Кит, пустая, пустая, пустая.

Ольга отличная соседка, чтобы вы знали.

Сейчас я могу сделать несколько шагов в сторону и закрыться у себя. Но Ольга потом весь день будет думать о моих спутанных волосах и не находить себе места. Слишком жестоко. Поэтому я послушно иду за ней

Вторая палата идеально чистая. Окно приоткрыто, впуская тёплый летний воздух. Нигде ни пылинки, подушка взбита, кровать аккуратно заправлена. Я, даже если постараюсь, не смогу так застелить покрывало – ни одной складки.

Ольга раскладывает на кровати две расчёски и садится ровно посередине. Я устраиваюсь на полу, спиной к ней.

Сестра садится напротив. Между нами есть всего три отличия. Я коротко подстрижена, а у неё волосы почти до колен. У меня оба глаза на месте, у неё только один. Я жива, она мертва. В остальном мы выглядим абсолютно одинаково. Мы – близнецы. Однояйцевые. Один плод в утробе матери случайно разделился на две части, на двух идеально одинаковых человек. Если бы всё пошло нормально, мы бы родились вдвоём, но это же моя жизнь.

В ней ничего и никогда не идёт нормально.

Ольга дёргает меня за волосы.

– Осторожнее! – вскрикиваю я.

– Прости, – она начинает распутывать пряди. – Это непросто. Если делать медленно, придётся долго сидеть.

– Так может, часть сейчас, часть потом? – предлагаю я, и только закрыв рот, понимаю, что сказала.

Пальцы Ольги в моих волосах замирают.

Я только предположить могу, как её пугает идея отложить ненадолго какое-то дело. Заняться чем-то ещё, зная, что оно ждёт, спутанное и незаконченное.

– Прости, всё нормально, я потерплю, – скороговоркой выдаю я, а сестра фыркает.

– Идиотка.

– Заткнись, – Птичника рядом нет, можно не сдерживаться. Ольга меня не сдаст. Никто из нас не расскажет Хризе о небольших проявлениях ненормальности другого.

Расчёска снова начинает двигаться.

– Она сидит на полу? – спрашивает Ольга.

– Да.

– Он грязный.

– Она призрак, ей плевать.

Ольга всё равно не расслабляется. Она не расслабляется никогда. У неё уже морщины на переносице от вечно сведённых бровей, хотя, сколько ей, двадцать три? У всех нас есть такие следы, метки ненормальности. Морщины и красные пальцы Ольги, сбитые костяшки Ника, шрамы на всех местах тела Эды, куда она может дотянуться. Только у Кита и Принца, пожалуй, нет ничего, так что, говоря про всех, я погорячилась.

Мои следы спрятаны глубоко во мне.

Проходит немало времени, прежде чем Ольга откладывает расчёску. Мои короткие волосы теперь распутаны и идеально разделены на прямой пробор.

– Ты можешь встать, – говорит она.

Я поднимаюсь медленно, пытаясь размять затёкшие ноги. Держу голову идеально ровно, пока иду к двери.

Уже на пороге мы останавливаемся, и я спрашиваю Ольгу:

– Ты придёшь в общую?

– Когда уберусь. С тебя нападало волос.

– Эм, прости, – всё ещё держа голову ровно, я прикрываю за нами створку.

И что теперь? Вскроешь себе вены? Ещё раз повесишься? Разобьёшь голову об стену? – она добавляет столько ехидства в голос, что мне хочется убить её, а не себя.

Жаль, но она уже.

– Всё, лишь бы ты отстала, – шиплю в ответ. Птичник может оказаться где-то поблизости.

– Ну и дура. Что ты будешь делать без меня?

– Не знаю. Жить нормально, – я резко оборачиваюсь, и теперь мы стоим лицом к лицу. Моё лицо. Наше.

Веко, прикрывающее её отсутствующий глаз, мелко дрожит.

Я пытаюсь тебе помочь, – говорит она.

– Тогда, будь добра, исчезни, – снова шиплю я и отворачиваюсь.

Не чувствую, что она идёт за мной. Да, иногда сестра пропадает, пусть и ненадолго. Не знаю, что с ней случается. Растворяется в эфире, уходит в подсознание, или ещё что, но мне плевать. Хоть немного от неё отдохну.

В общей комнате Ник и Эда разгадывают кроссворд. Эда, очевидно, отошла от галлюцинаций. Или они не мешают ей вести себя как обычно, то есть: громко разговаривать, размахивать руками или смеяться по поводу или без.

Я замираю в дверях, глядя на них. Вокруг разбросаны книги, журналы и старые газеты. На свободном кресле свалены подушки – Ольга бы разложила их по цветам или размеру. Шторы задёрнуты, на широком подоконнике Кит оставил свои рисунки.

Ник первым замечает меня и машет мне рукой.

– Греческий бог, шесть букв, вторая «е»? – спрашивает он.

– Гермес, – отвечаю я.

– Подходит.

Венера

Отец постоянно требовал от меня быть нормальной.

Вести себя спокойно, как нормальная девочка.

Быть чистоплотной и аккуратной.

Помогать в магазине, как правильная дочь.

Мыть руки перед тем, как потрогать что-то со стеллажей.

Не бегать, чтобы ничего не уронить.

Никогда не бросать начатую работу на полпути.

Мыть руки, чтобы не оставлять грязных следов на витринах.

Держать идеальную осанку, как воспитанная девочка.

Не кричать, как вежливая девочка.

Мыть руки.

Быть нормальной.

У него магазин антиквариата. Большой магазин, в котором есть всё: от старинных книг до мебели и оружия. Может, не «есть», а «было», я не знаю. Мы не виделись уже год, три месяца и пять дней.

Он ни разу не навестил меня. Нет, не потому что не знает, где я или что со мной.

Он сам меня сюда и отправил.

Больше всего проблем было со шкафом у входной двери – с той стороны, где маленький колокольчик. Шкаф для статуэток. Шесть полок фарфоровых барышень, котиков, собачек, уток, всех, кого только могли сотворить ловкие пальцы мастеров. Фарфор даже ночью светится белым: чистая глазурная поверхность, тонкие изящные линии. На них заметны любые следы, даже случайный отпечаток пальца.

Одна из причин, чтобы постоянно мыть руки.

Убираться приходилось не просто часто, ежедневно. Стирать пыль с полок, с каждой из девяноста восьми полок в магазине. Подметать грязь, нанесённую обувью тех, кто часами смотрел антиквариат, но ничего не купил. Чистить старые ножи, хрустальные шары, шкатулки, табакерки, статуэтки, часы, подковы. Пыль и жирные пятна, грязь, везде грязь.

Помните, что я говорила про требования отца? К ним стоит добавить ещё одно.

Всё должно быть идеально.

Фарфоровые статуэтки были хуже всего. Я часами вычищала пыль из складок юбок и лент, промывала тряпки, меняла щётки, чистила снова, пока они не сияли белым. Звериные мордочки, миниатюрные сервизы, маленькие фарфоровые ладошки.

А мои руки, мои руки всегда были грязнее.

Отец говорил, что мои волосы цветом как благородное красное дерево. Мебель из такого была в магазине, её приходилось регулярно полировать, запах лака по всему магазину, липкие капли на полу, которые приходилось выискивать и счищать часами.

Моя кожа, говорил он, бледная, как фарфор. Только один внешний дефект – слишком красные ладони. Подушечки пальцев разъедены, костяшки стёрты, а ногти обломаны. Они слишком легко ломаются из-за химии, в которую я погружала свои пальцы каждый день, много лет подряд.

За такой дефект цену можно было понизить процентов на 10. Может, на все 15.

Я не жалуюсь. Жалуются только слабые. Да, это тоже говорил отец. Я любила его… всё ещё люблю. Я же старалась для него. Помогала в магазине – каждый день. Вымывала все полки, раскладывала ценники, училась вести бухгалтерию. Я хотела стать ценной, как самый лучший его антиквариат, хотела, чтобы он любил меня так же. Я послушно делала всё, что он мне говорил.

Поэтому когда он сказал, что мне нужно лечиться, я собралась, села в машину и приехала сюда.

Я не уверена, что больна. Эда спрашивала, умею ли я улыбаться. Ник постоянно называет меня ненормальной, хотя ненормальный тут он. Но раз отец и Хриза, считают, что мне нужно лечение, значит, так оно и есть.

+5
35
2 очень неплохие работы, автору спасибо. Мне понравилось), Разборов я делать не буду, сам не грамотно пишу. Продолжение будет?
спасибо, приятно слышать~

да, конечно. на днях выложу.
13:33
Первый фрагмент (который глава 1) показался более динамичным. Но обстановка понравилась, картинка получилась.
Спасибо за старания ))
06:35
+1
учту~ вам спасибо за комментарий 8)
Загрузка...
Виктория Миш №1