Форма Голоса

Автор:
Feuriger_Phoenix
Форма Голоса
Аннотация:
Жизнь студентки Аликс мало чем отличается от той, которой живут почти четыре миллиона других берлинцев. И всё, казалось бы, идёт по накатанной: дом-учёба-работа. До тех пор, пока Аликс не оказывается между чувствами двух мужчин: импульсивного коллеги Бастиана и скромного учителя Александра.
Текст:

Шел осенний дождь, смывая всю мою боль.

У меня на душе стало как-то светлее,

И я смог снова вздохнуть.

Шел осенний дождь, смывая все мои печали.

И, оставив закат позади, я как-то понял, что мечты останутся.

Шелосеннийдождь

Lake of Tears



I

Капучино.


Ну же, давай,

Проснись, проснись, проснись, проснись!

Замолчи, замолчи, замолчи, замолчи!

Время пришло, вдохни запах кофе, кофе...

Проснись, проснись, проснись, проснись!

Замолчи, замолчи, замолчи, замолчи!

Теперь вдохни запах кофе, кофе...


Cranberries 



Около половины пятого вечера небо на западе потемнело и погода начала стремительно портиться. Первые недели сентября в этом году - в противовес необычайно удушливой второй половине августа - выдались на редкость капризными. Метеосводки обещали умеренное тепло и лишь слабые осадки, но на деле за последние три или четыре дня Берлин почти не видел солнца. Сплошные влага и наэлектризованность, скользкие тротуары и низко нависшее серое небо.

Я приземлилась на подоконник и провела по запотевшему стеклу кончиком пальца.

Уровень насыщенности - так я и говорю про себя - девяносто один процент.

Несколько лет назад у меня была небольшая, но довольно серьёзная травма головы, поэтому я очень чувствительна к любым атмосферным изменениям, я ощущаю их приближение, как акула чует в просторах океана одну-единственную каплю крови.

Я поморщилась. Опять эта пульсирующая тяжесть в правом виске… Впрочем это и неудивительно - ведь снаружи творится что-то совершенно невообразимое: поднявшийся ветер беспорядочно хватает бедолаг-прохожих за одежду и треплет, треплет, треплет, как пёс, поймавший за шкирку крысу. Двое или трое из них оказались слишком близко к краю тротуара и фонтану брызг, полетевших из-под колёс. Ещё меньше повезло вон тому парню, что юркнул под козырёк автобусной остановки – его зонт вывернуло наизнанку. Вода из луж – меньшее из зол. Попробуй верни теперь на место! Сердясь, он попытался сложить чёрный купол, но безуспешно. Попытка номер два - и снова поражение. Я было хихикнула, но тут же прикусила язык и снова поморщилась.

Голова болит…

Звякнул колокольчик, и в дверь влетел промокший до нитки Бастиан. Он складывал зонты на летней веранде - ведь если не закрепить всё, как следует, то потом хлопот не оберёшься.

- Ты смотри, как разбушевался, а? - сказал он, встряхнувшись, как большая лохматая собака, так что брызги полетели во все стороны.

- Небо- и водотрясение, - заметила я, уставившись на угольно-чёрные завитки его волос.

Неплотно прикрытая дверь под очередным порывом ветра распахнулась, чуть не ударив зазевавшегося Бастиана, на светлого дерева пол хлынули потоки воды, струящиеся с полотняного навеса над входом. Каште в сердцах её захлопнул и, быстро проведя ладонями по волосам, стрельнул на меня своими чёрными, как у цыгана, глазами. Он всё делает стремительно: двигается, смешивает напитки... соблазняет меня… Второго мая ему исполнится тридцать.

- Вряд ли у нас в ближайший час будут посетители.

- Думаешь?

- Ага…

Длинные язычески красивые пальцы протянулись и мягко легли мне на затылок, поворачивая лицо к тусклому свету пасмурного вечера.

- Ты какая-то не такая… Голова?

Я обречённо кивнула. Бастиан знает обо мне всё, ну или почти. Начиная с того, что меня часто мучают жестокие мигрени, и заканчивая тем, в какой позе я достигаю с ним оргазма.

- Пойдём, - узкая ладонь, скользнув по моим волосам, задержалась у меня на щеке.

Я повернула голову и потянулась к этой руке, пока мои губы не коснулись слишком белой для брюнета кожи, маленькой точки на тыльной стороне между большим и указательным пальцами.

- Не здесь, Цок-Цок…

Первый раз у нас случился самым непредсказуемым и сумбурным образом на узком и жутко неудобном заднем сиденье его чёрной «вольво». Вплоть до шестнадцатого декабря прошлого года, когда это случилось, я была уверена, что мне ещё долго не грозит интимная составляющая человеческих отношений и что я не способна безрассудно отдать свою девственность взрослому мужчине на десять лет старше себя меньше чем через две недели после знакомства.

- Аспирин и крепкий кофе - вот то, что тебе сейчас нужно, - он настойчиво подтолкнул меня к высокому деревянному табурету. - Садись уже, не стой, как задумавшийся аист!

Бастиан прибавил звук у телевизора и, со стуком положив на столешницу маленькую пластиковую коробочку, шагнул за барную стойку.

… О детка, о детка,

Скажи мне,

Ведь ты же любишь меня, ты любишь меня?

Позволь мне уйти,

И ты - моя любовь, ты платишь мне

В двойном размере,

И ты лежишь на коленях

На моих бедрах…


- пропел карикатурно искажённый голос Сержа Танкяна под аккомпанемент расстроенных клавиш и зашипевшей в высоком стакане таблетки.Бастиан стрельнул на меня своими цыганскими глазами и почти до упора вывернул тумблер вправо. "Сначала тебе нужно выпустить горячий воздух, чтобы снизить температуру и давление и очистить форсунку от возможных остатков молока, и только потом ты начинаешь непосредственно взбивать", - этот урок он преподал мне одним из первых.Из всех штатных барменов только он может делать такой кофе «что умрёшь». Он лучший - и дело тут даже не в моих чувствах к нему. Все напитки Бастиана Каште получаются с характером - даже посетители это отмечают. Однажды я спросила, что заставило его выбрать такую профессию, неужели же у него нет никакого образования, кроме законченного среднего, мол, я в это никогда не поверю, и он ответил, что когда-то, как и все нормальные люди, он после школы поступил в университет.

- И? - спросила я.

- И с тех пор я дважды его бросал.

- Почему? Тебе не нравилось?

- Нравилось.

- Тогда в чём же дело?

- Некоторые вещи оказались не такими, какими мне представлялись в восемнадцать лет.

- О чём ты?

Он оскалил свои острые мелкие зубы, из-за которых его за глаза и называют Пиранья, и, потрепав меня по волосам, заявил, чтобы я не забивала себе голову всякой чепухой. На самом деле он просто лентяй и человек настроения - поддавшись эмоциям, он сначала делает, а потом, увидев последствия, нередко жалеет о содеянном.

- Поняла, Цок-Цок?

Только ленивый не подтрунивает над тем, что я всегда на каблуках. Впрочем ни один из шутников и не комплексует по поводу своего роста.

Я посмотрела на смуглые руки Бастиана в закатанных рукавах чёрной рубашки, на титановое колечко в правом ухе и начавшие высыхать и круто завиваться волосы. Изменилось ли что-то в наших с ним отношениях за эти девять месяцев? Ну… что тут сказать… иногда мы ходим в кино или боулинг, а вечер заканчиваем в постели и просыпаемся в ней утром вместе, и это приятно. Изредка на Бастиана Каште что-то находит и, ревниво сжимая меня в объятиях, он говорит, что любит меня. Впрочем, если это и случается, то исключительно в те моменты, когда мы оказываемся наедине или по крайней мере вне стен KaufDichGluecklich - на работе же он старательно делает вид, что мы никак не связаны, шутит, балагурит, иногда строит глазки посетительницам, от чего я частенько чувствую уколы ревности. Действительно ли он любит меня? Есть ли у нашего романа какое-то будущее? Я не знаю...

Белая тонкая струйка взбитого молока мазнула по ореховой пенке espressodoppio.

«Потом ты делаешь так…» - сильная рука, привыкшая поднимать, как пёрышко, тридцатилитровые кеги с пивом, покрутила металлический питчер и несколько раз легко стукнула дном о деревянную столешницу.

Этот урок стал вторым, как только я более-менее научилась держать молочник и взбивать в нём пенку удачно и с первой попытки.

«Смотри. Видишь? Пока поверхность не станет глянцевой. На ней не должно быть никаких пузырей. Потом так. Так. И ещё вот так».

Рука высоко поднялась, затем плавно опустилась, кисть, зависнув над чашкой, несколько раз шевельнулась вправо-влево и, наконец, отработанным движением пошла вверх, завершив рисунок.

«Вот и всё. Поняла? Теперь сама».

«Кто? Я?»

«Ты ведь уже сто раз сама взбила пенку».

Ну… положим, не сто, а только десять, но капучино от начала и до финального аккорда я ведь не делала ни разу.

«Сто или десять - какая разница? Хорошо, давай прогоним всё вместе. Бери чистый питчер и наливай молоко. Ты ведь помнишь, сколько нужно?»

«Чуть меньше половины».

«Правильно. Давай. Вперёд».

Выполнив то, что он сказал, я шагнула к кофемашине и остановилась в нерешительности. «Что я делал сперва? Вспоминай»

«Намолол кофе».

Ответом мне послужил поднятый вверх большой палец.

«Сколько кофе тебе нужно?»

Бастиан положил руки на свои узкие бёдра и, склонив голову к плечу, дёрнул уголком рта в подобии улыбки.

«Один щелчок».

«Включай».

Пока работала кофемолка, Бастиан задумчиво прошёлся взад-вперёд и, наконец, остановился возле эспрессо-машины.

«Что дальше?»

«Очистить рожок».

Он кивнул.

Вытряхивая холдер с лоснящейся от многочисленных прикосновений ручкой, я посмотрела прямо в чёрные глаза Каште и спросила, было ли ему страшно в первый раз.

«Ты сейчас про который? - ответил он вопросом на вопрос и засмеялся своей очень ловкой шутке. - Конечно, было. И бывает. Знаешь, что я делаю в этом случае?»

Не имею ни малейшего представления.

«Детскую считалочку про себя проговариваю».

Услышав это, я сложилась пополам от смеха и чуть не рассыпала кофе. Так вот что он иногда бормочет себе под нос. За три дня, что я на тот момент проработала, я несколько раз это замечала. И ещё, что он не любит, когда стоят над душой в то время, как он наливает пиво. И то, как после длительного затишья он, встав с бочки, на которой имеет обыкновение сидеть, и потянувшись всем своим длинным и худым телом, подобно пианисту хрустит костяшками и полминуты хаотично шевелит пальцами, разминая их.

«Ты закончила, Аликс? - спросил Бастиан, как раз-таки громко щёлкнув суставами пальцев, и его узкий рот осклабился. - Что ж, тогда повеселимся».

Он подтолкнул меня к лоснящемуся дышащему жаром трёхрожковому монстру - один для espressosingleи два других для espressodoppio - со вздымающейся на мармите горкой из фарфоровых чашек.

«Смелее. Она не кусается.».

Бастиан Каште встал за моей спиной и, взяв мою руку, нажал моими пальцами на кнопку пролива воды.

«Утром в шесть пришла… стравливаешь… шельмочка - дела»

«Что ты говоришь?»

Я не понимаю…

«Утром - семь пробило… там столько мусора скапливается, ты себе не представляешь!»

Отключив подачу воды, Бастиан сильным и резким движением воткнул холдер в предназначенное для него гнездо, крутанув вправо до упора, и, нажав на кнопку, быстро подставил снятую с мармита чашку - за мгновение до того, как полилась соблазнительно ароматная кофейная струйка.

«Утром - семь пробило - репу чистит с силой! Молоко…» - напомнил он.

«Да… точно!..»

Я не понимаю… Ничего не значащий трёп перемежается в его речи с глупыми детскими стихами. Выходит, Бастиан Каште, нервничает, как и я?

«Утром - восемь бьёт… - пальцы, лёгшие на мои и повернувшие вместе со мной тумблер, мелко подрагивают - так он напряжён. - Стравливаешь пар… чашку кофе пьёт… Придерживай одним пальцем здесь - так ты сможешь контролировать температуру… утром девятьждёт… легче… ещё нежнее… Матильда этого не любит… и в сарай идёт…»

«Кто, прости?»

«Так я её называю… утром в десять чинно… не отвлекайся - молоко упустишь!»

«Почему - Матильда?!» - я опять глупо захихикала.

Очень громкий получился смех и неестественный.

«Дров несёт с лучиной… посмотри на неё!.. настоящий танк Второй мировой!..»

«По мне так больше похоже на Валентайн!»

Бастиан отвесил мне ещё одну порцию своей ослепительной улыбки:

«Какая начитанная девочка!»

Продолжая держать мои руки в своих, он вместе со мной стукнул питчером о стойку пять или шесть раз.

«Через час за жаркой… - моя рука высоко поднялась. - До полудня варкой… - в точности повторяя показанные им движения, моя кисть плавно опустилась, - раков… - застыла над чашкой, - квакуш… - шевельнулась вправо-влево, - и угрей… - и, наконец, резким движением пошла вверх, завершая рисунок-сердце. - Детки…- я почувствовала, как его узкий рот почти приник к мочке моего уха, как его пальцы мягко взяли меня за подбородок и повернули к нему лицом. - Ну, к столу скорей... скорей… Готово, Аликс!»

Внезапно без всякого предупреждения Бастиан начал меня целовать, сначала осторожно, но потом осмелел - узкая ладонь обхватила затылок, запрокинув голову, его рот раздвинул мои губы и язык, дерзко проникнув внутрь и коснувшись зубов, нашёл своего собрата и сплёлся с ним.

Не понимаю… Я ведь не люблю, когда меня трогают малознакомые люди, а тем более когда обнимают и почти насильно целуют. Даже обычная поездка в метро или на автобусе в час пик нередко превращается для меня в пытку… но, в то время, как Бастиан в поцелуе исследует каждый миллиметр моих губ, я не чувствую никаких признаков страха, быстро перерастающего в панику, никакого липкого комка в горле, от которого я начинаю задыхаться каждый раз, когда начинается приступ, никакого помутнения в голове или потемнения в глазах, нередко заканчивающихся глубоким обмороком. Всё, что я почувствовала, это стремительный стук своего сердца, горячее возбуждение где-то внизу живота, слабость в подкашивающихся ногах и то, что он несомненно чувствует то же самое. Потому что пальцы, обхватившие мой затылок, продолжают мелко вздрагивать. Потому что обтянутые кожей узкие бёдра прижались к моим, дёрнувшись вверх-вниз. Потому что Бастиан Каште громко и с трудом сглотнул. И вдруг так же внезапно он меня отпустил, и я, потрясённая, выскользнула из его рук.

«Зачем ты это сделал?»

«Потому что я хочу тебя, малютка, - его язык вскочил, как у змеи, и облизал губы. - Сразу захотел, как увидел.

Я не верю своим ушам.

«И разве только что… ты не захотела меня тоже?»

«Не говори глупостей!»

Я рывком повернулась, чтобы выйти из бара, но рука Бастиана в закатанном рукаве чёрной рубашки оказалась проворнее и, настигнув, вплотную притянула меня к себе.

«Я хочу тебя, Аликс, и рано или поздно я тебя…»

Я вздрогнула, услышав это короткое грубое слово, призванное объяснить мне, что именно Бастиан Каште намерен со мной сделать, почувствовав оглушающий запах его парфюма и горячее дыхание где-то пониже правого уха. Эти нахальные губы снова намерены своевольничать.

«Ба, чем это вы тут занимаетесь?»

Поднос с размаху шлёпнулся на барную стойку, и Бастиан отскочил от меня, как будто я его укусила.

«Ты напугала меня! Видишь, учу…»

«Учишь? Ну-ну…»

Моника Краузе, сводная сестра Ханно Шнаппи, благодаря которой я и оказалась в KaufDichGluecklich скептически тряхнула своим неизменным пучком.

«Что хотела?»

«Заказ. Два капучино на семнадцатый».

«Так отправляй, - Бастиан невозмутимо сложил на груди руки в закатанных рукавах. - Ты же знаешь, я пальцем не пошевелю без чека. Куда? - его рука вновь поймала меня и вернула на место, то есть к его крепкому мускулистому боку, спрятавшемуся под просторной чёрной рубашкой. - Веселье только начинается, Аликс».

Принтер выплюнул белый прямоугольник бумажки. Бастиан оторвал чек-лист, положил передо мной и указал на него кивком.

«Вот тебе заказ на капучино. Ты ведь хотела научиться? Приступай».

Он что, серьёзно?

«А что будешь делать ты?»

Бастиан достал из заднего кармана брюк полупустую пачку, вынул одну сигарету и тут же сунул в рот.

«Курить пойду. Что-то я перенервничал, - он ослепительно улыбнулся мне двумя рядами мелких острых зубов, за которые и получил своё прозвище, и выскользнул из бара. - Развлекайся, малышка. Я знаю, ты справишься».

«А если нет?»

«А если нет - я тебя изнасилую, поняла?»

«Аликс, да он просто шутит! - вмешалась Моника. - Не верь ему!»

«Думаешь, шучу? - Бастиан обернулся и одарил её такой же сияющей улыбкой. - Давай, Аликс, у тебя всего две минуты. Тик-так, тик-так, тик-так!»- указательный палец вытянулся и изобразил то-то наподобие маятника.

И сейчас эти руки, дарящие мне одинаково неповторимое наслаждение - нежнейший ли это капучино, или страстные ласки под разношёрстные хиты никогда не затыкающегося радио, настроенного на волну тяжёлого рока и классического хэви-метала - они прямо передо мной, досягаемо близко.

Он почувствовал мой взгляд. Его ресницы взметнулись, и глаза - янтарные с моментально сузившимся зрачком - посмотрели в мои. Это не игра света или воображения. Они у него действительно, как хамелеон, меняют цвет, когда он злится, устал или, наоборот, в расслабленном состоянии. Узкая ладонь протянулась и коснулась моего лба, аккуратно убирая отделившуюся от массы волос и упавшую вперёд прядь.

- Болит, Цоки?

- Меньше…

Я потянулась за теплом этой руки, пока мои губы не нашли и не коснулись кончиков его пальцев.

- Потерпи, три с половиной часа осталось.

Три с половиной часа, которые когда-нибудь закончатся, и тогда я смогу любить Бастиана Каште столько, сколько пожелаю. Я буду целовать этот узкий рот. Я буду запускать пальцы в эти вьющиеся мелким бесом чёрные волосы - коротко подстриженные на затылке и свисающие длинными прядями спереди. Насытившись любовью, я буду…

- Пей кофе, Цоки… Остынет же…

Внезапно громко и заливисто звякнул колокольчик.

Лицо Бастиана вытянулось, а я замерла с чашкой на полпути к открытому рту. Нет, ну надо же! Сначала дождь и головная боль, а теперь ещё и кофе не дали попить.

Я повернула голову, чтобы посмотреть, что за посетитель пришёл к нам так некстати, и увидела, что он не один: где-то у его локтя шевельнулся ребёнок, девочка лет семи или восьми.

Я с готовностью, хотя и не очень охотно, отставила чашку и слезла с высокого деревянного табурета.

- Извини, Ба!

Работа есть работа.

Нежданный посетитель помог ребёнку снять джинсовую курточку и заботливо отодвинул кресло. Только после этого он избавился от тёмно-серого кардигана и сел сам.

- Цок. Цок. Цок, - мои каблуки быстро простучали по деревянному полу небольшого зала.

Я оправдываю своё прозвище.

- Добрый вечер. Меню, пожалуйста. Сразу закажете?

Незнакомец прищурился и посмотрел на меня так внимательно, что я даже обернулась. Он что-то увидел за моей спиной? Нет… там ничего нет… Может быть, со мной самой что-то не так? Почему он так на меня пялится?

Его рот было открылся, но, подумав, посетитель сделал отрицательный жест.

- Окей, я подойду через пять минут.

В ответ мне энергично закивали.

Странный.

Я оставила раскрытое меню на столе и - цок! цок! цок! - таким же количеством шагов вернулась к своему кофе. Он уже начал остывать и становиться невкусным.

- Ба, извини!

Я картинно, как глупенькая тян из японского мультфильма, сощурила один глаз и просительно сложила ладони.

- Не будь занудой. Сейчас сделаю ещё.

Несомненный плюс в наших с ним отношениях - с тех пор, как мы стали близки, Бастиан Каште хотя бы перестал попрекать меня каждой испорченной по глупости чашкой кофе.

- Эй... - не прошло и двух минут, как его палец ткнул куда-то за моё плечо. - По-моему он тебя зовёт?

Я обернулась, и увидела, что посетитель подаёт мне энергичные знаки.

- Хотите что-нибудь заказать?

Он показал на свои уши, и послышался странный звук, больше похожий на сдавленный стон. Вот оно что - мой посетитель глухонемой и вот почему он так на меня смотрел – пытался прочесть по губам.

Незнакомец сделал жест, как будто пишет, и я отдала ему свой блокнот.

«Один капучино на обезжиренном молоке, побольше корицы. Один какао с маршмеллоу. Два сэндвича с индейкой. Мне, пожалуйста, без соуса. Напитки в конце».

Всё чётко и ясно.

Он наклонился вперёд и, всмотревшись в бейдж с именем у меня на груди, добавил:

«Спасибо, Александра!»

- Что заказали? – спросил Бастиан.

- Какао с маршмеллоу и капучино лайт. Ба, а можно я сама сделаю? Ну пожалуйста!

Брови Бастиана удивлённо поползли вверх.

- Как хочешь, - он дёрнул плечами. - Только убери потом все за собой, договорились?

- Договорились! - сказала я и поскакала на кухню, отдавать распоряжение.

Сегодня я сама себе удивляюсь. То у меня странный приступ нежности к Бастиану, а вот теперь я почему-то стараюсь для своего необычного клиента.

Сэндвичи готовы ровно через четыре минуты, не раньше и не позже, как им и положено по стандарту. Сначала специи, потом приборы и в конце сам заказ. Ребёнок обслуживается первым, взрослый – вторым. Я, наконец, выдохнула с облегчением: кажется, я всё сделала, как надо, потому что посетитель, сжав руку в кулак, сделал движение от широкого спокойного лба к квадратному подбородку.

- Простите?

Он жестом снова попросил у меня блокнот и, перелистнув страницу, старательно вывел:

«Я сказал: спасибо».

Я попробовала повторить жест.

- Вот так?

В ответ мне утвердительно кивнули.

«А как сказать: «Приятного аппетита»?»

Чувственные губы раздвинулись, обнажая два ряда крупных белых, как жемчуг, зубов.

«Вам зачем?»

Он беззвучно прыснул в кулак, а затем его лицо приняло преувеличенно-серьёзное выражение.

«Хочу с вами поболтать на вашем языке».

Он снова беззвучно засмеялся.

«Вам весело?»

«Ещё как! Вы такая… забавная! Хорошо, Александра. Просто повторяйте за мной…»

Его руки изобразили незамысловатый жест, один раз, потом второй.

- Вот так?

На этот раз ответом послужил одобрительно поднятый вверх большой палец.

«Классно! У вас отлично получается, Александра!»

Девочка перестала жевать и начала с любопытством переводить взгляд то на своего спутника, то на меня. Должно быть, наша маленькая пантомима для неё развлечение. Только сейчас я заметила слуховой аппарат на её левом ушке. Значит, она тоже инвалид, а сразу ведь и не скажешь. На вид вполне нормальный ребёнок.

«Это ваша дочь?»

«Кто? Луна? Нет. Я её учитель и просто помогаю».

Незнакомец сделал несколько жестов, что-то втолковывая ребёнку. Луна тут же перестала на меня глазеть и вернулась к своему сэндвичу.

«Ладно, девушка, с вами весело, но мы хотели бы спокойно поесть.»

Вот так. Меня прогоняют.

Чувственные губы раздвинулись в улыбке.

«Не обижайтесь, ладно?»

Не буду.

Я вернулась к своему уже дважды остывшему кофе.

- Ты чего там залипла?

- Так, ничего…

Украдкой я продолжила бросать взгляды на эту необычную парочку. Девочка оказалась симпатичной блондинкой. Она ни на секунду не перестаёт скалить в улыбке свои зубки и потому чем-то напоминает бельчонка. Её спутник гораздо более примечателен и скорее похож на лисицу: у него такое же принюхивающееся настороженное выражение, что, впрочем, объяснимо – ведь он лишён одного из пяти чувств, и ему нужно постоянно быть начеку. Рыжая шевелюра дополнила бы сходство - но его череп гол, как коленка. Нет, он точно брюнет или как минимум шатен, вернее, был – у него орехового цвета глаза и тёмные борода и брови.

Словно почувствовав, что я на него смотрю, он поднял глаза и махнул мне растопыренной пятернёй.

Возвращайся на землю, Аликс. Пора готовить напитки.

Я начинаю с какао и делаю его чуть горячее. Пока я буду нести – оно немного остынет, сравнявшись по температуре с капучино, и обоим посетителям будет комфортно. Теперь кофе. Я щедро засыпала крему корицей и начала священнодействие: нанесла похожую на полумесяц основу и, несколько раз обмакнув зубочистку в кофе, закончила рисунок, изобразив симпатичный раскрытый зонтик и четыре или пять похожих на запятую завитков вместо дождевых капель. Очень даже в тему, и мой посетитель такого же мнения, потому что его пальцы сложились в сердечко.

«Это вы сделали?» - «спросил» незнакомец.

Я, краснея, ответила кивком.

«Вы - чудо! Спасибо!»

Ореховые глаза посмотрели на меня поверх чашки, когда он пригубил свой капучино.

Какой взгляд.

Я почувствовала себя кусочком сахара, попавшим в горячий напиток и стремительно распадающимся на крупинки.

- Вам всё понравилось? Ой… - моя рука взлетела ко рту, забыла!

«Всё прекрасно, расслабьтесь».

Он взглянул на часы. Тёмные брови тут же вздёрнулись вверх, и он заторопился.

«Счёт, пожалуйста!»

Расплатившись, снова натянув на себя серый кардиган и держа ребёнка за руку, посетитель направился было к двери, но вдруг остановился и изумлённо оглянулся на меня. Руки сделали движение к себе, и я поняла, что он просит подойти.

- Что слу… ой!

Рука поднялась, указывая на маячащую в окне оживлённую улицу, а на лице снова появилось выражение приятного удивления.

Что там?

Я наклонилась вперёд, глазея сквозь мокрое стекло, и поняла, что же привело его в замешательство. Дождь…он прекратился незаметно для нас, а ведь я всего лишь нарисовала на капучино зонтик.

«Как вы это сделали?» - со скрипом вывел карандаш.

Я смущённо пожала плечами. Да не знаю я! Должно быть, это просто совпадение.

Снова звонко пискнул колокольчик. Дверь, впустив в тёплую кофейню прохладный поток воздуха, со щелчком закрылась. Сквозь стекло я увидела, как незнакомец посмотрел налево, потом направо и, сопровождаемый своей мелко семенящей рядом маленькой подругой, пересёк улицу. Куда странная парочка направилась дальше - я не смотрела.

- Ну… Теперь-то точно кофе?

- Ага.

Я думаю, уже ничто не помешает мне его выпить. Но сначала нужно привести в порядок стол для возможного следующего посетителя. Подойдя с подносом, чтобы убрать посуду и смахнуть крошки, я наступила на что-то белое и, наклонившись, подняла визитку - по-видимому она выпала из портмоне, когда незнакомец расплачивался.

«Александр Р. Бахоффнер», - прочла я на белом прямоугольнике - интересно, какое имя обозначает эта «Р» - и ниже:

«Школа имени Эрнста Адольфа Эшке». Адрес такой-то, а телефон дирекции вот такой.

Эшке… Так называется специализированное заведение для инвалидов. Даже я это знаю.

Зачем-то я положила свою находку в карман и, обойдя стол, чтобы задвинуть кресло, на котором сидел глухонемой учитель, я обнаружила кое-что ещё: чёрный зонт-трость, повешенный за ручку на стойку трёхногой вешалки. Он его забыл.

- Цок-Цок, ты идёшь?

- Да, уже!

Я перевесила зонт на сгиб локтя и застучала каблуками по деревянному полу кофейни, направляясь к ярко освещённому бару, к Бастиану, к ожидающей меня на стойке чашке кофе.

II

Без слов.


Но у тебя всё звучит так просто,

У тебя всё звучит так просто.

Просто, как 1-2-3,

Просто, как а-б-в.

Просто, ты и я,

Просто, ты и я.


Roxette



Глупо… невероятно глупо, что я сюда заявилась, потратив всё утро на то, чтобы добраться до этих ворот и высокого металлического забора, огораживающего территорию школы имени Эрнста Адольфа Эшке, районное управление Шарлоттенбург-Виммельсдорф, Берлин. Но я здесь. Я держу в руке зонт Александра Р. Бахоффнера (и всё же какое имя обозначает эта «Р»? Райнер? Руди? может быть, Роберт? или Рафаэль?), и отступать уже поздно.

- Девушка? - над стойкой показалась светловолосая мужская голова.

Дежурный или кто он там привстал со стула и устремил на меня взгляд. Похоже, что у этого мужчины нет никаких дефектов - он чётко выговорил свой вопрос и он точно меня слышит. Впрочем, накануне вечером я прочла в интернете, что тут есть и «нормальные».

- Вам кого?

Я показала зонт и визитку и объяснила своё дело.

- Документы, пожалуйста.

Правилам Штефана Ройтеманна - такое имя значилось на бейдже светловолосого мужчины за стойкой - пришлось подчиниться.

- Ваша сумочка… - пытливые серые глаза заглянули внутрь.

- Верхняя одежда… - привычным движением руки ощупали мою джинсовую куртку. - Оставите в общем гардеробе. Третий этаж. Класс триста четырнадцать.

Один пролёт, второй и вот он, нужный этаж. Я увидела длинный узкий коридор, окно в правом конце и его точное повторение - в левом, живые растения, тихо жужжащие лампы под потолком - одна из них вспыхивает и гаснет с глухим хлопком, похоже, вот-вот перегорит - и два ряда дверей, одна из которых оказалась приоткрыта.

314 - гласит номер на ней. Нужная мне комната.

Я остановилась, прижав руку к груди и пытаясь унять учащённое после подъёма дыхание, и с любопытством заглянула сквозь щель внутрь. В большие незанавешенные окна класса проникает очень много света, и белая рубашка моего вчерашнего посетителя отражает его, так что он сам кажется сделанным не из плоти и крови – а из сияния. Я увидела стол, раскрытый ноутбук, несколько книг и кипу тетрадей, но не учеников – дверной проём закрыл мне обзор слева, а справа – только исписанная мелом доска. Я увидела, что Алекс Бахоффнер что-то объясняет детям на своём непонятном языке: он не произносит ни слова и только иногда издаёт эти странные нечеловеческие звуки. Он встал. Он задвигался, продолжая эмоционально жестикулировать. Понять большую часть того, что он говорит, мне было бы нетрудно, имей я хотя бы небольшой «словарный запас». Его лицо раскраснелось – так он воодушевлён - своей ли работой в принципе, уроком ли, который объясняет, или у него случилось что-то хорошее? Пожалуй, он даже красив…

Какое странное чувство…

«Аликс, – тот, который в белом балахоне, с нимбом Невинности и и пушистыми крылышками, моя Совесть и моё Благоразумие, по-отечески провёл ладошкой по светлым прядям, обрамляющим моё лицо, - ну… ну… ты забыла, что он инвалид?»

«И он красивый мужчина…» - вкрадчиво перебил облачённый в красное Бесёнок - Дух Авантюризма - и, стукнув одним крошечным копытцем о другое, начал задумчиво выводить какие-то фигуры своими вилами.

Я вздрогнула, поняв, что лицо Алекса вдруг повернулось ко мне и он даже замер «на полуслове», смешно округлив рот, но вслед за удивлением в ореховых глазах тут же появилось узнавание, и чувственный рот расплылся в тёплой улыбке.

«Извините!» - быстро сказал Алекс, сделав руками движение с перебиранием пальцев - я знаю, как это будет на языке жестов, и дверь тут же широко распахнулась, так что я инстинктивно подалась назад.

«Привет», - «сказал» Алекс синхронным движением полураскрытых ладоней от бёдер к поясу и обратно - и это «слово» я тоже уже выучила.

«Здравствуй», - неуклюже повторила я.

Руки сделали приглашающий жест:

«Войдёшь?»

- Кто? Я? Нет, что ты! Ой…

Я опять забыла, что окружающие звуки ему недоступны и энергично помотала головой.

Он закатил глаза, быстро прикоснувшись ко лбу - он-то рассчитывал на быстрое и лёгкое согласие, а я вот почему-то заупрямилась - а потом вдруг его пальцы схватили меня за локоток и рывком втащили внутрь.

- Что ты делаешь?

Взывать бесполезно – он не услышит.

Алекс поставил меня возле своего стола, повернув лицом к классу и что-то быстро сказал детям на своём языке. Их оказалось довольно много - человек двадцать, мальчиков и девочек, и среди них я заметила и Луну.

«Привет!» - помахала я.

Её лицо прояснилось - она меня узнала. Маленькая ручка поднялась и помахала в ответ.

Закончив с объяснениями - как я поняла, кто я и зачем здесь - Алекс шагнул к доске, взял мел и мелко застучал им по чёрной поверхности, выводя слова:

«Я сказал, что ты мой друг и хочешь с нами общаться».

Он перевёл дыхание и, смущённо потеребив кончик носа с горбинкой, спросил:

«Ты не передумала? Ты правда этого хочешь?»

Я кивнула.

«Окей. Я буду тебя учить».

Он бросил взгляд на часы, постучал пальцем по циферблату и снова разразился серией быстрых жестов. Дети достали свои рюкзачки и начали складывать внутрь книги и тетрадки.

Я вспомнила, что где-то в сумочке у меня были леденцы - в ожидании перерыва на работе или на занятиях в университете я частенько ими разминаюсь - и, взяв себе ещё один кусочек мела спросила:

«У меня кое-что есть. Можно мне их угостить?»

Ответом послужил одобрительный кивок. Алекс снова повернулся к классу и поманил к себе детей, сделав движение полураскрытыми ладонями к своей груди. Палец поднялся - должно быть, он попросил своих подопечных соблюдать порядок и не толкаться - и ребята послушно выстроились в очередь, подходя ко мне друг за другом. Они обрадовались неожиданному лакомству. Маленькие ладошки, прощаясь, нежно прикоснулись к моим рукам. Разноцветная стайка весёлой гурьбой устремилась к выходу, и класс стремительно опустел.

«Можно и мне тоже?» - тёмные брови вопросительно вскинулись, и рука замерла на полпути к раскрытому пакетику, который я держала в руках.

«Любишь сладости?»

Алекс, смущённо улыбнувшись, кивнул.

«Возьми, если хочешь».

Он выбрал одну - яблочную - и зашелестел обёрткой. Его пальцы снова взяли мел и медленно с расстановкой написали:

«Тебе идёт, когда ты смущаешься, Александра…»

Мои руки взлетели к лицу. Я что, покраснела? Да, так и есть - мои щёки горят.

«… поэтому… - улыбка раздвинула чувственные губы, - пожалуйста, продолжай! Ты… - рука на секунду замерла, - ты не против, если мы сразу перейдём на «ты»?»

Я ответила, что непротив, но пусть он не называет меня так официально. Для друзей я просто Аликс.

«Аликс, значит…»

Я подумала и добавила:

«Друзья называют меня Цок-Цок».

Его рука протянулась, и палец обвёл марширующие вкривь и вкось буквы - «k» с петелькой на конце, угловатую «n», похожую на сжавшуюся в комок и готовую к прыжку жабу «а», две слишком приземистые «l», прямую, как палка, «i». «Knalli». С тех пор, как я начала работать в “Kauf Dich Gluecklich”, мой почерк оставляет желать лучшего и продолжает стремительно ухудшаться. Впрочем, всё, что мне нужно, - это быстро что-то записать, здесь каллиграфических изысков не требуется.

Алекс повернулся ко мне и развёл руками. Ну, это понятно и без слов.

«Смотри, - выстучала я. - Видишь?»

Я указала на свои ноги, обутые в белые лодочки, и немного помаршировала на месте. Лёгкое удивление в глазах сменилось пониманием.

«Видишь, какая я маленькая?»

Я провела руками снизу вверх и обратно. Упражнениям в пантомиме мешает отсутствие опыта общения с глухонемыми, но, кажется, у меня неплохо получается, потому что Алекс улыбнулся и снова что-то написал:

«Не комплексуй. У тебя замечательный рост!»

«Алекс… Аликс… у нас одно имя на двоих! Забавно!»

«Ты знаешь моё имя?»

«Как видишь, знаю, - я показала потерянную им визитку. - А что означает «Р»?

«Ты хочешь знать? - ореховые глаза сверкнули. - Рихард».

Я думала на какое угодно имя, но именно это не приходило мне в голову.

«А почему ты здесь? Как ты меня нашла?» - вдруг спохватился Алекс.

Наконец-то он это спросил.

Я сняла с плеча чёрный зонт-трость и протянула владельцу. Учитель хлопнул себя по лбу: «Вот растяпа! А я не мог вспомнить, где его оставил! Спасибо тебе, Аликс!»

Я махнула рукой: да не стоит благодарностей.

«И ты проделала весь путь сюда только ради этого?»

Я возразила: а вдруг бы дождь пошёл? На что он ответил, раскусив и громко захрустев леденцом, что не боится намокнуть, но вот я обеспокоилась, разыскала его, возвращаю ему вещь… он не привык быть в долгу и тоже хочет что-нибудь для меня сделать. Кстати, на сегодня он закончил. Может быть, я хотя бы выпью с ним кофе?

Кофе? Ну… звучит соблазнительно...

III

Кроличья нора. 

Когда ты оглядываешь эту комнату,

Усаживаешься на свое место и гасишь свет,

Ты хочешь моей крови? Ты хочешь моих слез?

Чего ты хочешь?

Чего ты хочешь от меня?

Должен ли я петь, пока могу?

Играть на этих струнах, пока не сотру пальцы в кровь?

Тебе так трудно попросить о том,

Чего ты хочешь от меня…


Pink Floyd



Четвёртый этаж оказался полной противоположностью оживлённым нижним. Коридор, когда мы вскарабкались по лестнице – первым Алекс, а следом за ним и я - встретил нас какой-то почти торжественной тишиной и теми характерными запахами, которые возникают в помещениях, где почти не бывают: нагретого солнцем воздуха, старой бумаги, линолеума и чистящих средств. Похоже, что здесь занятия не проходят и кабинеты отданы под учительскую, библиотеку и лаборантские – что-то в этом роде.

Нужная нам комната поместилась почти в самом конце коридора. Алекс остановился перед дверью с номером 409, дважды повернул ключ и посторонился, пропуская меня вперёд. В первый и последний раз я была в подобном месте, когда меня, тогда ещё младшеклассницу, несколько ребят, с которыми я училась, в шутку заперли в лаборантской кабинета биологии наедине с несколькими представителями класса земноводных, безучастно плавающими в формалине, и самым настоящим скелетом. Я не очень люблю вспоминать об этой истории, потому что именно в тот раз я впервые в жизни упала в обморок.

Когда мы вошли, я тут же встала столбом, с любопытством озираясь по сторонам, и Алекс, запирая дверь, натолкнулся на меня. Квадратный волевой подбородок вздёрнулся.

«Что такое?»

Я улыбнулась и покачала головой.

«Нет, ничего».

Пухлые губы раздвинулись. Рука поднялась и неопределённо обвела комнату.

«Моё маленькое царство».

Надо сказать, впечатляюще: почти всё свободное пространство в обшитом светлым деревом кабинете занято книжными стеллажами. Оставлено немного места у окна для письменного стола. Я увидела кучкующиеся возле него стулья, высокие, похожие на барные, ноутбук, принтер, канцелярские принадлежности, растения, занявшие низкий и широкий подоконник и тянущие к свету свои изумрудно-зелёные листья, холодильник и кофеварку, количество индикаторов и кнопок на которой ничуть не меньше, чем в кабине у пилота истребителя.

Алекс куснул себя за сгиб указательного пальца – жест, повторенный больше, чем один раз, это уже привычка, и я её заметила. Он раскрыл ежедневник в чёрном кожаном переплёте, перелистнул несколько страниц и снова принялся что-то писать. За два дня - мой блокнот, школьная доска, теперь ещё вот это... Хотела бы я знать, Алекс Бахоффнер, не надоело ли ещё тебе тратить на меня бумагу и чернила? Но его взгляд добродушный и искренне заинтересованный… Быть может, всё происходящее для тебя увлекательное приключение?

«Время от времени я сюда сбегаю».

«Не любишь людей?»

«Иногда их слишком много».

Я кивнула. Согласна.

«Коллеги почти не заглядывают сюда. Знаешь, как меня называют?»

«Интересно как?»

«Представь себе...»

Он написал короткое и какое-то совершенно незнакомое мне слово. Кончиком пальца я обвела буквы: k, кокетливо выставившую ножку, словно танцовщица из кабаре, аккуратную a,острую и похожую на галку u, z, разделённую посередине волнистой линией.

Kauz.

«Алекс, эээээ... я не на том уровне живу, - нацарапала я, - что это означает?»

«Ты не знаешь? - он что-то приписал. - Филин».

Я снова получила порцию скрытого веселья.

«Я думала, ты лис».

Пухлые губы сложились в улыбку.

«Почему ты так решила?»

У Алекса очень красивый почерк. Буквы все, как на подбор, ровные, смирно вытянувшиеся по струнке - никаких огрехов вправо или влево - с длинными причудливыми завитками хвостиков. Вот это да! Неужели кто-то ещё может так писать?

«Я не знаю. Просто ассоциация», - написала я и добавила:

«У тебя красивый почерк».

«Пришлось потрудиться. Каллиграфия».

Внезапно Алекс сложился пополам и, уронив лицо в ладони, зашёлся в беззвучном смехе.

«В детстве я писал ужасно! Это было что-то совершенно невообразимое! - продолжил он, отсмеявшись. - Ты мне напомнила о моём учителе. Бедный господин Видмер… как же он со мной намучался! Сколько линеек об меня сломал!»

«Он что, тебя бил?»

«Да нет… Он всего лишь мог хлопнуть ею по пальцам или по ладоням. За кляксу. За помарку. Знаешь, как розги в старые добрые времена… Когда он выходил из себя, он становился похожим на индюка. Мы его, кстати, так и называли».

Алекс подумал и закончил свою мысль:

«Я очень ему благодарен».

«А где он сейчас?»

«Я полагаю, на пенсии. В последний раз я видел его в выпускном классе».

«Сколько же тебе сейчас лет?»

«Мне двадцать семь, - тёмные брови насмешливо приподнялись. - А ты? Ты думала, что я совсем старик?»

Я думала… нет, я не знаю, о чём я думала!

Двадцать семь. Он моложе Бастиана, но тоже ощутимо старше меня.

«Ты знаешь, - «сказала» я, чтобы переменить тему, - откровенность за откровенность…»

Непонимающе улыбаясь, он спросил, что же такого невероятного я хочу ему рассказать, и я, встав сбоку от Алекса, чтобы ему было лучше видно, и, словно опасаясь, что моя маленькая тайна достигнет кого-то, для чьих глаз она вовсе не предназначена, сделала учителю знак склониться ближе. Как-то очень легко я рассказала о том, как одноклассники в шутку заперли меня в лаборантской, о том, как я вдруг услышала шорох и поняла, что не одна среди плавающих в формалине мышей, лягушек, рыб и морских звёзд я не одна. Должно быть он влетел через оставленное открытым окно, запутался среди скрученных в рулоны плакатов, устал, затих, а когда я начала шуметь, испугался и снова начал биться в своей ловушке.

«Кто?» - спросил Алекс.

«Летучая мышь. Детёныш».

Я тогда в первый раз увидела… подобное… и я… в общем я…

Но всё хорошо закончилось?

Меня нашёл мой лучший друг где-то через час. А мышь потом поймали и отпустили… Кстати, не забыл ли он, что обещал угостить меня кофе?

«Да, прости, - спохватился Алекс. - С тобой можно забыть обо всём на свете! Сейчас сделаю».

Я указала пальцем на книги.

«Неужели все твои?»

В ответ мне утвердительно кивнули.

«Я снова удивил тебя?»

Это мягко сказано. Человек с книгой вызывает примерно такую же реакцию, как птеродактиль, угодивший вместо редкой бабочки в сачок естествоиспытателя. Сначала каллиграфия, теперь это.

«Я преподаю немецкую грамматику и литературу… ты разве не поняла?»

Вот теперь я точно удивилась, потому как думала на что угодно - математику, историю или географию, хотя насчёт последних двух это уже явный перебор: его подопечные выглядят не старше девяти лет. Выходит, Алекс Бахоффнер филолог.

«И что же ты читаешь? Можно посмотреть?»

«Любопытство сгубило кошку». Знаешь такое выражение?»

Я направила на Алекса пистолетом указательный палец.

«Я хочу знать, что же прячется в этой голове!»

«Психолог?»

«Угадал. Почти. Второй курс».

Рука махнула в сторону стеллажей.

«Смотри, если хочешь».

Алекс сунул нос в ящик стола и принялся сосредоточенно в нём копаться. Похоже, что его поиски практически сразу увенчались успехом, потому что он удовлетворённо крякнул и направился к кофеварке, а я - изучать содержимое Алексовых полок.

Я увидела потрясающе живописную смесь: специальную литературу бок о бок с произведениями немецких и зарубежных классиков - на языке оригинала и в переводе. По какой логике Алекс их выставил? Я наклонилась вперёд и провела кончиком пальца по корешкам томов, вынула один - им оказался рассыпающийся от старости «Декамерон», похоже одна из любых книг - страницы покоробились, а на полях то тут, то там я заметила карандашные пометки. Я аккуратно вернула Боккаччо на место, вытащила второй и обнаружила сияющего золотым тиснением Гофмана. Философствующему сказочнику и соответствующая окраска. Третий, четвёртый и пятый - русская драматургия - интересно, почему? Алекс знает этот язык или просто театрал? За ними следуют разрозненные части Ремарка и Бёлль, Кафка и зачем-то сборник стихов Лорки. Ещё какой-то француз с претензией на аристократичность. Рэнир? Райнер? Я совершенно не разбираюсь в правилах чтения этого языка.

Из задумчивости меня вывел Алекс, энергично замахавший руками. Я почти не заметила - а наш кофе уже готов. Алекс сделал неопределённый жест рукой, и я, выбрав место спиной к книгам, а лицом к окну, попробовала приготовленный напиток. Конечно же, не сравнится с тем, что делает Бастиан, тот - нектар и амброзия, но тоже неплохо. Только… чего-то не хватает.

«У тебя есть корица?»

Алекс кивнул и протянул мне желаемое.

«Спасибо», - «сказала» я и щедро засыпала молочную пенку пряно пахнущим порошком. Примостившись напротив и сложив руки домиком, Алекс устремил на меня заинтересованный взгляд.

«И мне, пожалуйста!»

Узкая ладонь с длинными красивыми пальцами протянулась и мягко подтолкнула ко мне чашку.

«Исправь мои ошибки. Ты же эксперт.»

Да какой я эксперт! По сравнению с Пираньей так… продвинутый дилетант, но просьбу я тем не менее выполнила. Алекс жадно схватил свою чашку, сделал глоток, и его брови поползли вверх.

«Аликс, ты наверное, и телефонный справочник заставишь звучать, как «Войну и мир», если пожелаешь!»

«Ты мне льстишь. И я не читала «Войну и мир».

«Итак… - он со стуком поставил чашку на блюдце и снова взялся за ручку. - Расскажи о себе».

Да собственно и нечего рассказывать. Обычный человек. Два глаза. Два уха. Две руки. Две ноги.

Алекс оскалил свои крупные белые зубы.

«С юмором, я смотрю, у тебя полный порядок».

Он сделал ещё глоток и стрельнул на меня своими тёмными глазами.

«Какого рода психологию ты изучаешь, Аликс?»

«Детскую».

«С чем связан твой выбор? Неужели будущая коллега?»

«Это вряд ли».

Я сама не знаю, почему. Вернее, знаю, но не могу рассказать Алексу так просто, как о приключении в лаборантской кабинета биологии. Да и вообще кому бы то ни было. Но Алекс задал вопрос и хочет получить на него ответ

Я потеребила плетённый браслет у себя на запястье и нацарапала:

«В мире слишком много насилия. Особенно в отношении детей… Да, особенно в отношении них…»

«Аликс, - мой учитель вдруг отодвинул чашку и наклонился ко мне. - Послушай, а почему бы тебе не перейти работать в нашу школу?»

«Что ты сказал?»

Сказать, что я удивилась, значит не сказать ничего: у меня в буквальном смысле отвисла челюсть. Алекс вздохнул и терпеливо повторил, останавливаясь после каждого слова:

«В нашей школе. Почему бы тебе не работать у нас? Как ты на это смотришь?»



IV

Бармен.


Еще один способ провести дождливое воскресенье -
Ожидание звонка, который никогда не раздастся,
Страдание - вот как она делает свой выбор,
Но разве мы всегда не выбираем
Того, кто заслоняет нам солнечный свет?
Это - меж двух сердец,
Личная ситуация.
Это - меж двух сердец,
Это любовь с плохой репутацией.

DIO


Бастиана Каште ни в коем случае нельзя трогать, когда он наливает пиво – этот урок я усвоила вторым, ну а первым, разумеется, параграф о неприкосновенности его бара. Наше знакомство началось в не предвещающее ничего плохого третье декабря, первое воскресенье адвента, как раз с разлитого «Хайнекена» и брошенной пепельницы.
- Проходи, не стесняйся, - сказала Моника Краузе.
- Да я и не…
Почему-то некоторые имена и фамилии, не все, а именно некоторые, подходят друг к другу, как ключ и замок. Гюнтер Грасс, Томас Манн – причём в сочетании с Клаусом звучит совсем уже не так, Макс Раабе… или вот Моника Краузе.
«Как её зовут?»
– спросила учительница, госпожа Хонек, и весь класс, двадцать пять маленьких голосистых глоток в числе которых и я, дружно повторил:
«Её зовут Моника Краузе».
До чего глубоко способны въедаться в детскую память незначительные события!
- Осторожно, тут чёртова ступенька!
Пальцы крепко схватили меня под локоток, не дав упасть.
- Спасибо. А тут всегда такое… эээээ… с освещением?
Передвигаться-то как? Хочется попросить фонарь, чтобы хоть как-то развидеть, куда идёшь.
- Вроде как дизайн.
К чёрту такой дизайн, благодаря которому можно остаться калекой.
- Главное не забывай про эту ступеньку, и проблем не будет.
- А ты сама… падала?
Пучок Моники затрясся – так заливисто она засмеялась. Ей двадцать два, она сводная сестра Ханно Шнайдера, одного из моих университетских друзей.
- Было и такое. Ладно, идём, познакомлю. Эээээ… где он? Только что был здесь!
- Кто? – не поняла я.
По сравнению с тонущим в полумраке залом бар выглядит, как островок яркого слепящего света. Круизный лайнер в ночном море – вот что он напоминает. Моника перегнулась через стойку и заглянула внутрь.
- Ба, ты где?
Этот парень вынырнул совершенно неожиданно, откуда-то справа.
- Что орёшь? Тут я.
- Ба, ты придурок! - Моника схватилась за сердце. – Как ты меня напугал! Лучше познакомьтесь.
- Ты, что ли, и есть новенькая?
Чёрные, как у цыгана, глаза сузились, ладони сложились лодочкой и быстро провели по волосам. Впоследствии я выяснила, что это жест чаще всего он повторяет в те моменты, когда нервничает или чувствует себя не в своей тарелке.
- Бастиан Каште, - смуглые пальцы сжали мою руку и с чувством её встряхнули.
- А…Аликс…
Чёрные глаза сузились ещё больше. Рот дёрнулся в некоем подобии усмешки.
- Когда познакомимся поближе… - левый уголок рта снова приподнялся, - можешь звать меня, как все, Пиранья.
- Почему пи…
Без всякого предупреждения парень оскалил зубы, длинные и, судя по всему, довольно острые, и вытаращил глаза.
- Ха!.. Ха!.. Ха!..
Да он чёртов псих!
Я отшатнулась.
- Ещё вопросы?
Я энергично замотала головой.
- Ба, прекращай паясничать! Ты хочешь, чтобы и она от нас сбежала?
- Уже и пошутить нельзя?
Странные у тебя шутки, Бастиан Каште!
Бастиан убрал свою ослепительную улыбку и перегнулся через стойку.
- Аликс, - он присвистнул, - дорогуша, ты что, собираешься расхаживать в этом?
- Что-то не так? – спросила я, бросив взгляд на свои ноги, обутые в чёрные лаковые туфельки на каблуке-рюмочке.
- Ну… насчёт каблуков… это не очень хорошая идея. Ходить придётся очень много.
Я как-нибудь сама с этим разберусь.
По моему взгляду он понял, о чём я думаю, и быстро закончил свою мысль:
- В любом случае считай, что я тебя предупредил.
Я кивнула.
Спасибо за заботу Бастиан Каште, только я в состоянии сама присматривать за собой и жить своим умом.
- Ладно, Аликс, посмотрим, на что ты способна. Правила простые… - он сделал вид, что разворачивает невидимый листок бумаги.
Не заходить в мой бар.
Не отвлекать, когда я наливаю пиво.
Все напитки готовятся в порядке очереди.
Будешь хорошо себя вести – угощу тебя таким кофе «что умрёшь».
Всё поняла?
Да.
Ладно, проваливайте. Бастиан от вас устал.
- Вот чёрт!
Пена перелилась через край тяжёлого пивного бокала и выплеснулась на резиновый коврик с логотипом PAULANER.
- Цок-Цок, тысячу раз ведь просил: не стой над душой, когда я наливаю!
Он быстро перекрыл кран и принялся ликвидировать последствия катастрофы.
Бастиан Каште называет это работой ювелира, не справиться с элементарным и оказаться в идиотском положении – этого он терпеть не может.
- Ба! За шестым уже два раза интересовались, где застряло их чёртово пиво! – вынырнувшая из глубины зала Моника с размаху шлёпнула подносом о стойку. – Сюда его и поживее!
- Может, хочешь на моё место?
- Эй… выдохни! Что такой напряжённый?

**************************************************************************************

V

87.9 FM.


Когда он находит "Kingdom Come", то ставит запись

И мозолистым пальцем жмет на "Play".

Увеличив громкость, он идет и наполняет свою кружку,

Позволяя барабанщику выбить из него боль, боль...

Сломленный, покинутый, что с тебя взять?

В потерянных чувствах он даёт записям звучать.


Pearl Jam



Что сегодня не так с этой радиостанцией? Soundgarden, LinkinPark, теперь ещё и Тим Берг, он же AVICII, пусть и в тяжёлой кавер-версии. Не иначе, как на Star FM Alternative наступил день смерти. Я потянулась к переключателю.

…Далеко...

Корабль несет меня далеко,

Далеко от воспоминаний,

От людей, которые волнуются, жив я или умер…


Так-то лучше. Никаких покойников.

Звездный свет...

Я буду преследовать звездный свет

До конца своей жизни…

Я не знаю, стоит ли это того....


Сверкающая рассыпь звуков взметнулась вверх и прокатилась волной от лобового до заднего стекла моего потрёпанного «жука».

День или два назад я смотрела этот видеоклип по одному из музыкальных каналов и не обратила бы на песню никакого внимания, если бы не эта тема для клавиш, вступающая на восьмой секунде и повторяющаяся четыре раза на протяжении всего трека. Я даже бросила жевать свой тост с джемом и навострила уши.

…Держать тебя в своих объятиях...

Я хочу просто держать

Тебя в своих объятиях…


Голос Мэттью Джеймса Беллами разнёсся по салону звонкой трелью, акцентируя внимание на слове «hold» - на «arms» же, напротив, дыхание певца успокоилось. Неплохой ход, Беллами.


…Мою жизнь...

Ты электризуешь мою жизнь.

Давай тайно сговоримся зажигать!

Все души умерли бы, только чтобы почувствовать это…


Как раз на этом моменте Мэттью быстрым движением сдёрнул с плеча висящую грифом вниз гитару и прикоснулся к её струнам.

Трудно поверить, что всё это они создают втроём. Морган Николлз, насколько я знаю, до сих пор не является официальным участником MUSE.

Доминик Ховард. Барабанщик.

Меня всегда поражало, как это люди, посвятившие себя ритм-секции, не путаются во всех этих своих штуковинах, и насколько же выносливым нужно быть, чтобы энергично лупить всё полутора-двухчасовое живое выступление. Наверное, поэтому на фотографиях они такие серьёзные и сосредоточенные. Улыбка мелькала разве что у их прародителя Ричарда Старки, он же Ринго Старр из Ливерпульской Четвёрки – да и то какая-то очень невесёлая.

Крис Уолстенхолм. Басист.

На видеозаписях он похож на буддийского монаха, застрявшего в вечной медитации, иногда, впрочем, впадающего в экстаз и машущего всем, чем только машется: грифом гитары, руками, волосами. Флегматический кач. Это про Криса. Мало кто знает, что иногда он играет на гитаре вместо баса, а также на клавишных, но очень редко и только на живых выступлениях.

Мэттью Беллами. Гитарист. Певческий голос - тенор.

Гитарист, иногда он же и певец, при всём моим уважении к прочим участникам музыкальных коллективов, это всё-таки как вишенка на пирожном, или начинка в пироге, до которой, наконец, добираешься, откусив несколько кусочков. Каждый из них – уникальная вселенная со своими законами и вероятностями.

Брайан Молко. Он быстрый, как шарик ртути, и непредсказуемый, как химическая реакция.

Андреас фон Хольст из Die Toten Hosen напоминает шахматиста, разыгрывающего свою партию. Ничего лишнего. Все ходы продуманны. Все решения взвешены. И ещё он левша.

Пер Хоган Гессле. Он мягкий, ненавязчивый и какой-то уютный… да, именно это слово. Как тёплый шарф или чашка рождественского какао с крошечными воздушными зефирками.

Мэттью Беллами. Своими голосовыми и гитарными модуляциями он напоминает вздымающуюся и разбивающуюся о берег морскую волну.

- … С вами были MUSE с треком “Starlight”, - радостно защебетал диджей, перебивая ход моих мыслей. – С вами я, Энди Акерманн. Не переключайтесь. После короткого выпуска новостей вас ждут Cake и Stereophonics…

Я улыбнулась. Энди известный болтун. Боюсь себе вообразить, сколько ему в действительности лет и как давно он засел в паутине берлинской радиостанции 87,9 FM, но то, что не менее пяти лет – точно. Четырнадцатилетней девчонкой я несколько месяцев была в него платонически влюблена и почти не отлипала от радио, когда шёл эфир с его участием.

Энди быстро прогнал короткий блок актуальных новостей и перешёл к тому, чему я каждое утро уделяю несколько минут своего внимания – астрологическому прогнозу. Может быть поведенческие моменты всё-таки определяют такие мелочи, как знак Зодиака?

А может, я просто мнительная и пытаюсь заранее обезопасить себя и подстелить соломки?

А может, я привыкла винить во всём внешние мистические обстоятельства: Луна не в той фазе или не в том созвездии, поэтому у меня сломался каблук, я забыла сдачу в супермаркете, опоздала на автобус и прождала следующий целый час – нужное подчеркнуть?

А может, хватит этих «может»?

- Овен. Нестабильный, двойственный день, он будет намного лучше, если вы сможете заранее его спланировать. Не рекомендуются перестановки в доме, начало новых дел, смена места работы или проживания. Постарайтесь избегать сегодня проявления негативных эмоций и агрессии.

Меня не очень интересует вся эта зодиакальная банда. Я слушаю прогнозы только для себя и Пираньи.

- Тельцы. Звездная обстановка сегодняшнего дня сообщает о надвигающихся фундаментальных изменениях в вашей жизни, и в общих словах говорит о том, что время застоя для вас кончилось, а оставаться на одном месте не получится, тем более, что ваше окружение давно находится в активном движении.

Тащиться в кильватере Зодиакального корабля очень обидно, приходится выслушать весь этот бред, прежде чем очередь дойдёт до тебя. Я где-то слышала, что в плане Фортуны меньше всего повезло Козерогам, а вот Стрельцы, наоборот, якобы ее «любимчики», по словам астрологов из-за того, что у них «много Солнца». Но это лишь очередная теория о непознанном.

- Козероги. Если сложившееся положение дел в этот день не будет следовать в правильном направлении, как вы предполагали ранее, это еще не повод для возможно развития худшего сценария в событиях. В скором времени вам могут сделать деловое предложение, что обещает более чем серьезное удовлетворение ваших амбиций. Началом к позитивным изменениям могут послужить как незначительные события, так и события глобального масштаба, например — переезд в другой регион, но главное то, что вам требуется доверять своим чувствам и с началом самих изменений вы сможете понять правильность выбранного решения.

По-моему звёзды в очередной раз что-то напутали. Я не собираюсь никуда переезжать и вряд ли мне сегодня предложат что-то, что обещает более чем серьезное удовлетворение амбиций.Я и амбиции звучит необычайно эпично, примерно как «помидоры-убийцы» или «хомяки-вампиры». Мне всего девятнадцать, слишком мало, чтобы подцепить вирус карьеризма. Возможно, позже, после выпускных экзаменов в университете…

Энди подвёл итог:

- Итак, это был астрологический прогноз на сегодня, восемнадцатое сентября. Будьте аккуратны, мальчики и девочки.

Буду, Энди.

- Точное время в Берлине девять часов семь минут. Температура за бортом двадцать два градуса выше нуля. В течение дня ожидается повышение до тридцати двух-тридцати трёх градусов. Осадков не предвидится. Вы слушаете радио Star FMMaximum Rock, частота 87,9 FM. С вами я, Энди Акерманн. Не переключайтесь. После короткой рекламы вас ждут OASIS и LimpBizkit.

Какой ещё OASIS? Энди, ты ведь обещал мне Stereophonics! Ах ты языкастый негодяй!

…Сегодня тот день,

Когда ты получишь ответ.

К этому моменту ты уже должна была

Понять, что тебе делать.

Я не верю, что кто-либо чувствует

То же, что я чувствую к тебе сейчас…


Я узнала песню при первых же звуках. Энди, хотела бы я знать, почему ты выбрал именно её и почему сегодня?

…Ходит слух,

Что огонь в твоем сердце погас.

Я уверен, ты уже слышала подобное прежде,

Но и у тебя самой не было сомнений:

Я не верю, что кто-либо чувствует

То же, что я чувствую к тебе сейчас…


- братья Галлахеры с каким-то садистским удовлетворением в голосах продолжают загонять меня в угол.

Это четвёртый раз за последние пять лет, когда я слышу «Wonderwall», но по какой-то странной случайности первые три связаны с крайне непростыми ситуациями в моей жизни.

Лето 2013 года.

Тогда от несчастного случая погибла моя мать.

Октябрь.

Похороны отца.

И, наконец, именно голос Лиама надрывался в кабине кареты «скорой помощи», доставившей меня в травматологическое отделение больницы Санкт-Хедвиг вечером третьего декабря.

Холод. Это первое, что я почувствовала, в очередной раз придя в себя – уже в приёмном отделении больницы. Вторым было чувство онемения справа.

- Пиранья, ты придурок! – сказала я, с трудом ворочая языком.

Его выдал запах одеколона, поэтому, ещё не открыв глаз, я была твёрдо уверена: это Бастиан Каште склонился надо мной и прижимает лёд к моей побитой физиономии.

- Тебе бы сейчас в дешёвый ужастик… - я с трудом проглотила липкий комок. – Ну и видок у тебя!

Я начала истерически смеяться и тут же скривилась от боли. Ощущение, что я сунула голову в медный котёл, а кто-то незаметно подкрался, взял да ударил по нему палкой.

- Ты… напугала меня… - смуглые пальцы сжали мою руку, - …Аликс.

Кто кого тут ещё напугал.

- Мой гороскоп… - я облизнула губы, - конечно прогнозировал, что будет день ссор и конфликтов… Но я как-то не рассчитывала, что ты станешь кидаться пепельницами… Каште!

- Какой ещё гороскоп?

Вот теперь уже истерически смеяться начал он. Разрядили обстановку, так сказать.

Я снова скривилась. Больно.

- Лежи спокойно и не дёргайся… - всё ещё очень бледный Каште терпеливо вернул мне первоначальное положение и снова приложил лёд к пульсирующей болью правой стороне. - Ты здесь надолго.

- Не… - я опять сглотнула, - не утруждай себя… расслабься… я не собираюсь на тебя заявлять…

Цыганские глаза сузились. У него какой-то дьявольский талант выражать весь спектр эмоций, не дрогнув при этом ни одним мускулом.

- О своей заднице я и не думал даже! - он приподнялся, расстёгивая свободной рукой пуговицы на своём пальто. - Аликс… подержи, пожалуйста, эту чепуху…

Движением плеч он скинул чёрный кашемир и небрежно бросил его на свободное кресло.

- Ага… спасибо…

Похоже, его намерением было остаться надолго. Он и остался, пока не пришёл санитар и красноречивым жестом не постучал по циферблату своих часов. Но на следующий день, открыв глаза, первым, что я увидела, снова было его лицо, его лохматые чёрные волосы, его дёрнувшийся в странном подобии улыбки узкий рот.

- Доброе утро, Чугунная Голова.

И через день эта картинка повторилась.

- Разве тебе не надо работать? - спросила я.

Пиранья осклабился.

- К чертям собачьим это пиво и кофе вместе с ним! - безапелляционно заявил он.

Он навещал меня каждый день до самой выписки, и именно Пиранья приехал забрать меня из больницы.

Хотела бы я знать, окажется ли песня пророческой и в этот раз? Или я просто мнительная и связываю в закономерность обычное совпадение?

…Даже если ты одинок,

Дождь не льет каждый день,

Дождь не будет вечным.

Солнце выйдет из облаков…

Дождь не льет каждый день,

Дождь не будет вечным…


Пока я мысленно вернулась к тому последнему случаю, братья Галлахеры допели свою «Wonderwall», уступив место ню-металлистам P.O.D.

Энди, где твой Stereophonics в конце-то концов?

VI

Вибрации.


Но мне интересно, где же была ты,

Когда мне было тяжело,

Когда я был на коленях?

А ведь ты говорила, что прикроешь меня.

И интересно, где же ты была,

Если шла по дорогам, которые вели только ко мне?

Поэтому я иду по карте, которая ведёт к тебе,

Картe, которая ведёт к тебе.

Я ничего не могу поделать.

Карта, которая ведёт к тебе.

Иду, иду, иду к тебе…


MAROON 5

Когда я слышу имя Кристиан или встречаю на улице человека в тёмных очках и с белой тростью, я невольно вспоминаю о событии, произошедшем, когда мне было лет шесть или семь.

- С вами я, Кристиан Римельт.

Какая же у того, другого, была фамилия? Что-то связанное с птицами…

- Новости к этому часу…

В моей голове не зафиксировались подробности. Кажется, это было какое-то шоу. Что-то вроде «Невероятно, но факт!», но, может быть, я и ошибаюсь.Камера всё время показывала руки с длинными аристократическими пальцами, кажущимися ещё белее на фоне чёрного свитера, разложенные перед человеком карты и то, как он водил над ними ладонями. Я куснула бутерброд и спросила у своей матери, Лизль Тиетц:

- А почему у него такие странные глаза?

- Потому что он слепой, детка.

- Что такое «слепой»?

Мама терпеливо объяснила, что не все люди способны видеть, слышать или говорить. Иногда они такими рождаются. Иногда это происходит из-за болезни.

- А что он делает?

- Он смотрит руками.

- Как это - руками?

Мне странно, непонятно и дико слышать подобные вещи. Его ладони - длинные, узкие и подрагивающие - самые обычные. На них нет никаких глаз.

Кончик ручки заходил ходуном.

«Мне нравится музыка. Иногда я её слушаю. Есть даже несколько особенно любимых вещей».

«Слушаешь? Как это?»

И вот теперь нечто подобное я услышала в маленькой и чистенькой кухоньке своего нового знакомого.

«Сейчас…»

Алекс прижал ладонь к одному из динамиков и сделал мне знак последовать его примеру.

«Вибрации. Понимаешь?»


…Ты - мой последний вздох,

Ты для меня как глоток свежего воздуха.

Я опустошена,

Поэтому скажи, что я тебе не безразлична.

Ты - первое

И последнее, о чем я думаю,

В твоих руках я чувствую

Солнечный свет...


Конечно, это не то же самое, что слышать звуки обычного человеческого мира. Вибрации не передают мягкого перебора гитары и тембра голоса Рошин Мёрфи, но что-то в этом определённо есть. Они трепещут под моими пальцами, бьются, как маленькое сердце, чётко передавая меняющийся ритм танцевального трека.

…пум… пум… пум…

Если бы на минуточку можно было отключить голос Рошин, я бы в полной мере смогла бы это прочувствовать и, может быть, что-то понять… что-то очень важное.

…Отдайся этому моменту,

Сейчас - лучшее время,

Отдайся моменту,

Давай продлим этот миг...


«Я к ним очень чувствителен. Иногда даже слишком».

Алекс Бахоффнер не открыл мне какую-то невероятную истину. Это называется компенсация: отсутствие одних физических способностей заменяется какими-то другими. Например, у слепых может развиться весьма острый слух, а у Алекса это вибрации. Я знаю и то, что обострённые чувства способны причинять боль, очень часто - почти невыносимую.

«Аликс, ты не голодна?»

Я покачала головой.

«Значит, выпьем кофе и поедем. Ты ведь на машине? Не подбросишь меня до вокзала?».

«До него ведь рукой подать».

«Жестокая!»

Я понятия не имела, что Алекс живёт на соседней с KaufDichGluecklich улице Хаберзаатштрассе, в угловом доме под номером сорок, пока не заметила, что навигатор на моём гаджете завёл меня в чересчур знакомые места. Пиранья однажды сказал, что у меня топографический кретинизм и что за рулём мне не место. Со вторым я категорически не согласна, а насчёт первого он в чём-то прав. В девяти случаях из десяти, отправившись по незнакомому адресу, я или теряюсь, или с удивлением обнаруживаю, что уже здесь бывала.

Алекс вдруг стал ниже.

- Что ты делаешь?

Держа в руках кружку, он опустился на пол, прямо на пёстрый, как попугай, коврик скрестил ноги и с невозмутимым видом попробовал свой кофе.

Хлоп. Хлоп.

Меня зовут присоединиться.

Нет. Нет, нет!

Почему - нет?

Хлоп. Хлоп.

Рука настойчиво погладила разноцветные полоски - красные, ярко-синие и жёлтые.

Ну давай, тут классно!

«Ты сумасшедший!» - я покрутила растопыренной пятернёй возле виска.

Совсем не немецкий жест, перенятый у бабушки, Анны Зоффкер, урождённой Вюстрих. Несмотря на ничем не выделяющуюся фамилию, бабушка была родом откуда-то из Граубюндена. Я руманши примерно на четверть.

Алекс кивнул.

«Я знаю».

Хлоп. Хлоп.

Иди сюда.

Только тут я заметила серебристую полоску на безымянном пальце правой руки. Когда Алекс успел надеть кольцо? Этой штуки ведь точно не было, когда он впустил меня в квартиру и отправился приводить себя в порядок. Кольцо здорово смахивает на обручальное. Интересно, женат ли Алекс? Ни в его чистенькой кухне, ни в прихожей я не обнаружила никаких признаков того, что в квартире обитает кто-то ещё, тем более женщина. В комнате я, впрочем, не была.

Алекс заметил, куда я смотрю.

«Нет, я одинок, если тебя интересует именно это».

Я почувствовала, что снова залилась краской. Алекс Бахоффнер просто дьявольски наблюдателен.

Тёмные глаза посмотрели на меня поверх чашки.

«Зачем же ты носишь это кольцо?»

«Это напоминание».

Карие глаза тут же отвернулись от меня и посмотрели куда-то в пространство.

«Напоминание?»

«Да. О вещах, которые лучше забыть».

Направляясь сюда, я не была уверена, что застану Алекса дома. Ведь он преподаватель, а им полагается учить по меньшей мере несколько раз в неделю, довольно рано покидать свои дома и нередко засиживаться допоздна в школе. Но он был первым, кого я увидела, втиснув своего «жука» в парковочное место, заглушив двигатель и выбравшись из машины. Я обнаружила Алекса повисшем на спортивном турнике и подтягивающимся быстрыми, я бы даже сказала отрывистыми движениями.

Эй, эй, Филин!

Я начала делать отчаянные знаки.

Лицо Алекса озарилось радостью, когда он увидел меня. Руки разжались, и рифлёные подошвы его кроссовок тяжело стукнули о землю.

«Здравствуй», - полураскрытые ладони сделали движение от бёдер к поясу.

Один из порядка десятка жестов, которые я знаю.

Алекс широко мне улыбнулся - и я улыбнулась ему в ответ. Указательный палец вытянулся и изобразил что-то похожее на маятник. Поразительно, насколько просты и понятны многие жесты. Даже такому непосвящённому человеку, как я.

- Посмотри!

Увидев, что показывали стрелки моих наручных часов, Алекс Бахоффнр удовлетворённо кивнул.

«Кофе?» - указательный палец и мизинец вытянулись, прочие же сжались в кулак, и Алекс сделал вид, что пьёт.

Искуситель.

«Пойдём», - он поманил меня за собой обеими руками.

Белая идеально отглаженная рубашка скрывает то, что представилось моим глазам, когда Алекс повернулся ко мне спиной и пошёл вперёд, показывая дорогу. Может, я чего-то не понимаю, но мне всегда казалось, что некоторые профессии, особенно учителя младших классов, запрещают какие бы то ни было эксперименты с собственным телом… Но плечи и лопатки Алекса оказались забиты орнаментом татуировки, изображающей крылья.

«Что за вещи?»

Алекс отрицательно покачал головой, и тут же сменил тему.

«Ты подумала над моим предложением?»

Теперь уже головой покачала я.

«Почему? Что тебя смущает?»

Я устремила взгляд в потолок - но, разумеется, ничего, похожего на ответ, там не нашлось - потом посмотрела на разноцветные полоски коврика - и они мне не помощники, почесала макушку и, наконец, нацарапала:

«Понимаешь… Такие серьёзные решения не принимаются сходу… Прости… мне нужно ещё немного времени».

Ореховые глаза пристально посмотрели в мои, затем Алекс отвёл взгляд, и ручка опять начала быстро заполнять страницу ежедневника аккуратными буквами с длинными завитками хвостиков.

«Аликс, если ты не готова или не хочешь принять моё предложение, зачем же ты приехала?»

Действительно, зачем?

«Аликс?» - скрипнув, вывела ручка.

«Потому что невежливо было держать тебя в неведении. Поэтому».

Я подумала и добавила:

«Я была уверена, что не застану тебя дома. И всё-таки я поехала».

«Ты могла просто написать мне сообщение».

Мне и в голову это не пришло. Я почувствовала, что мои щёки снова начали гореть.

«Продолжай смущаться, тебе это очень идёт… Ах, да, я ведь тебе уже говорил это».

Я вспыхнула.

Алекс Бахоффнер вне всякого сомнения дразнит меня.

«Послушай, раз уж ты здесь, почему бы тебе не поехать со мной? Разумеется, если у тебя нет других планов».

«Кто? Я?»

«Ты видишь здесь кого-то ещё?»

«Но… я же не могу… я могу?..»

Алекс кивнул.

«Я говорил о тебе директору Райнеке. Он поддерживает мою идею и будет счастлив с тобой познакомиться. Потом… мы могли бы позаниматься, если, конечно, ты всё ещё хочешь изучать язык жестов».

«Алекс, - спросила я, - почему ты так хочешь, чтобы я работала в твоей школе?»

«Потому что ты мне подходишь».

«О чём ты?»

Моё лицо снова стало предательски горячим. Алекс нарочно это делает - играет со мной, как кошка с мышкой?

«Первое, - Алекс нарисовал единицу и обвёл её в кружок. -У тебя неплохая база знаний».

Интересно, как он это понял насчёт моих гипотетических знаний?

«Второе. Ты легко находишь общий язык с кем угодно. И ещё ты быстро учишься новому. Ты обучаема».

В тёмных глазах заплясали насмешливые огоньки, и Алекс приписал:

А о чём подумала ты?»



VII

На языке жестов.


Это было только вчера -

Мои глаза пересеклись с твоими на улице.

Мы обменялись парой слов

И, попрощавшись,

Ушли в небытие.

Mammnnarghaassstmmetc!

Говори на моем языке!


The Cure



Я вздрогнула, когда чья-то рука легла рядом с моей.

- Ты напугал меня! Ой…

Я снова и снова совершаю эту ошибку: забываю, что мир Алекса Бахоффнера в плане звуков - абсолютный вакуум.

«Ты сумасшедший!» - я покрутила пальцем у виска.

Пухлые губы расплылись в улыбке, тёмные ресницы опустились, и он кивнул.

«Не возражаю против такой милой характеристики. Тем более от тебя, Аликс».

Это был странный насыщенный событиями день. Как Алекс и обещал, поехав с ним, я не пожалела о потраченном времени. Директор Райнеке оказался совершенно очаровательным мужчиной слегка за сорок, лёгким и приятным в общении - и как ни странно, слышащим. Впрочем, я ожидала чего-то подобного. Как я уже и говорила, школа Эшке считается учебным заведением для детей с ограниченными возможностями, но под её крышей можно встретить и нормальных, как преподавателей, так и учащихся.

- Мне очень приятно познакомиться с вами, Александра. Вы разрешите мне называть вас так запросто? Бахоффнер много о вас рассказывал. Прямо все уши прожужжал, если можно так выразиться…

Интересно, а как они общаются? Я имею в виду слышащих обитателей школы и особенных людей вроде Алекса. Должно быть, у них есть сурдопереводчики и хоть какие-то базовые знания в языке жестов.

- Я надеюсь, - я встрепенулась от звуков голоса Райнеке, - что, обдумав всё, вы, Александра, примете верное решение.

- Вы тоже верите в эту авантюру, господин Райнеке? - спросила я, прихлёбывая из фарфоровой чашки кофе со сливками, который директор любезно мне предложил.

- Зовите меня просто Петер.

Петер, значит.

- Почему вы так хотите, чтобы я вступила в ваши ряды, Петер?

Светлые глаза - что-то среднее между серым и зелёным - посмотрели на меня поверх чашки. Нас разделяет только письменный стол Райнеке, поэтому лицо директора очень близко. Интересная особенность… На радужке левого глаза три красноватые точки. Такое я прежде видела только у одного человека: у своего так называемого биологического отца. Когда он впадал в ярость, казалось, что точки увеличиваются в размерах и становятся ярче, ещё немного - и из них брызнет кровь.

- Потому что хорошими людьми и специалистами не разбрасываются. Алекс сказал, что вы изучаете детскую психологию, верно?

- Что?

- Александра, вы что, не слушаете меня?

- Простите, я задумалась.

Петер Райнеке терпеливо повторил свой вопрос.

- Я только студентка, - возразила я. - Второй курс. Я пока никакой не специалист и ещё долго им не буду.

- Но есть ещё человеческие качества, и им не учатся - их воспитывают в себе. Согласны?

На директорском столе идеальный, я бы даже сказала, педантичный порядок: все бумаги сложены ровными стопками и помечены разноцветными стикерами, скрепка - к скрепке, несколько печатей, ножницы в специальном чехле, ластик, степлер, пластиковый стакан с запасными ручками и парой остро заточенных карандашей. Монитор компьютера весь в ярких листочках-напоминаниях, чтобы не упустить даже самой незначительной мелочи. За спиной Райнеке расположился небольшой шкаф светлого дерева, но и там никакого творческого бардака: все папки подписаны и аккуратно расставлены по полкам. Здорово смахивает на военный парад и выстроившихся на плацу солдат. Мне стало смешно. У Петера Райнеке всё под контролем. Случись на Земле Апокалипсис - этот точно не пропадёт. Где-то я видела нечто подобное, причём совсем недавно. Ах да… На кухне у Алекса. Мне вспомнились выставленные по размеру тарелки и чашки, повёрнутые ручками в одну сторону. И моё удивление, когда Алекс приземлился на полосатый коврик на полу, скрестил по-турецки ноги и жестом пригласил меня последовать его примеру.

- Вы неплохо поладили с одним из наших учителей, - Райнеке кивнул в сторону Алекса, который отказался от кофе, не захотел сесть, отошёл к окну и задумался о чём-то своём. - Я больше скажу: вы понравились детям.

- Разве симпатия двух десятков маленьких человечков это какой-то весомый показатель? - возразила я.

- Почему вы сомневаетесь по поводу своих способностей? - Райнеке даже поцокал с досадой.

- Я не имею ни малейшего понятия о жизни… эээээ… неполноценных людей.

- Они такие же, как и мы с вами… просто… другие… - Райнеке как-то особенно подчеркнул это слово.

Алекс раскрыл свой ежедневник, перелистнул несколько страниц и, щёлкнув кнопкой на шариковой ручке, принялся что-то писать.

Райнеке вдруг заговорил о моей курсовой работе.

- В конце семестра вы должны будете предоставить курсовой проект, верно?

- Всё так, - я удивлённо подняла брови. - Но причём тут это?

Брось, Аликс, ты прекрасно знаешь, к чему он клонит. Это подло с твоей стороны, Петер Райнеке.

- Уже выбрали тему?

- Нет.

Сентябрь уже, считай, закончился, а я даже и не думала приступать к работе.

- Как же так, Александра?

Я пожала плечами.

Алекс у окна перестал писать и задумчиво погрыз кончик ручки.

- Ленитесь?

- Конечно же нет, Петер! Я просто не знаю, что мне исследовать. Абсолютно никаких идей. Пустота в голове. У вас такого не бывает?

- Боюсь, что нет.

Алекс поскреб в затылке, затем по-видимому ему в голову пришла какая-то новая мысль, и он застрочил с удвоенным усердием.

Директор сложил ладони домиком и заговорщически склонился ко мне. Разумеется, сейчас ты попробуешь зайти с другой стороны и предложишь мне использовать свою школу в качестве материала для исследования.

- Почему бы вам не затронуть проблемы коммуникации и методы обучения нашей школы? Согласитесь, это ещё один аргумент в пользу нашего с вами сотрудничества.

Как я и думала. Он будет убеждать меня тем или иным способом, пока не добьётся своего.

Я вспомнила утренний трёп Энди о деловом предложении, которое мне якобы могут сделать и которое должно удовлетворить какие-то мои амбиции.

- Вам так нужна реклама, Петер?

Он улыбнулся и сказал, что у меня своеобразный юмор, но он не в обиде.

- Вы же понимаете, Петер… Серьёзные решения не принимаются так просто. К тому же я учусь, и у меня даже есть что-то вроде подработки…

- Конечно, понимаю. И не тороплю. Подумайте. Загляните на уроки. Пообщайтесь с детьми. Наши двери открыты для вас.

Вот так запросто он впускает меня в этот их странный мир.

Директор допил кофе и перевернул чашку на блюдце вверх дном.

- Вот моя визитка, Александра. Пожалуйста, позвоните мне, как надумаете.

То есть возможность отказа он даже не рассматривает.

- Или сообщите через Бахоффнера. Договорились?

Щёлк.

Щёлк.

Из задумчивости меня вывел Алекс.

«Прости», - сказала я.

«О чём ты задумалась?»

Алекс наклонился, заглядывая мне в лицо.

«Так… ни о чём».

На меня пахнуло запахом разгорячённого мужского тела и дорогого одеколона.

Запах Алекса.

Сердце тут же подпрыгнуло и, быстро забившись, застряло где-то в горле липким и горячим комком.

Эта тупая боль мне хорошо знакома. Каждый такой приступ всегда начинается с неё.

«Аликс?»

Затем она переходит в удушье, и я теряю сознание.

Я сжалась в комок и инстинктивно подалась вперёд. Это происходит опять!..

«Что с тобой?»

Не стой так близко… пожалуйста…

Это происходит каждый раз, когда мужчина оказывается слишком близко, когда я чувствую его запах, когда ко мне пытаются прикоснуться…

«Ты такая бледная. Что не так?»

Пиранья единственный, кто ни разу не вызвал у меня подобной реакции. Почему-то. И ещё Ханно. Но мы знакомы с ним целую вечность, чуть ли не с детского сада.

Дыши глубже… успокойся… его здесь нет…

«Принести воды?»

Это Алекс… от него не может быть вреда…

«Аликс? Ты тут?»

Буквы пляшут перед глазами, и до меня не сразу доходит смысл написанного.

«Да… пожалуйста…»

Нависшая надо мной тень тут же сдвинулась, давящее чувство исчезло, и я наконец-то смогла вздохнуть свободно, полной грудью. Послышались шаги Алекса, затем треск, с которым он выдернул пластиковый стаканчик, и звук льющейся воды.

Есть ещё кое-что: сон, который мне иногда снится. В нём я переношусь в тёмную прихожую нашего старого дома где-то в районе Моабит. Я вижу зеркало и качающиеся в нём отражения - моё, входной двери, стен - и больше ничего, никаких деталей. Во сне я кладу ладони на мутноватую поверхность, я наклоняюсь вперёд, к точной копии себя… и вот тут происходит это: что-то со скоростью снаряда проносится мимо моего лица, задевая висок, и с силой ударяется в таинственно мерцающую поверхность, взрываясь фонтаном острых осколков. Я резко оборачиваюсь и вижу эти серо-зелёные глаза, так похожие на мои собственные, и три красноватые точки на радужке. В отличие от Петера Райнеке у Клауса Тиетца, моего отца, эта отметина была справа, а не слева.

Я подняла глаза и встретилась взглядом с незаметно вернувшимся Алексом. Он жестом указал на принесённую воду.

«Спасибо».

Ореховые глаза посмотрели на меня вопросительно. Мне следует как-то объяснить случившееся. Пока я думала, что и как сказать, Алекс снова взялся за ручку и старательно вывел:

«Должно быть это из-за чёртовой жары. Тепловой удар, так это, кажется, называется?»

Он подумал и добавил:

«Уверена, что сможешь вести машину? Я езжу на электричке. Станция минутах в пяти всего. Хочешь…»

Я энергично замотала головой.

«Думаю, я справлюсь. Спасибо за заботу».

«Тогда поехали? Мы закончили».

Попыток приблизиться, а тем более взять меня за руку он не делает. Только его тёмные глаза - они смотрят как-то очень внимательно, и взгляд перемещается вслед за мной, пока я расхаживаю взад и вперёд, копаюсь в сумке, проверяю, не оставила ли я чего-нибудь нужного.

«Что-то не так? Почему ты так на меня смотришь?»

От этого слишком внимательного взгляда как-то очень не по себе. Мне кажется, что Алекс Бахоффнер понимает больше, чем иной слышащий. Мой учитель между тем задумчиво погрыз кончик ручки и, как будто отмахнувшись от какой-то своей мысли, вывел:

«Нет, ничего. Идём».

Не показалось или его ручка двигалась немного нервно и он резче захлопнул свой ежедневник?

Моя машина там же, где я её оставила. Пока мы находились у Райнеке, а затем и на двух Алексовых уроках, прошёл небольшой дождь - как-то очень незаметно, но клюквенно-красный капот моего потрёпанного «жука» оказался весь в мелких бисеринках капель. Почему-то каждый раз, когда мы встречаемся, идёт или заканчивается дождь.

Мы пристегнулись, и я, включив свой телефон, водрузила его на пластиковую подставку. Мои доходы по-прежнему не позволяют обзавестись настоящим навигатором. С другой стороны я редко куда-то выезжаю самостоятельно без Бастиана, так что эта роскошь мне ни к чему.

Я жестом попросила у Алекса его ежедневник и ручку, и вот опять зашелестели страницы, исписанные красивым созданным многолетними стараниями - или страданиями? - почерком. Что же он прячет в этой своей книжке помимо наших «бесед»? Но я не могу спросить об этом так прямо…

«Куда тебя везти? Домой?»

Не знаю, на какой ответ я рассчитываю. На то, что мы остановимся где-нибудь по дороге, выпьем кофе, «поболтаем» ещё? Или, может быть, на то, что мы вернёмся туда, откуда начался этот необычный день - к Алексу домой?

И песок,

И море разрастаются.

Я закрываю глаза,

Медленно двигаюсь сквозь утопающие волны,

Завершаю странный день…

Я вздрогнула, когда сразу вслед за заработавшим двигателем и зажёгшейся подсветкой приборной панели внезапно включилось радио и ответило голосом Роберта Смита.

И почему-то весь сегодняшний день звучат треки, которые словно бы подсказывают ответы на мои вопросы.

Ручка заходила ходуном - Алекс взял и её, и ежедневник нарочито аккуратно, избегая ненароком задеть меня.

«На самом деле ты не любишь, когда к тебе прикасаются, верно?»

У меня даже челюсть отвисла. Не в бровь, а в глаз! Как он это понял?

Он посмотрел мне прямо в глаза и, постучав по подбородку кончиком ручки, объяснил:

«Ты не подала руки ни мне, ни директору. Помнишь?»

Да, теперь я вспоминаю.

«Ты держишь дистанцию, когда мы идём рядом».

Разве? Вот что значит привыкнуть и не замечать за собой.

«То, как ты сидишь - «закрытая» поза».

Мой учитель наблюдательнее, чем иной полноценный.

Я подняла руки. Достаточно, Алекс.

«Да, ты прав. Я не люблю прикосновений. Я их боюсь».

«Я не знаю, что у тебя случилось, - «ответил» Алекс, - но обещаю, что мне ты можешь доверять».

**************************************************************************************************

VIII

"Дорогой дневник..."


Я раскрываю своё сердце, я замыкаюсь в себе.

Моя слабость в том, что мои чувства слишком сильны.

Шрамы напоминают мне о том, что прошлое – это правда.

Я раскрываю сердце для того, чтобы просто почувствовать…


Papa Roach



«Алекс, где ты хочешь сидеть? - я вопросительно развела руками. - Где в прошлый раз?»

Мой новый друг мягко покачал головой и указал на места в дальнем углу зала, возле окна, под тёплым абрикосовым светом ламп.

«Ты не голоден?»

«Позже, - вывела ручка. - Сейчас я хочу только кофе».

«Не можешь без него?» - я улыбнулась, и в ответ меня одарили такой же заговорщической гримасой.

«Как и ты!»

Алекс указал на мой свитшот с надписью DeathByCaffeineна груди, который я накинула на себя, припарковавшись возле KaufDichGluecklichи выйдя из машины.

Как и я.

Мой свитшот как бы парный к тому, что иногда надевает Пиранья. Кстати, именно Пиранья мне его и подарил. В прошлом году во время небольшой рождественской вечеринки, устроенной для персонала кофейни.

«Какой ты хочешь?»

Его губы снова расплылись в тёплой улыбке.

«На твоё усмотрение!»

«Да?»

«Да! Только пусть сделают чуточку крепче. Я немного устал».

«Тогда иди, занимай нам места, а я пока поздороваюсь и закажу нам напитки. Идёт?»

Вопреки моим ожиданиям за барной стойкой оказался Кунц.

- Привет, Аликс. Давненько я тебя не видел, - Ули Кунц затряс мою руку самым отчаянным способом.

Ему двадцать один, он учится журналистике и обожает экстремальное катание на горных лыжах и сноуборде. Вот, пожалуй, и всё, что я знаю о Кунце. Ах, да. Ещё я слышала от Моники, что он сын какого-то публичного человека, кажется, довольно известного писателя, и нарочно представляется этой своей незамысловатой фамилией. Впрочем, это только слухи. Они ходят в любом коллективе, неважно, большой он или маленький.

- Что ты опять сотворил со своей головой?

У Кунца в отличие от Бастиана нет такого живописного бардака на голове, напротив, Ули всегда стильно подстрижен, но зачем-то - должно быть со скуки - упорно пытается экспериментировать с краской для волос. Иногда случатся досадные или забавные - это ещё как посмотреть - промахи. В последний раз это было в конце июня. Ули Кунц решил проставиться в честь очередных успешно сданных экзаменов и довёл всех до истерического смеха, явившись со стоящими торчком волосами, цветом скорее напоминающими сицилийский апельсин нежели естественную окраску.

- По-прежнему остра на язычок, да, Аликс? - на щеках Кунца заиграли ямочки. - Смотри, пожалуюсь Каште.

Я очень редко работаю с кем-то кроме Бастиана. С тем же Кунцем мы пересекались разве что в первые пару месяцев моей работы в Kauf Dich Gluecklich. Теперь это исключительно редкие междусобойчики в кофейне по случаю дней рождений или праздников. Бывает, что Кунц оказывается за стойкой, когда я забегаю перед учёбой выпить кофе и съесть свой тост. Вот, пожалуй, и всё. После истории с пепельницей и моей выписки из больницы как-то незаметно Пиранья начал оказываться всё чаще и чаще в одной смене со мной, пока не вытеснил остальных окончательно. Я даже не знаю точное количество барменов, работающих в кофейне, а двух или трёх из них вообще ни разу не видела. Они существуют для меня только в виде сухих фамилий в листке с расписанием.

Я вспыхнула.

- На что это ты намекаешь?

Кунц улыбнулся мне, как змея канарейке.

- Но он же за тобой это… присматривает?

Знает ли Кунц? Иногда он отпускает такие двусмысленные шпильки.

- Где он, кстати? Я думала, сегодня его смена?

- Он ушёл минут сорок назад. Сказал, что плохо себя чувствует.

Ба, почему же ты ничего мне не сказал? В этом весь он: не быть слабым, любой ценой.

Палец Кунца ткнул в сторону зала.

- Кто твой друг?

Глазастый какой.

- Наверное, я не должен стучать на тебя Каште?

- Он просто коллега.

- Откуда же он взялся этот твой просто коллега? Он не похож на студента.

- С неба упал. Он мой преподаватель.

На щеках Кунца снова появились ямочки.

- Аликс, дорогая, ты уверена, что учишься на психолога? Язык у тебя подвешен будь здоров!

Ожил принтер и выплюнул друг за другом два чек-листа. Кунц глянул на оба, отложил один из них в сторону и, протянув руку, взял гранённый бокал для мохито.

- Диплом? - спросил он, прищурившись и изучая его на свет на предмет чистоты.

- И это тоже.

По-видимому Кунц не пришёл в восторг от результата, потому что пальцы тут же повернули тумблер, и он обдал бокал мощной струёй пара. Когда Кунц работает, он всегда встаёт сбоку, немного отклонившись назад и широко расставив ноги в стильных кожаных «найках». Он рассказывал мне, что однажды на заре своей карьеры бармена довольно серьёзно пострадал.

- Руку ошпарил? - спросила я.

- Ногу. Крутым кипятком. И ты будь аккуратнее. Насчёт человеческих запчастей Дорогой Бог, к сожалению, пожадничал.

В отличие от него Бастиан не боится таких мелочей, как вплеснувшийся кипяток, разбившийся на мелкие кусочки стакан или соскочивший и полоснувший по пальцам нож. От этих вещей не застрахован никто.

Кунц взял с кофемашины полотенце и принялся энергично протирать запотевшее стекло.

- Он будет учить меня языку жестов, - зачем-то объяснила я.

- Аликс… - Кунц, прищурившись, ещё раз поднял бокал над головой и удовлетворённо крякнул, - ты вообще когда-нибудь отдыхаешь? Я четвертую этих посудомойщиков!

Он откинул крышку ледогенератора и закинул в бокал несколько прозрачных кубиков.

- И вы, разумеется, не придумали ничего лучшего, чем прийти заниматься сюда.

Кунц натянул одноразовые перчатки и, разрезав лайм на четыре части, выдавил сок прямо на лёд.

- Мало нам, что ли, Эрика? - он яростно смял пучок мяты и отправил туда же. - Опять сегодня приходил. Просидел почти до половины первого. Пиранье пришлось выкинуть его на улицу, когда стало ясно, что нам не хватает посадочных мест.

Этот чернокожий студент ошивается здесь пять дней из семи, часами просиживая за одним из столов с кипой книг и одной-единственной чашкой капучино, исчезая только на период экзаменов и каникул. Как я поняла, он зарабатывает себе на жизнь, обучая молодых берлинцев, в основном девушек, французскому. Для Kauf Dich Gluecklich он настоящая головная боль.

- Кунц, за кого ты нас принимаешь? Мы обязательно что-нибудь закажем. Только сначала кофе. Сделаешь?

- Для тебя всё, что угодно, Аликс.

Похоже он успокоился. Главное не быть Эриком. А сколько мы собрались тут торчать и чем заниматься его мало интересует.

- Какой хотите?

- Два больших миндальных латте. В один дабл-эспрессо.

- Окей.

Принтер выбросил ещё один белый прямоугольник…

- Сразу после этих двух.

…а следом за ним - второй.

- Прости, трёх. Иди, садись. Я принесу. Десять минут. Да, десять.

Я застала Алекса всё за тем же неизменным занятием: ожидая меня, он снова раскрыл ежедневник и заполнял строчки своим красивым почерком, иногда прерываясь, бросая взгляд на оживлённую Шоссетрассе или поднимая глаза к потолку и покусывая кончик авторучки.

Я примостилась напротив.

«Подожди минуту», - рука поднялась ладонью вперёд, делая знак не мешать.

Я кивнула.

Судя по еле заметным пятнышкам чернил и слегка топорщащимся страницам, записная книжка в чёрном кожном переплёте заполнена чуть больше, чем на четверть. Что же у него там? Дневник? Но мне еще ни разу не попадались люди, способные заниматься подобными вещами на деловых встречах.

Похоже, что искомая мысль тут же пришла Алексу в голову - мой новый друг быстро добавил к написанному ещё несколько слов и, поставив наконец точку, поднял на меня свои тёмные глаза.

«Десять минут. Мой коллега немного занят. Алекс, извини».

«Не придумывай проблем там, где их нет. Ты что, куда-то торопишься?»

Нет.

«Ну давай… спроси уже у него!.. - мой злой гений, облачённый в красное, зевнул и лениво ткнул меня в плечо своими вилами. - Ты же хочешь этого, как и я, Аликс!..»

Не болтай ерунды!

«Ерунды, говоришь?» - глаза прищурились, и я получила ещё один тычок.

Прекращай уже!

«Спроси!..»

Второй, тот, что нимбом Невинности, почему-то отсутствует, и меня некому удержать от глупостей.

«Алекс, - сдалась я, - можно задать тебе вопрос?»

«Задавай», - Алекс кивнул.

«Ну вот видишь, не так уж и страшно это было!» - Бесёнок на мом плече нетерпеливо заболтал ногами, ожидая дальнейшего развития событий.

«Эта твоя книжка… просто ежедневник? Или ты записываешь какие-то важные вещи?»

Он постучал по подбородку кончиком ручки и ответил:

«Ты угадала. Тут важные для меня вещи».

Алекс стрельнул на меня глазами и приписал:

«И ты одна из них».

«Что ты такое говоришь?»

Маленький негодяй прыснул и тут же, уронив свои вилы, обеими руками зажал себе рот.

«Ты мой друг, разве нет? Значит, ты важный для меня человек».

Вот оно что. Я опять неправильно поняла.

«Я хочу что-то показать тебе… только тебе одной…»

«Что же это?»

«Знаешь… я пишу стихи… немного… - кончик ручки замер. - Ты удивлена?»

«Я ожидала чего-то подобного».

«Хочешь послушать?»

«Как это - послушать?»

«Следи по тексту и смотри на меня. Я буду говорить медленно».

Он перелистнул несколько страниц и, придержав нужное место, развернул ежедневник ко мне. Мы так недолго знакомы, и он уже доверяет мне нечто сокровенное. Почему?

Представляешь, это не та вселенная…

Мы вышли не на той станции,
Сели не в тот состав,
Не в тот поезд, не в тот вагон.
Не на ту койку поставили чемоданы и чайник,
Не теми словами обмолвились с проводником
Или вообще зря сидели в молчании…

Он остановился и вопросительно посмотрел на меня.

Пожалуйста, не останавливайся! Он кивнул и, немного расслабившись, продолжил:

За окном пролетал не тот пейзаж,
Чужие холмы, города и поселки.
Машинист крутил свои вентиля, испачкавшись сажей,
А мы засыпали, не раздевшись, на бельишке казенном…


Происходящее кажется мне странным, запутанным, ирреальным и, от того, что не произносится ни единого звука, немного пугающим.

Представляешь, это не та вселенная.
Здесь люди не те, не те чувства.
Нас обманули, только пока что не понял где…

…где…


«Аликс… мне перестать?»

«Нет, пожалуйста, продолжай! Я хочу дослушать твою историю до конца… досмотреть».


Наверное зря ходили с тобою по средам к врачу.
Он говорит, что ты плод моего воображения,
Что я тебя выдумал, чтобы хоть с кем-то общаться.


Пальцы Алекса, быстро указав в мою сторону, прикоснулись к вискам. Должно быть там у него и находится это самое воображение, чьим плодом я по его мнению являюсь.

Выступали от его речей пламенных капельки пота на шее,
А ты шепнула мне: "Пойдем-ка отсюда, уже полдесятого".


Ресницы Алекса взметнулись, и он подался вперёд, наклонившись ко мне. Что с его глазами? Они сияют странным лихорадочным блеском, а зрачки просто огромные.

Пожалуйста, не смотри на меня так.

Понимаешь, мы просто сели не в свой вагон,
Родились не в то время, не в том полушарии.
Нажили себе друзей, хотя хотели врагов
И наоборот… так даже чаще случалось. 


Он развёл руками. На лице одновременно отразились недоумение, беспокойство и страх.

Сотрясался воздух в пустом ободранном зале…
Эй… ты где? Ну куда же ты делась?
Доктор качал головой… и не было ни лекарства ни средства…


«Алекс, - спросила я, как только он закончил, - когда ты это написал?»

«Сегодня. Пока вы общались с директором Райнеке… И? Что скажешь, Аликс?»

Его ладони сложились домиком, и он устремил на меня свой взгляд.

«Твои стихи… необычные…»

«Скажи, тебе… понравилось?»

«Очень!»

Я не кривлю душой.

Его рот приоткрылся, обнажив влажную полоску зубов, и беззвучно произнёс какое-то короткое слово.

«Что, прости?»

Он заговорщически приложил палец к губам и, улыбнулся.

«Пожалуйста, Алекс, почитай ещё!»

Вместо ответа он поднял голову и посмотрел на что-то за моей спиной.

- Кому с двойным эспрессо?

Несмотря на глухоту реакция у Алекса гораздо лучше моей - я не заметила, как Кунц подкрался к нам. Прошло меньше обещанных десяти минут.

- Ему, - кивком указала я.

- Может, всё-таки хотите подкрепиться?

- Это Пиранья велел тебе гнать любителей дремать над одной чашкой кофе?

- Твоё остроумие работает без выходных, Аликс, - осклабился Кунц.

«Алекс, ты не голоден?» - нацарапала я.

Алекс прочёл мой вопрос, взял у меня ручку и ответил:

«Минут через двадцать, хорошо? Я бы съел что-нибудь рыбное».

«Сэндвич с тунцом?»

Он одобрительно поднял вверх палец.

«Великолепно!»

- Кунц, сэндвич с тунцом для моего коллеги, а мне французский омлет. Минут через двадцать. Договорились?

- Понял тебя.

На меня Ули Кунц не смотрит - всё его внимание приковано к моему спутнику. Я не сомневаюсь, что Кунц всё-таки сдаст меня Пиранье со всеми потрохами. Они дружат, насколько это возможно.

- Так он в самом деле того…

- Да. Ну что, насмотрелся? Проваливай уже!

Алекс проводил его взглядом, а потом вопросительно посмотрел на меня.

«Что не так с этим парнем? Что он тебе сказал?»

«Ничего».

«Прости, но ты такая… розовая».

«Он иногда совершенно не следит за языком».

Наши губы синхронно обхватили трубочки.

Ули Кунц, я прощаю тебе твои выходки, ибо твой латте выше всяких похвал! Но к сожалению, до уровня Пираньи ты по-прежнему не дотягиваешь - его кофе в отличие от твоего с характером.

Похоже, что Алекс такого же мнения - на его лице появилась задумчивость. Он пытается распробовать и понять, нравится ему или нет.

«Что-то не так?» - спросила я, улыбаясь.

«Этот кофе… он какой-то… другой?»

«Тебе не понравилось?»

«Нет, он отличный, но чего-то не хватает… капельку… Аликс, почему ты улыбаешься?»

«Мы мыслим одинаково!»

Его чувственные губы тоже расплылись в улыбке.

«Стихи», - напомнила я.

«Ах, да! Сейчас…»

Пальцы Алекса вновь зашелестели страницами.

«Ты помнишь, что делать?» - он придержал нужное место.

Я кивнула, и он начал:

…И как Маяковский любил Лилю Брик,
Как Пушкин свою воспевал Натали,
Как Сид писал с матами строки о Нэнси…


Я глупо захихикала. На лице Алекса отразилось замешательство.

«Эй, что такого невероятно забавного я сказал?»

Своим смехом я задела его чувства.

«Нет, нет! Я смеюсь не над тобой!»

«Над чем же?»

«Прости, но… Сид Вишес!»

«Что - Сид Вишес?»

«Ты хоть знаешь, кто он такой?»

«Эээ…слегка эпатажный музыкант?»

«Алекс, бери выше, он был чокнутым!»

Я снова сложилась пополам от смеха.

«Аликс, ну что не так с моим стихотворением? Хочешь, закончим на этом?»

«Нет, нет! Пожалуйста, читай дальше!»

«Я не могу. Ты надо мной смеёшься!»

«Да нет же, не над тобой! Я смеюсь над стариной Сидди!»

«Нет, хватит!»

Он потянул к себе ежедневник.

Какой же ты упрямый, Алекс Бахоффнер!

«Алекс… подожди… ну послушай!..»

«Нет!»

Мне пришлось включить всё своё красноречие.

Я не думала.

Я не хотела.

Уверяю тебя, всё дело в старине Вишесе!

«Да?» - тёмные глаза с сомнением заглянули в мои.

«Да!»

Его пальцы наконец расслабились и взгляд потеплел.

«Ладно, Аликс. Но если ты опять засмеешься…»

Нет, нет! Ну расскажи же, признался ли ты объекту своей страсти. Ты ведь говоришь о себе?

О себе. О ком-то из своих друзей. О ком-то невсамделишном. Какая разница?

Никакой.

Он хотел стреляться - как Пушкин.

Он хотел вдыхать и колоть себе красивые наркотические сны - как ты его назвала?

Старина Сидди.

Он хотел упасть в пропасть безумия - как тот футурист… ну этот… как его…

И отрезать себе что-нибудь по его мнению ненужное? Ван Гог не был футуристом.

Нет, ты что. Это же история о любви, а никакой не фильм ужасов! Футурист… импрессионист… ещё какой-нибудь -нист… Что ты придираешься? Разве так уж важно?

Нисколечко.

Итак, он хотел забыться, исчезнуть с концами, но у него из головы не шёл её образ. Ему ничего не хотелось - ни есть, ни пить, ни спать, ни жить.

Да он с ума сошёл!

Точно! Он помешался! Он только и делал, что курил без конца и писал, писал, писал… Пока не заканчивались чернила и листы бумаги…

Какая печальная история! Разве ты куришь?

Оооо… это для драматического эффекта! Нет. Лучше дышать полной грудью!

Вот бы все курильщики были такого же мнения и не превращали своим дымом простое ожидание общественного транспорта в пытку.

История Алекса между тем подошла к концу.

...и ведь Маяковский сейчас не спит, а пишет о милой своей Лилит,
А Пушкин сквозь серость небесных плит у милой Наташи в руках сопит;
И небо ночное расчистил Сид, для Нэнси читает стихи навзрыд...


«Аликс, чему ты опять улыбаешься?»

«С юмором у тебя всё, как надо!»

«Он помогает пережить многие вещи».

Алекс снова поднял глаза и посмотрел на что-то за моей спиной.

Кунц, чёрт бы тебя побрал!

- Что-нибудь ещё, Аликс? Может, кофе повторить?

«Алекс, хочешь ещё кофе?»

«Позже, после еды».

- Попозже. Минут через пятнадцать.

«То же самое?» - спросила я.

Алекс пожал плечами, встал и сделал жест, как будто моет руки.

Конечно.

- То же самое.

Перевернув поднос и держа его на животе, Кунц продолжает маячить возле нашего стола.

- Чего тебе? Кунц, ты всё равно от меня ничего не услышишь. Проваливай, не будь занудой.

Мигнул экран моего мобильного телефона.

«Ты сегодня не пришла пить кофе. Почему?»

Вот Дьявол!

«Эй, а причём тут я?» - обиделся мой злой гений.

У меня было ощущение, что я о чём-то забыла, не сделала что-то очень важное… Отправившись к Алексу, я не совершила его - ритуал, ставший ежедневным на протяжении последних девяти месяцев. По меньшей мере четыре раза в неделю перед занятиями я заглядываю в Kauf Dich Gluecklich, чтобы выпить большой миндальный латте и съесть хрустящий тёплый тост с вишнёвым джемом, который я просто обожаю. Студенту такая калорийная бомба с утра помогает проснуться, запустить и прогреть движок, мозги то есть. Ну а с вечера пятницы и по вечер воскресенья я присутствую здесь в качестве официанта, приходя на полчаса раньше, чтобы насладиться своей порцией такого кофе, что умрёшь, а иногда - если Пиранья в настроении - то двумя или даже тремя.

Первым, что я почувствовала утром четвёртого декабря, проснувшись, но ещё не открыв глаз, был сильный аромат кофе.

- Доброе утро, Чугунная Голова.

Лицо Пираньи склонилось надо мной, а узкий рот дёрнулся в подобии улыбки.

- Посмотри, что у меня для тебя есть.

Зашелестела бумага. Приподнявшись на локтях, я с изумлением увидела, как он подобно фокуснику выудил салфетки, два стаканчика с кофе и сэндвичи.

- Вишнёвый джем, верно?

- Как ты узнал?

Бастиан хихикнул.

- Пришлось кое-на кого надавить. Слегка.

Значит, Моника.

- Давай помогу.

Поддерживая меня, он помог мне сесть.

- Прозит, - он сделал глоток, замер, и его лицо приобрело выражение, как у наркомана, вколовшего, наконец, дозу.

Чёрные глаза раскрылись.

- Попробуй.

- Мне же нельзя.

- Почему это?

Быстрым движением он убрал непокорную прядь волос за ухо, но она тут же выпросталась обратно.

- Ослабший организм. Специальная больничная еда. Всё такое.

- Мы никому не скажем. Ну давай… - чёрные глаза сузились. - Это то, что тебе сейчас нужно.

Экран ожил снова.

«Цоки?»

«Ба, прости! У меня была деловая встреча».

«Разве ты сегодня не на занятиях?»

Мне не нравится этот его допрос.

«Нет. Прости, что не сообщила!»

«В следующий раз сообщай».

Экран мигнул.

«Мало ли что может случиться».

Через секунду пришло ещё одно сообщение:

«Я так и подумал. Курсовой проект, верно?»

«Да».

«Не переутомляйся. И не сиди за книжками допоздна».

«Не буду».

И всё. Экран снова стал чёрным и безжизненным. Опять ни слова про плохое самочувствие.

Нас поймали почти что сразу.

- Умница. Какая хорошая, какая послушная девочка! - Пиранья стрельнул на меня своими цыганскими глазами и, высунув язык, смачно слизнул с пальцев потёкший джем. - Давай, укуси это!

- Молодые люди, чем это вы тут занимаетесь?

Мы не услышали, как в палату проскользнула медицинская сестра.

- Чёрт, леди! Вы меня напугали!

Пиранья наклонился и поднял двумя пальцами упавшую половинку сэндвича.

- Это вообще-то был мой завтрак! Где у вас тут это… мусорное ведро?

- Там. И перестаньте ломать комедию. Я всё видела. Если подобное повторится, вас больше не допустят к пациенту. Вы поняли?

- Да… - он сощурился и прочёл имя на форменном бейдже. - Госпожа Небель. Вот вредина! - сказал он, когда медсестра вышла, оставив, впрочем, дверь открытой. - Аликс, на твоём месте я бы наградил меня за подобное унижение!

- Не дождёшься, Каште!

- Жестокая!

Оказывается, он из тех людей, чей цвет глаз может меняться в зависимости от настроения или самочувствия. С чего я взяла, что они чёрные? Они карие, но очень своеобразного оттенка, вводящего в заблуждение.

- Что такое, Аликс?

Янтарные глаза широко раскрылись, и блестящий чёрный зрачок тут же сузился. Скорее всего дело просто в освещении - нет здесь никакой мистики.

- Что ты на меня уставилась, как на витаминку?

- Прости?

И ещё… когда Бастиан Каште перестаёт вести себя, как псих, и корчить рожи, у него может быть очень приятное лицо.

- «Ты смотришь на меня, как на витаминку», - не успела я так подумать, как узкие губы Бастиана раздвинулись, обнажив мелкие острые зубы, за которые он и получил своё прозвище. - Это было у Incubus.

Я призналась, что не знакома с творчеством данной группы.

- Ооо… - смуглые пальцы с ногтями, покрытыми угольно-чёрным лаком, трагически прикрыли глаза. - Ты разочаровываешь Бастиана, девочка!

Пальцы раздвинулись, и тёмные глаза стрельнули на меня.

Он опять вылил на себя пропасть одеколона, и этот запах почти оглушает.

- Уйди от меня, чёртов фанат Kenzo! - я толкнула Пиранью в грудь. - Дышать невозможно!

- Острая ты на язычок, да, Аликс? - смуглые пальцы схватили мою руку и сжали, словно клещами, а глаза тут же утратили блеск, превратившись в два чёрных провала.

Нет, похоже свет здесь всё-таки ни при чём. Они у него действительно, как хамелеон, меняют цвет, когда он злится или, наоборот, в расслабленном состоянии.

- Боюсь, мне придётся заняться твоим воспитанием!

- Не трудись, Каште.

Он наклонился к самому моему лицу и сказал мне на ухо:

- Я всё равно приручу тебя, как ты ни ершись!

- Ой… - я вздрогнула, когда вернувшийся Алекс сел на своё место и его лицо замаячило прямо передо мной.

«Ты меня напугал».

«Какие-то неприятности?» - его взгляд упал на мой телефон.

«Нет, всё в порядке», - я широко улыбнулась и убрала гаджет в сумку.

«Точно?»

«Точно!»

Алекс развернул приборы и, отрезав небольшой кусочек от сэндвича, положил его в рот и задумчиво пожевал.

«Что-то есть… расхотелось… - он положил вилку и нож на тарелку и отодвинул её от себя, покачав головой. - Аликс, можно я тоже задам тебе один вопрос?»

«Какой?»

«Скажи, а кто этот парень?»

«Какой парень?» - не поняла я.

«Тот что за барной стойкой. Нет, не этот. Другой. Который со странной причёской. Он твой друг?»



IХ

Нежно люблю.


Так что просто включи радио

И послушай колыбельную еще раз.

Если ты меня слышишь сейчас,

Я обращаюсь к тебе,

Чтобы сказать тебе, что ты не одинока.

И если ты не можешь сказать: "Мне жутко страшно,

Потому что я не могу дозвониться до тебя",

То просто закрой глаза,

О, милая, вот звучит колыбельная,

Колыбельная для тебя одной.


Nickelback



«Каждый прожитый день приближает меня к Небесам. Или Аду», - так я написала утром 24 декабря на ярко-оранжевом стикере и, оторвав его, вклеила в тетрадь для конспектов. Я не веду дневник в строгом смысле этого слова. Я ограничиваюсь чем-то вроде аутотренинга: придумываю какую-нибудь одну или несколько мыслей дня и фиксирую их на разноцветных клейких листочках. Будь у меня поэтический талант, вполне возможно, что я бы так досочинялась до небольшого сборника юмористических одно- или двустиший.

- Космос тесен! Как поживаешь, Чугунная Голова? Не ожидал тебя здесь встретить!

В Берлине девять линий метрополитена и более ста семидесяти станций. Почему же меня угораздило оказаться с Бастианом Каште в одном вагоне, более того - на одном сиденье?

- Ты что, язык проглотила?

Он наклонился и подобрал выскользнувшую у меня из рук тетрадь.

- Эй…- сказал он, бросив взгляд на страницу и по-видимому прочитав надпись на стикере, - что за мрачные мысли у тебя в голове?

- Отдай, это моё!

- По-прежнему кусаешься? - узкий рот осклабился. - Ты помнишь, что я тебе говорил о воспитании?

После выписки я не видела Пиранью больше недели.

- Какой у тебя этаж? - спросил Бастиан, задрав голову и посмотрев вверх через три лестничных пролёта.

Непокорный чёрный завиток упал на лоб, и Пиранья терпеливым жестом вернул его на место.

- А что, лифта нет?

Нет и никогда не было. И когда я жила с родителями в нашей старой квартире в Моабите - тоже. Так что мне не привыкать.

Дом под номером четыре по Вайнмайстерштрассе, куда мы заявились всей компанией - Ханно, Катя, Моника, Пиранья и я - насчитывает пять этажей, и моя квартира находится на самом верхнем.

- Она не просто справляется, - ответил Ханно и подмигнул мне. - Она ещё и умудряется бегать на своих чёртовых каблуках.

Я себе не изменяю.

- Давай помогу, - узкая ладонь Пираньи протянулась ко мне. - Обопрись на меня.

Нет уж, увольте!

- Как знаешь! - онихмыкнул и, громыхая «гриндерсами», взлетел на следующий этаж.

- Аликс… - Моника подтолкнула меня в бок локтем, - признавайся, что ты сделала с Пираньей? Ты видела, как он на тебя смотрит?

Не видела. Не говори глупостей.

Почему-то мои щёки стали очень горячими. Чёрт бы тебя побрал, Краузе, за эти твои намёки!

- Где вы там? - между перилами показалось лицо. - Ползёте, как улитки. Давай руку, - сказал мне Бастиан, как только мы оказались на верхней площадке.

Его пальцы всё-таки добрались до меня.

- Осторожнее…

Конечно, я тут же споткнулась,

- Угостишь меня кофе? - Пиранья воспользовался моментом и незаметно притянул меня вплотную к себе. - Аликс… - быстро шепнул он в другое ухо. - Избавься от них. Пожалуйста.

Рука тут же выпустила меня, но, кажется, его губы коснулись моих волос. Впрочем, я не уверена. Но в том, что он с самого первого дня ведёт какую-то свою игру, нацеленную на моё падение, я нисколько не сомневаюсь.

Я вложила ключ в верхний замок и повернула. Странно… мне показалось, что, уходя утром третьего декабря в Kauf Dich Gluecklich, я запирала дверь на оба ключа. Я всегда так делаю. Всегда. Нижний замок очень ненадёжный, его вскроет и дилетант обычной шпилькой, однажды я и сама такое проделывала, когда, вернувшись домой после небольшого студенческого междусобойчика, обнаружила, что в кармане пальто пусто. Я где-то умудрилась потерять всё содержимое, а ведь дело происходило чуть ли не на соседней улице. Ну что же, можно сказать, что мне повезло: за моё десятидневное отсутствие в дом никто не забрался и не вынес немногие ценности. Хотя ещё в ноябре ходили тревожные слухи об участившихся кражах… не здесь, не на моей улице, южнее, но именно в нашем районе. В квартире я живу уже год, а поменять дверь на новую всё никак не соберусь.

Я тихо выругалась.

- Аликс? Что-то не так?

- Дверь закрыла только на один замок.

Бастиан Каште покачал головой.

- Тебе точно нужен кто-то, кто будет присматривать за тобой.

Его рука легла на мою голову и слегка взъерошила волосы.

А ты вроде как себя предлагаешь?

- Ребята, вы чего? - я почувствовала какую-то заминку и обернулась.

- Аликс, ты знаешь, мы наверное пойдём…

Эй, мы так не договаривались!

- Ему, - Катя кивнула в сторону Ханно, - ещё на занятия, а у меня через час примерка.

Катя Грубер занимается дизайном и пошивом одежды на заказ. У неё довольно-таки неплохо получается.

- А мне на работу, - и Моника с ними заодно.

Вот так. Они сбегают.

- Эй… не оставляйте меня одну с ним! - быстро шепнула я на ухо Шнаппи.

- Аликс, дорогая, ты так парня себе никогда не найдёшь, если будешь шарахаться от людей!

С твоей стороны подло напоминать мне об этом.

- Да не волнуйся ты так, - шепнула Катя. - Ты ему нравишься, точно тебе говорю.

- Расслабься и получай удовольствие, - глаз Моники прищурился в подобии подмигивания.

С таким же успехом они могли засунуть меня в палату к буйно помешанным.

- Может быть, вас подвезти? - Пиранья сделал вид, что не заметил наших перешёптываний.

- Сами доберёмся. Тут всё равно недалеко.

- Лучше… - Ханно потрепал мои волосы - да что сегодня все их трогают? - Присмотри за нашей деткой.

- Пока, Аликс. Поправляйся.

- Ждём тебя в университете.

Катя и Ханно по очереди расцеловали меня в обе щёки. Моника ограничилась обычным рукопожатием. Впрочем мы с ней не в тех отношениях, чтобы нежничать. Перевесившись через перила, я посмотрела, как они спускаются вниз, как мелькнули их головы - рыжая с задорными кудряшками - Катина, каштановая с длинной спускающейся на глаза чёлкой - Ханно, чёрная с неизменным тугим узлом на затылке - Моники. Внизу хлопнула дверь и всё стихло.

*******************************************************************************************************

X

Панков.


Что бы ни случилось,

Я буду готов к похоронам,

Отныне все, что происходит,

Я называю "похороны",

Что бы ни случилось,

Я готов к похоронам,

Все, что происходит, слилось

В одни длинные блестящие похороны... 


Band of Horses



Второе мая, день рождения Бастиана, пришлось на среду. День выдался ясным, сухим и тёплым, поэтому, принимая его предложение «кое-куда сгонять», я рассчитывала на небольшую вылазку куда-нибудь в сторону Тегеля или - на худой конец - в Трептов. Да мало ли в Берлине мест, куда меня можно позвать проветриться… Даже не имея бурную фантазию. Но у Пираньи оказались несколько другие планы. Он только попросил меня надеть кроссовки или что-нибудь в этом духе.

- Зачем? - спросила я.

- Ходить придётся много, и это будет точно не Александерплац.

- Что, всё так плохо?

- Возможно…

Он не любит вступать в полемику и что-то объяснять.

- Не задавай глупых вопросов, Цок-Цок. Просто сделай, как тебе говорят, - сказал Бастиан и повесил трубку.

Я наклонилась вперёд и с изумлением начала глазеть на бойко лезущую отовсюду зелень. Постоянно бегая то в «KaufDichGluecklich», то в библиотеку, то на занятия - период с конца апреля и до самого начала июля - это самое горячее время для студентов вроде меня - я как-то упустила этот незаметный переход весны в раннее лето.

Вот так всё на свете прозеваешь, Аликс!

Ехать пришлось довольно далеко, и один раз Бастиан остановил свой чёрный «вольво», заявив, что пробки высасывают его, как вампиры и что неплохо было бы подзаправиться витаминчиком.

- Чем? - не поняла я.

Несмотря на наши с ним отношения, начавшиеся почти пять месяцев назад, я всё никак не привыкну к этим его странным словечкам и неожиданным финтам.

- Какая ты непонятливая, - чёрные глаза сузились, и палец пистолетом направился на меня. - Сиди тут. Я быстро.

Он отстегнул ремень и выбрался из машины.

В очередной раз Пиранья красиво ушёл от ответа. Театральщина у него в крови.

Перегнувшись через сиденье, я проследила за ним взглядом. Как он пропустил три или четыре машины. Как двумя короткими перебежками пересёк оживлённую улицу - какой пешеходный переход, это не для Бастиана Каште. Как взлетел на тротуар. Как, пройдя метров десять, открыл дверь STARBUCKSи исчез внутри. Так он за кофе… Действительно, какая я непонятливая. У него ведь даже свитшот есть с такой надписью CaffeineIsNotaDrugButaVitamin.

- Держи.

И ещё застать меня врасплох ему как раз плюнуть.

- Попьём снаружи? У меня уже мозги кипят от запаха бензина.

- Всего-то двадцать минут простояли, - отозвалась я, снимая крышку с бумажного стаканчика, наполненного до краёв воздушной пенкой капучино, но из машины тем не менее выбралась.

Пока мы пили кофе, Бастиан закурил и сделал несколько глубоких затяжек, задумчиво поглядывая то на оживлённую Берлинер Штрассе, то на меня. О том, что он иногда балуется длинными французскими сигаретами, я узнала не сразу, а лишь через три недели после нашего знакомства, начавшегося, как я уже говорила, с разлитого пива и брошенной в меня в сердцах пепельницы. Впрочем, надо отдать должное Пиранье: у него это действительно на уровне лёгкого баловства и дым его сигарет не имеет характерного запаха дешёвого табака, а скорее напоминает аромат можжевельника, ловко прячась в шлейфе парфюма, так что его и не замечаешь. Как говорит сам Пиранья: это чтобы кое-что проанализировать.

Машина вильнула влево, отделившись от потока, движущегося по Хайнрих-Манн Штрассе, обогнула площадь с таким же названием и на несколько секунд замерла на перекрёстке у светофора.

- Куда мы всё-таки едем, Ба?

- Ты задаёшь слишком много вопросов!

- Но…

- Увидишь. Мы почти приехали.

Зажегся зелёный сигнал. Бастиан включил поворотник и свернул вправо, углубляясь в длинную узкую аллею. Ещё один поворот, и я, наконец, увидела, что за место было целью Пираньи.

- Ба, ты ничего не хочешь мне объяснить? Ой!..

Чёрный «вольво» совсем не ювелирно заехал на парковку и так резко остановился, качнувшись на рессорах подвески, что я даже прикусила себе язык.

- Объяснять сейчас будешь ты, Цоки, - он произнёс «knal-li».

Его чёрные глаза стали похожи на воду, показавшуюся из-под треснувшего льда.

Я вздрогнула. Никогда за всё время нашего знакомства я не видела на его лице такого выражения.

- Что… объяснять?

Он выключил двигатель, выбрался из машины и, обойдя её спереди, открыл дверь с моей стороны.

- Вылазь, - он протянул мне руку. - Давай, Цок-Цок. Время не резиновое. Тик-так… тик-так… тик-так…

Я плохо помню, каким путём Пиранья меня вёл. Кажется, мы всё время шли прямо, по центральной аллее, постепенно забирая левее. Чем дальше - тем гуще становились деревья, старее и неопрятнее - захоронения и сильнее - запах, присущий только этому месту: сырости, вскопанной земли, вянущих в мраморных вазонах цветов.

Послышались звуки: шаги, какое-то дребезжание, голоса, и через минуту из-за поворота показались двое, толкающие перед собой тележку с небрежно брошенными на неё лопатами и куртками.

- … и я ему говорю…

Тележка, давно уже пережившая свои лучшие дни, со скрипом остановилась.

- … сейчас… погоди минуту…

Чирк.

Чирк. Чирк.

С третьей попытки тому, что постарше, удалось, как следует, поджечь сигарету. Губы обхватили фильтр и с шумом втянули в себя воздух, смешанный с табачным дымом.

- Дай и мне, будь человеком! - взмолился молодой.

Что-то мне это напоминает.

- На вас не напасёшься! - пробурчал старший, но пачку тем не менее протянул.

Молодой вытащил сразу две сигареты, одну из которых тут же засунул себе за ухо.

- Эй… я тебе разрешил взять только одну вообще-то!

- Тебе жалко, что ли?

До странности напоминает кошмарный сон, который мне приснился в тот снежный декабрьский день, когда я и Пиранья стали близки. Даже слова почти такие же.

Серый водянистый глаз, прищурившись, зыркнул на меня, и старший подтолкнул молодого локтем. Тот что-то ответил одними губами и беззвучно хихикнул.

- Пошли, что ли? Я уже хочу свой чёртов кофе. Не собираюсь никого закапывать, пока не подзаправлю свой бак.

Тележка снова пришла в движение и объехала нас.

Я обернулась и посмотрела на их удаляющиеся спины, седой ежик волос старшего и чёрный платок-бандану, повязанный на голове у молодого.

- Нет, ты это видел, а? - молодой ткнул в нашу с Пираньей сторону и сложился пополам от смеха. - Ну и видок! Эти долбаные готы и тут тоже!

- Заткнись, Хайни.

Вот так. Их всего лишь повеселил экзотический вид Бастиана.

- Пришли.

Бастиан совсем не нежно подтолкнул меня к какому-то круглому сооружению вроде клумбы… только вместо цветов на ней оказалось множество табличек с фамилиями и сухими датами погребения. Так вот, оказывается, как выглядит общая могила. В них закапывают неопознанные и невостребованные тела. Или их части. Как повезёт. Погибших на пожарах, в автомобильных и воздушных катастрофах, иногда - элементов социального дна.

- Ты говорила, что твой отец пропал и ты ничего о нём не знаешь!

Среди страшных табличек я увидела и это имя - Тиетц.

Я и не знала. Вплоть до того звонка, раздавшегося в бабушкиной квартире утром второго ноября, почти через четыре месяца после исчезновения Клауса Тиетца.

Слова как-то очень легко посыпались из моего рта.

…Все дороги, по которым нам идти, - извилисты,

И все огни, которые ведут нас туда, - ослепляют.

Есть много вещей, которые я

Хотел бы сказать тебе,

Но я не знаю как...


Я уменьшила громкость приёмника и навострила уши. В коридоре - а телефонный аппарат пять лет назад стоял там, где у меня сейчас висит круглое серебристое зеркало, аккуратно поместившееся между двумя увеличенными фотографиями Кампино - послышались тяжёлые бабушкины шаги. Мне всего четырнадцать, но я осознаю тот факт, что после смерти моей матери бабушка сильно сдала и с каждым днём это её новое состояние становится всё хуже и хуже.

…Сегодняшний день должен был стать тем самым,

Но ты уже никогда не получишь ответ...


- Алло, - сказала бабушка и выслушала вопрос на том конце провода. - Да, я Анна Зоффкер.

Я ношу её фамилию с тех пор, как Клауса Тиетца признали пропавшим без вести. 

- Говори, Цоки! - смуглые пальцы Бастиана схватили меня за плечи и сжали.

- Нет, вы, должно быть ошиблись. Я не знаю этого человека.

Бабушка спокойно повесила трубку на рычаг и закрыла лицо руками.

- Бабушка! - я бросилась к ней, шлёпая по полу босыми ногами. - Тебе плохо?

Я не хочу потерять ещё и её. Ведь я тогда останусь совсем одна, и меня сдадут в государственный интернат, которым меня запугала Кристина Цауг, мой непримиримый враг и злой гений.


…К этому моменту ты уже, наверное,

Поняла, чего делать не следует… 


Анна Зоффкер опустила руки и, взглянув на меня, слабо улыбнулась.

- Не волнуйся ты так. Я в полном порядке.

- Кто это звонил?

- Так… никто. Просто ошиблись номером.

- Она так и сказала? Почему, Цоки?

- Потому что Клаус Тиетц убил свою жену.

Вот такого поворота Пиранья не ожидал точно.

- Ты хочешь знать, кем был мой отец? - я покосилась на табличку. - Он был алкоголиком и, накачавшись дешёвым пойлом, нередко распускал руки.

Я никогда не узнаю, какие провода замкнуло в тот июльский день в его голове и как так получилось, что словесная перепалка закончилась для моей матери падением с лестницы и тяжёлой черепно-мозговой травмой, несовместимой с жизнью, как выразился проводивший вскрытие патологоанатом.

- Цоки, он тебя бил?

- Знаешь… - я спрятала руки за спину и, медленно обойдя могилу, остановилась напротив Бастиана. - Иногда мне снится один сон. Я вижу зеркало и то, как в него летит бутылка из-под «Вилли Лоусона» … и осколки… много…

Пиранья быстро шагнул следом за мной.

- Этот был первым. Мне тогда пришлось накладывать швы, - я откинула волосы и показала уже побелевший от времени шрам на виске.

- Сколько тебе было лет? - пальцы Бастиана прикоснулись к маленькой шероховатой отметине.

- Почти тринадцать.

Я до сих пор стараюсь смотреть в зеркало как можно реже, потому что каждый раз, когда я заглядываю в его глубину, у меня начинает темнеть в глазах и кружится голова. Как тогда, на Рождественской вечеринке.

- Что было потом, Цоки?

Я замялась и машинально начала теребить свой плетённый браслет. Это происходит каждый раз, когда я чувствую, что меня загнали в угол или что ситуация приняла нежелательный оборот.

- Чёрт побери! - его смуглые пальцы сжали мои запястья словно клещами. - Успокойся! Эта твоя проклятая привычка иногда так раздражает!

- Ты ведь сам этого хотел! Зачем же ты притащил меня сюда, если я тебя раздражаю?

Браслет сдвинулся, открывая россыпь мелких точек, и я вырвала свою руку.

- Это тоже он сделал?

- Однажды ты уже задавал мне этот вопрос…

- На который ты так и не ответила. Это сделал он? - Бастиан начал выходить из себя.

Я сжалась в комок и заслонилась руками. Это происходит снова. Мой кошмар, что кто-то очень близкий, Ханно, человек, с которым я дружу, Бастиан, которого я люблю, кто-то ещё… станет таким, как Клаус Тиетц и причинит мне боль.

- Пожалуйста… не кричи на меня…

Он с шумом выдохнул и поднял руки ладонями вперёд.

- Он или нет, Цоки? Кто ещё об этом знает?

- Ханно…

- Этот даун?

- Не называй его так!

- Я буду называть его так, как мне заблагорассудится! У вас же с ним…

- У нас с ним - ничего.

Бастиан Каште упорно не желает верить, что Ханно Шнаппи по прозвищу Маленький Крокодил просто друг детства. Впрочем, он не единственный. Практически каждый, когда выяснилось, что Ханно поступил в тот же университет, что и я, но на другой факультет, думал, что мы станем сладкой парочкой.

- Он тоже всегда думал… что это отец. И даже рассказал учительнице.

- Александра, - остановил меня голос госпожи Шойбер, когда я, задумавшись и прижав к груди свои книги, брела по коридору. - Ты-то мне и нужна. Зайди-ка на минутку.

Я удивлённо и даже несколько агрессивно глянула на неё.

- Простите, я тороплюсь… Урок начнётся через пять минут.

- На пару слов. Я не задержу тебя надолго.

Она тщательно заперла дверь кабинета.

- Садись, Александра.

- Что-то случилось? - спросила я, ощутив лёгкое беспокойство и глядя, как Ёршик обошла письменный стол и села напротив в своё кресло с высокой спинкой.

- Как ты сказала? - переспросил Бастиан.

- Ёршик. Её так называли из-за причёски. Она мне всегда напоминала Долорес О’Риордан. Даже стрижка была похожая. Только волосы всё равно торчали, как она их ни укладывала.

Шойбер сложила ладони домиком и принялась меня рассматривать. Разумеется, от её внимательного взгляда - на то она и учительница химии - не ускользнули детали: пластырь на лбу, замазанная кое-как ссадина на подбородке и белая полоска бинта на запястье.

- Поступил сигнал, Александра… очень тревожный сигнал…

Я сразу догадалась, о чём она собирается спросить, но всё равно вздрогнула, когда её накрашенный рот приоткрылся и она задала этот вопрос:

- Александра, твой отец тебя бьёт?

- С чего вы взяли? Это Ханно Шнаппи вам так сказал?

- Ханно… или кто-то другой… Какая разница? Это серьёзное происшествие и нельзя просто так закрыть на него глаза! Было или нет? Отвечай!

- Дальше, Цоки!

А дальше - ничего. Я отшутилась, сказав, что была неаккуратна с чайником и получила по заслугам, а Шнаппи просто неправильно всё понял, и сбежала. Понимаешь?

- Что на самом деле тогда случилось?

- Это не имеет отношения…

- Нужно идти до конца. Раз уж начали.

Это случилось двумя днями ранее. Двадцать четвёртого декабря.

- Куда это ты собралась? - остановил меня голос Клауса Тиетца, когда я на цыпочках прошмыгнула в прихожую и осторожно сняла с вешалки куртку.

После того, как он сделал это в первый раз, я стала осторожна. Как волк. Как лесная кошка. Как ещё какой-нибудь хищник. Возвращаясь домой из школы, я старалась как можно тише и незаметнее проскользнуть в свою комнату. Я научилась улавливать его настроение по мелочам: по запаху сигарет, по звуку, с которым он доставал ключи и отпирал входную дверь, по тому, как он приподнимал бровь, щурил глаза, раздувал ноздри или дёргал уголком рта. Но иногда мне не везло.

- Я, кажется, задал тебе вопрос! - сказал он, глядя на меня сквозь разбегающиеся белёсые клубы дыма.

Его голос, кстати, чем-то напоминал твой, Бастиан, такая же хрипотца и надтреснутость, как после долгого крика. Впрочем, это не так уж и далеко от истины: Клаус Тиетц довольно редко разговаривал спокойным человеческим голосом.

- К Ханно… мы хотели отпраздновать мой день рождения…

- День рождения, значит. Маловата ещё для выпивки и парней!

Каких ещё парней? Это всего лишь Ханно и ещё несколько школьных друзей.

Он дёрнул мою куртку к себе.

- Никуда ты не пойдёшь!

Я бросилась под его руку и тут же почувствовала, как меня пребольно схватили за волосы.

- Цоки… он тебя?.. - глаза Пираньи расширились и потемнели.

- Нет. Он правда был ни при чём. Я упала сама. И, надо сказать, довольно сильно приложилась. Кажется, даже ненадолго потеряла сознание. А когда очнулась, то увидела очень близко от себя его глаза, знаешь, такие серо-зелёные, и ещё три красные точечки на правой радужке. Когда он злился, эта его отметина становилась больше и ярче… почти как кровь…

- Нужно слушаться папу, Александра! - сказал он, выдыхая длинную струю дыма прямо мне в лицо.

Я сглотнула.

- Не сходится, Цоки! Если ты упала сама, то откуда у тебя на руке это? Таких следов от падения не бывает!

- Ты прав. Не бывает.

Я плохо помню, как поднялась на ноги, как, держась за стену, пошла бродить по пустой квартире - Тиетц куда-то делся в тот момент, как, наконец, добралась до кухни. У меня был этот…

- Шок?

- Да, впервые в жизни.

Я отвернула кран и просто глазела, как вода с шумом стекает в отверстие канализации.

Кап.

Красная клякса шлёпнулась в раковину и тут же исчезла, смытая мощной струёй воды.

Кап.

Я с изумлением осознала, что это моя кровь течёт из разбитого лба. Боли в тот момент я почти не чувствовала, а только то, что в ушах назойливо звенит и что меня ужасно клонит в сон.

- Неужели рядом никого не было? Ты не позвала на помощь?

Я покачала головой.

А потом я почувствовала его.

- Кого - его?

- Запах табака. Смутный, как приближение опасности, которое улавливаешь каким-то особенным шестым чувством. Тиетц всегда курил на кухне, стоя перед окном и глядя на что-то снаружи, что он по-видимому считал интересным. Часто он оставлял на подоконнике свои сигареты и спички, и в тот раз тоже… Я не знаю, что на меня нашло, но я зачем-то вытащила одну и зажгла… и…

- Так ты сама себя?!

Вот тут Бастиан, наконец, не выдержал и отвесил мне оплеуху, звонкую и смачную. Моя голова мотнулась и, кажется, я прикусила собственную щёку - во рту почувствовался солоноватый привкус крови.

- Дура! Зачем?!

У любого человека даже самого здравомыслящего может случиться временное помешательство.

- Сколько раз ты делала это?

Его пальцы схватили мою руку, разрывая тонкие завязки браслета.

- Можешь не говорить. Я и так вижу.

Одна. Две. Пять. Восемь. На ладони. На сгибе локтя. На пальце. В разных местах и разной степени давности.

- Вторую я могу не проверять?

- К сожалению… над этим легко потерять контроль. Патомимия, так это, кажется называется. Причинение себе физического вреда в состоянии сильного стресса.

Он сглотнул.

- Когда ты это сделала в последний раз? Со мной… тоже?

- Один раз. Когда ты… когда мы… в кофейне…

- Почему?

- По инерции… отрезвить… себя…

- Отрезвить - от чего?

- От тебя… от себя… от чувств…

- Дурочка! Когда же ты перестанешь видеть во мне врага?

Он прижался ко мне всем своим худым и долговязым телом, и я сквозь одежду почувствовала, как громко бьётся его сердце.

- Я люблю тебя, Цок-Цок, и никогда, слышишь, никогда не сделаю тебе больно!

- Стоп!

Он уже собрался было меня поцеловать, но я отстранила его, вовсе не нежно.

- Стоп, стоп, Ба! Что-то не сходится! А сейчас что было? Хочешь сказать, мираж? А тогда, с пепельницей? Ай!

Меня пребольно дёрнули за ухо.

- Если ты будешь смеяться над Пираньей… - смуглые пальцы взяли меня за подбородок, и он наклонился к самому моему лицу, - Пиранья тебя… - тёмные глаза расширились, приняв безумное, как у Джокера, выражение, - Пиранья тебя изнасилует, красотка!

- Правда?

- Правда! - сказал он, и его узкий рот прижался к моему.

XI


Увиденное ночью


Песня-грусть –

Плачет, словно ива.

Песня-грусть –

Спит на моей подушке.

Странно то,

Что ты можешь спеть

Ее с печалью в голосе,

Но перед тем, как тебе полегчает,

Она возьмет тебя в плен.


Neil Diamond



Девушка?

Кто меня зовёт? Что тебе нужно?

Девушка.

Я слабо отмахнулась, но невидимая рука не отстала, а продолжила меня тормошить.

Просыпайтесь. Конечная остановка.

О чём ты говоришь?

Я с трудом разлепила глаза и, приподнявшись на локтях - оказывается, всё это время я лежала, свернувшись клубочком на довольно жёстком сиденье, пахнущем пылью и мокрым пальто - непонимающе уставилась на тёмные, как у Бастиана, глаза и на такой же узкий рот - говорят, что тонкие губы у людей хитрых.

Не молчите.

Только в отличие от Пираньи лицо, пожалуй, несколько шире и вылеплено грубовато.

С вами всё в порядке?

Со мной уже никогда не будет в порядке. Потому что Бастиан Каште…

Сердце подпрыгнуло и забилось в висках частым лихорадочным пульсом. Я вспомнила, почему я здесь.

Больно.

Больно моргать.

Больно шевелить пальцами.

Больно дышать.

Она красная, эта боль, как освещение, пульсировавшее на небольшой сцене. Она эбеново-чёрная, как одежды двигавшегося там человека и певшего… о чём же?

…Так просто и легко.

Ты слишком часто причиняла себе боль.

Я добрался до тебя,

Ты – женщина, а я мужчина...


Она мертвенно-бледная, как лицо Пираньи, и ярко-синяя, как широкая полоса грима, протянувшаяся от правого виска через переносицу к ямке между ключицами. 

…Ты многого

Ещё не понимаешь,

Ты ещё глуха и слепа,

Но ты, наконец-то, увидишь...


Узкий рот Бастина обхватил горлышко бутылки Paulaner, голова запрокинулась, и кадык заходил ходуном.

Я наклонилась к его уху и сказала, что согласна.

О чём ты, Цоки?

О твоём предложении, о чём же ещё?

Что-то не удержалось во мне и потекло по лицу, пощипывая кожу. Сама не знаю, как, зачем, но я вцепилась в его плечи и уткнулась лицом в тепло его серого свитера.

- Ну… ну… что же это вы… - его ладонь легла на мой затылок, слегка взъерошив волосы.

Должно быть он решил, что я сумасшедшая и как же некстати я свалилась на его голову.

- Пожалуйста… не расстраивайтесь…

Последнее, что я помню, это холодный и заскорузлый от постоянных прикосновений поручень. Я помню, как карабкалась по крутой лестнице из подсвеченной неоном тьмы рок-преисподней в такую же тьму городской ночи.

Вверх.

Вверх.

Вверх.

На воздух!

Мне часто снится похожий сон. Я поднимаюсь в кабине лифта и никак не могу попасть на нужный этаж. Или другое. Лестницы. Много. Причудливо изогнутые. Висящие, как им вздумается. Иногда вопреки физике. Да что там физике - логике. Обрывающиеся под невообразимыми углами. Ведущие в никуда.

Вы думаете о том, чего не можете достигнуть в данный момент.

Я помню, как наконец подтянула своё тело к двери, как схватилась за ручку, как опустила её вниз, как она не поддалась с первого раза. Если я выйду наружу, то меня уже не впустят внутрь бесплатно, но мне наплевать.

Я помню, как двигалась словно во сне. Не разбирая дороги. Лавируя между случайными прохожими. Делая вид, что не замечаю удивлённые взгляды. Кто я такая? Почему я так странно выгляжу? Почему то и дело начинаю захлёбываться смехом, сначала тихим, похожим на поскуливание раненой собачонки, а затем вдруг становящимся громким и истеричным? Почему, когда он достигает самой высокой точки, я внезапно замираю, почти переставая дышать? Почему мои глаза крепко зажмуриваются? Почему накрашенный рот начинает дрожать и всё больше кривится, а лицо как будто съёживается, становясь маленьким и очень некрасивым? Я помню, как замерла на краю тротуара, машинально убрав за ухо расплетшиеся от быстрой ходьбы волосы, как увидела вспыхнувшие мощные фары, похожие на чьи-то внезапно открывшиеся глаза, как мимо проплыл лоснящийся синий бок, как со вздохом открылись двери, выпуская наружу немногочисленных пассажиров, как я, даже не взглянув на номер, заскочила внутрь, как обернулась и бросила взгляд в ту сторону, откуда пришла.

Девушка, осторожнее, я закрываю двери.

Вставайте, девушка!

Должно быть, сейчас он заставит меня платить какой-то штраф или вообще вызовет полицейских. Люди в форме возьмут меня под руки, выведут и препроводят в участок, начнут копать - кто я такая, отчего так странно одета, почему от меня пахнет алкоголем и… и…

Его тёмные глаза широко раскрылись, а рот округлился - так сильно он удивился.

Полиция? Что вы такое говорите? Зачем?

Но я ведь нарушила правопорядок?

Сколько же тебе лет, что ты так странно рассуждаешь? Эээээ… можно говорить тебе «ты»?

Девятнадцать.

Он хрипло засмеялся, закашлялся, постучал себя в грудь и, отдышавшись, заявил, что это никакое не нарушение и что в таких случаях никого не вызывают. И всё-таки он не знает.

Прости?

Что со мной делать. Может, я ему подскажу?

Ну…

Я наклонилась к окну и начала глазеть на фонари, то там, то тут отбрасывающие на пустой парковке оранжевые лужи света, и на обширное здание из стекла и хромированных деталей с характерной сине-жёлтой вывеской. У меня только один вопрос: в какой из частей Берлина находится та IKEA, возле которой я, обессилевшая от слёз и убаюканная движением, - и оказалась? Который теперь может быть час? Я тут же получила незамедлительный ответ: это Темпельхоф, и до ближайшего метро пара километров - сущие пустяки. Впрочем вряд ли мне это как-то поможет. Один час и тридцать шесть минут пополуночи. Оно уже закрылось. Так… - тонкие губы дёрнулись в некоем подобии улыбки… прямо как у Пираньи, да, точь-в-точь как у него! - он не услышал ответа на свой вопрос. Ну… может быть, он побудет любезным до конца и поможет мне вызвать такси - ведь похоже, что в довершение всех огорчений у меня ещё и разрядился аккумулятор мобильного телефона? На эти слова мой новый знакомый почесал кончик носа и заявил, чтобы я не городила нелогичную чушь. Именно так он и выразился. Зачем какое-то такси, когда есть его автобус? Правда вряд ли нам по пути, потому что он закончил работу на сегодня и поведёт свою детку в сторону Вестхафена, но он мог бы высадить меня скажем возле вокзала, ведь там-то мне точно посчастливится найти транспорт и добраться до моей кровати? Устроит ли меня такой вариант? Мне в голову пришла новая мысль. Я подумала о двух людях, которые могут принять хоть какое-то участие в моей нынешней судьбе. Их было бы четверо, не живи Ханно и Катя совсем в другой части Берлина. Я подумала о Кунце, который мог быть этой ночью на смене, который мог бы на правах старшего коллеги сделать мне кофе, поговорить со мной, дать объяснение поступку Пираньи, успокоить. И я подумала об Алексе, который живёт всего в двух сантиметрах от места моей работы, который называл меня другом и неоднократно за наше недолгое знакомство повторял, что в случае, если у меня что-то случиться - неважно плохое или хорошее - я всегда могу поделиться с ним. И который до сих пор ждёт моего ответа.

Я встрепенулась и сказала, что устроит, но я не хочу быть помехой. Ведь он скорее всего голоден и непрочь вытянуть своё тело под одеялом. Он улыбнулся и, заявив, что всё в порядке, сжал мои пальцы своими. Пойдём! Куда? Спереди рядом со мной есть место. Сейчас вот только постоим ещё минутку и тронемся. Кстати, его зовут Даниэль. Можно просто Дани. Тогда я просто Цок-Цок. Цок-Цок? Что за странное имя? Нет в нём ничего странного. Просто я невысокая и поэтому всегда на каблуках, чтобы хоть немного компенсировать свой рост. Вот оно что. Что ж, это прозвище мне подходит и тот, кто дал мне его, несомненно не обделён воображением и здоровым чувством юмора.

Да…

Я примостилась на откидном сиденье справа от места водителя, нащупала и начала терзать цепочку с подвешенным на ней кольцом Пираньи.

Таким он и был - тот человек.

Кольцо завертелось быстрее. В одну сторону. В другую.

Я не сказала узкое и замусоленное слово бывший парень.

Не против ли я музыки?

Даниэль наклонился вперёд и коснулся подушечкой пальца кнопки радио.

Непротив. Я её лю…

Приборная панель вспыхнула таинственным голубоватым светом, словно вдруг чьи-то глаза открылись, и Деро Гои, теперь ненавистный мне певец вечно с густо подведёнными глазами и стоящими торчком чёрными волосами, рванул с полтакта:

Сила свободы – довольно относительна,

Шип лжи сидит особенно глубоко.

Я истекаю кровью с тех пор, как все вышло из-под контроля.

Не останавливайся, ведь ты нужна мне.

Я знаю, что сегодня ночью ты солжешь,

Но я хочу, чтобы ты продолжала.


Мои руки взлетели к лицу.

Пожалуйста… выключи!

Тебе что, не нравится эта группа?

Пальцы тем не менее тут же нажали на кнопку и эфир, пойдя помехами и тут же очистившись от них, отозвался голосом человека, выстрелившего себе в голову из ружья пятого апреля тысяча девятьсот девяносто четвёртого года.

Она сказала,

Что возьмёт меня с собой куда угодно,

Она возьмёт меня с собой куда угодно,

Пока она со мной.

Она сказала,

Что возьмёт меня с собой куда угодно,

Она возьмёт меня с собой куда угодно,

Пока я чист.

Целуй, целуй, губы Молли...


Боюсь, я больше никогда не смогу спокойно слушать голос Деро Гои.

Да что у тебя случилось в конце-то концов?

Сквозь растопыренные пальцы я посмотрела на Даниэля и покачала головой. Разве я могу рассказать ему о том, что голос Деро Гои надрывался в динамиках всего несколько часов назад - в мой последний с Бастианом Каште раз?

… Я хочу твою душу,

Прижмись ко мне.

Я хочу твою душу,

Пусти меня в себя.

Я хочу твое сердце…


От мощного вопля Деро, взорвавшего динамики, мелко завибрировала паркетная доска и кровать, на которой я развалилась, наблюдая за Пираньей. А смотреть есть на что. Бастиан Каште уже нанёс лёгкими похлопывающими движениями молочно-белый тон и подвёл веки чёрным карандашом - сначала поочерёдно верхние, начиная с правого, затем таким же образом и нижние.

…Я лгал тебе,

Бессовестно тебя использовал.

Я осквернил твое счастье своим грехом.

То, что для одного победа, для другого – потеря.

Теперь заполни дыру в моей груди…


Вспыхивая багровым, мрачно-зеленоватым и золотисто-рыжим - в такт россыпи лампочек над зеркалом - Бастиан наклонился к поблескивающему стеклу, и его указательный палец провёл по мертвенно-бледной коже от правого виска через переносицу и до ямки между ключицами, оставляя широкую ярко-синюю полосу.

- Помоги, - попросил он, наконец, обернувшись ко мне, и я с готовностью спустила ноги с низкой двуспальной кровати.

Собственно это и не кровать вовсе, а ортопедический матрас, брошенный прямо на голый дощатый пол.

- Давай. У тебя лучше получится.

Лучше, говоришь?

В его холостяцкой квартире, расположенной возле станции Эрнст-Ройтер-Плац, я впервые оказалась этим вечером, во вторник девятого октября, вскоре после того, как Пиранья без всякого предупреждения появился во дворе моего университета и я, выходя с занятий, столкнулась с ним нос к носу.

- Какого чёрта ты здесь делаешь, Ба?

- Пиранья… - он подхватил меня на бегу, так что взметнулись чёрные кашемировые полы, и узкий рот прильнул к самому моему уху, - слишком долго не видел свою похотливую девочку.

Я почувствовала, как заливаюсь краской. Моя рука взметнулась, намереваясь отвесить звонкую оплеуху, но он поймал меня за запястье, и его рот жадно прильнул к узкой полоске кожи между ладонью и рукавом свитера.

Моя похотливая девочка.

Так он меня называет, когда мы оказываемся в постели.

Я возразила, чтобы он не говорил глупостей. Ведь мы расстались всего каких-нибудь восемь часов назад в центре платформы, пересаживаясь на разные ветки. Я торопилась на лекции, а у него была утренняя смена.

Но это было целую вечность назад!

Не драматизируй.

Вообще-то мы слишком редко видимся. Мне так не кажется?

Мы встречаемся на работе три дня из семи. Разве этого мало? Кстати, о работе. Насколько я помню, по вторникам ты до восьми. Или я ошибаюсь?

Узкий рот осклабился.

У него есть безотказный Кунц, поэтому сбежать раньше было проще пареной репы. И кстати хватит болтать. Поехали.

Куда это?

Как это - куда? Отрываться, конечно.

Иногда, когда люди неосознанно чувствуют приближение чего-то нехорошего, они начинают делать странные вещи.

Мои пальцы погрузились в чёрную массу волос, аккуратно убирая назад лишнее, приподнимая надо лбом и вытягивая отдельные пряди,

- Повернись.

Критически его осмотрев, я ещё немного взбила их на затылке и жестом попросила лак.

- Конечно.

- Спрячь глаза.

Тёмные ресницы тут же опустились и я, привстав на цыпочки, нажала на кнопку, распыляя содержимое флакона.

- Проходи. Чувствуй себя как дома, - сказал Бастиан Каште за три четверти часа до этого, наклонился и начал расстёгивать многочисленные ремни на своих навороченных «стилах». - Не знаю, как ты ноя хочу в душ и кофе!

Почувствовав моё немое замешательство, он замер на полуслове и поднял на меня глаза.

- Цоки?

- Это… Ты никогда об этом не говорил!

Это - кипы фотографий, наклеенных прямо на выкрашенные в винно-красный цвет стены прихожей.

- Должно быть, забыл, - сказал он, невозмутимо вылезая из своих тяжёлых ботинок.

Как можно забыть рассказать о такой вещи? Или… он нарочно не хотел впускать меня в эту часть своей жизни?

- Там - тоже?

- Да, только… Эй! - воскликнул Бастиан, увидев, что я без приглашения направилась прямиком в его комнату. - Я сказал: чувствуй себя как дома, а не веди!

- Чёрт, Цоки…

Зрачки Бастиана, крошечные, не больше игольного ушка, как по команде расширились, став огромными, величиной с колёса, и узкий рот приоткрылся, издав слабый вздох:

- Что ты наделала…

Я не удержалась и прикоснулась к нетронутой аквагримом шее, как раз к тому месту, где заканчивается линия волос и начинается полоска смуглой кожи - вот что я наделала.

Я больше не могу ждать,

Я уже рядом с тобой.

Я больше не могу ждать,

Потому что ты принадлежишь мне.


Подсветка над зеркалом мигнула красным, мертвенно-синим и ярко-золотым в такт надрывным воплям Деро, взявшего очередную трель припева.

Мне хочется думать, что этот маленький секрет Пираньи знаю только я: как раз в этом месте у Бастиана Каште прячется крошечная и весьма чувствительная точка, и если я провожу по ней кончиком пальца или слегка царапаю ногтем…

Комната с выключенным верхним светом, с мигающими над зеркалом гроздьями лампочек, с голым паркетом и небрежно брошенным на него ортопедическим матрасом, покрытым винно-красными простынями, с фотографиями, наклеенными на стены, и одно из этих лиц, поместившееся над изголовьем постели, в точности повторяет моё собственное - всё это куда-то поплыло. Я почувствовала, как Бастиан мягко опустил меня на кровать и как заскользила вверх, обнажая бёдра, джинсовая ткань моей мини-юбки.

Если я трогаю эту точку, то Бастиан Каште моментально слетает с катушек.

Другие работы автора:
0
686
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...
Мартин Эйле №1

Другие публикации