Глава 4. Лорд

Автор:
Oblako
Глава 4. Лорд
Аннотация:
​Я еще что сказать-то забыл. В конце лета еще, когда крышу я заканчивал, приехал к нам гонец из замка. Хорошо, Маллиона с Фиджетом в лесу пропадали, вернуться нескоро должны были. Я за стуком топора-то сразу и не услышал, что меня снизу зовут. Паренек молодой совсем, шлем гвардейца замкового на нос норовит съехать. Думаю, что ж такого зеленого-то послали, заплутал бы в лесу так, что и я не нашел бы. А потом пригляделся — а это Джердов старшенький, я его в тряпках-то воинских и не признал.
Текст:

Я еще что сказать-то забыл. В конце лета еще, когда крышу я заканчивал, приехал к нам гонец из замка. Хорошо, Маллиона с Фиджетом в лесу пропадали, вернуться нескоро должны были. Я за стуком топора-то сразу и не услышал, что меня снизу зовут. Паренек молодой совсем, шлем гвардейца замкового на нос норовит съехать. Думаю, что ж такого зеленого-то послали, заплутал бы в лесу так, что и я не нашел бы. А потом пригляделся — а это Джердов старшенький, я его в тряпках-то воинских и не признал. Хорошо, этот вряд ли тропу потеряет… Волосы себе обрезал, смотрю, ремешок затянул туго, чтоб талия тоньше казалась, как дышать-то только получается? Ну да ладно. Рукой ему махнул, он приосанился, свиток развернул, и читает будто.

— Его милость лорд Уилленрой тебя в замок приказали привесть! — кричит, — Дело срочное!

И оба ведь знаем, что грамоте он не обучен. Я с крыши спустился, ухмылочку прячу, руки о штаны обтер, свиток взял. Там лордовой рукой написано:

“Ты мальца не стыди, хоть моих слов он пока не может читать, а буквы печатные уже почти все знает. А в замок приди немедля, один, без племянника, оденься почище да язык укороти, пока разговаривать будем. С Божьей помощью, лорд Родни Уилленрой, епископ, рыцарь…” и опять все награды да звания перечислены.

Ну, оделся я, как сказано, из бороды стружку повытряхнул, пошли. А в замке неспокойно, чужие слуги во дворе околачиваются, ливреи лиловые, на груди ястреб нарисован. Виконта Феррерса люди. Никак, в гости пожаловал, по-соседски? А я им зачем?

В главный зал меня провели, потолок высокий, темный. Я тут был-то всего раз, еще мальцом, теперь все заново разглядываю. По стенам гобелены висят старые, закоптились от времени — нипочем не разобрать что там вышито. Охота, должно быть — глаза звериные горят, копья серебрятся. Камин пылает, большой, в рост человеческий. Прорву дров в такой надо, да все равно хоромину эту каменную нипочем не протопить. Столы у дальней стены стоят, где камин поменьше в стене темнеется. А на столах бумаги сложены, чернильницы стоят, свечи. Писцы, что ли, тут у него упражняются? Зачем хозяину такая прорва писцов? Ну, ладно, не за тем меня лорд призвал, чтоб стены да столы разглядывать.
Посреди зала кресло стоит, вроде трона, с высоты полотнище спускается в цвета Уилленроев — черный с серебряным. Сам хозяин в кресле сидит, властным, холодным кажется, совсем не то, что за чашкой чая в домике лесном… Подошел я, кланяюсь, как подобает. Смотрю, а рядом, в тени, и другие люди стоят, чаши в руках держат. Феррерса я сразу узнал по одеже роскошной, таков он и быть должен, меха да золото, камни на цепи кровью свежей блестят. Слуги его с ним и двое егерей, которых в лицо помню, виделись...


— Ну вот, виконт, это и есть мой лесник. Прошу вас, расспросите его.

Феррерс помощнику махнул, тот вперед вышел, откашлялся.

— Виконт Феррерс знать желает, кто его добычу законную умыкнул вместе с силком!

Я глаза вытаращил, даже притворяться не пришлось. Думаю, вот так так… А сам говорю:
— О какой такой добыче речь идет? И отчего я об этом знать должен? Чай, ваша-то вся добыча у вас пасется, у нас своей хватает, не жалуемся…

А он брови свел, говорит:
— Язык придержи, не с деревенским старостой разговариваешь, а с самим…

...и пошло, и пошло… Господи, как им не надоедает-то всю эту галиматью перечислять? Смотрю, а лорд Уилленрой на меня мрачно глядит, бровью повел, мол, забыл, что ли, о чем я тебя, дурня, просил?! Я опомнился, глаза в пол опустил.

— Простите, говорю, ваше благородие, дар речи от страха теряю. Нечасто у нас тут такие высокие чины ходят, да с простыми людьми грязными разговор ведут…

Ну, виконт посветлел лицом, а помощник сызнова то же спрашивает.

— Не может быть, чтоб лесник не знал, кто у него по лесу шатается! Тут явно человечьих рук дело было: ветки, за которые сеть привязана была, топором порублены, сапог следы на песке.

Я плечами пожал, в затылке чешу.

— Не видал… Мне одному по всему лесу не успеть. А отчего в наших границах ваша сеть-то стояла?

Тот напыжился, говорит:
— На границе она была, а добычу ту мы с нашей чащи гнали! Значит, нам она и принадлежать должна.

Я руками развел, говорю:
— Закон, что ли, сменили, а я и не знал? Каждый лорд на своей земле охотится. Ежели хотите, прикажите ставить вкруг леса своего тын, тогда и утечь вашему оленю некуда будет!

Тут же за язык-то себя и схватил, да поздно уж…

Виконт подскочил, аж бляшки звякнули, кричит:
— Ты откуда знаешь, что олень это был?!

Я глаза честные на него поднял, говорю:
— Да об эту пору на них и охота основная идет. Кому еще-то уйти от вашего мастерства охотничьего удалось бы? Кабаны да медведи быстро не бегают…

Тот сощурился, пальцем мне в грудь тычет, слюной брызжет:
— Не простой это олень был, а колдовской! Нечисть подлая! Нутром чую, — говорит, — знаешь ты что-то, да зубы заговариваешь!

А потом к хозяину повернулся, рот утер, хрипит:
— Отдайте его мне, лорд Уилленрой, уж я его разговорю! Взамен вам двоих лучших егерей пришлю, в столице обученных.

Хозяин замка с кресла встал, и отвечает:
— Виконт Феррерс, до сего момента я с вами как добрый сосед говорил, но это уж никуда не годится. У меня не верить егерю причины нет, он прошлому лорду верно служил, как и отец его. Мой человек сказал, что не знает где нелюдя вашего искать. Мало ли среди людей охотников за кровавым золотом ходит? Если и правда то, что кто-то добычу умыкнул, то в другом месте ищите, а у нас ее нет!

Тот подобрался весь, на лорда моего снизу вверх глядит, бокал свой отшвырнул, только и звякнуло.

— Кровавое золото, значит?! — шипит, — может, вы еще и богопротивных тварей за своих считаете, здесь укрываете?!

Уилленрой вниз спустился, тоже видать — рассердился не на шутку. Глаза в глаза виконту глядит.

— А крови все равно, из чьего тела литься, лужа зловонная все едино останется. Я вам в богатстве да родовитости не соперник, зато церковью помазан здешним светочем быть! Вы епископа, самим главой церкви помазанного, в еретичестве обвинить хотите?!

Крест свой подхватил, Феррерсу в лицо тычет. Тот замялся, отступил, глаза испуганные.

А лорд наш пуще расходится:
— Я все ваши грехи насквозь вижу, и что за разврат гнусный во дворце творится вашем, знаю! На колени, виконт Феррерс, а то не видать вам Царствия Небесного!

Тут уж мы все на колени рухнули, не только виконт. Стены будто дрогнули, ей-Богу, как бичом огненным его голос хлестнул!

Поцеловал Феррерс крест, и дрожит весь, а лорд Уилленрой небрежно благословил его, отмахнулся словно, и вновь на свое кресло уселся. После встали мы, смотрю: Феррерс уже не от страха, а от злости трясется, пробурчал прощание наскоро, да и к дверям чуть не бегом… А лорд Уилленрой ко мне подошел, улыбка кривая.

— Зря вы это, — говорю, — теперь этот гриб гнилой на вас зуб иметь будет…

Он вздохнул, не рассердился даже.

— Грешен, терпения-то у меня с наперсток… Каждый день Бога молю, чтоб поболе даровал.

Смеется хитро:
— Сам-то зачем про оленя ляпнул?

Растерялся я, а он рукой махнул, не отвечай, мол… А потом все ж спросил:
— Что, правда не знаешь?

Я головой мотнул, вслух соврать язык не повернулся. Он усмехается, перестал меня глазами сверлить.

Спрашиваю, чтоб разговор перевести:
— Это ж откуда гонец ваш грамоту стал знать?

Он снова улыбается, на столы в углу кивает.

— Негоже, что егерь лесной грамоту пуще деревенских разумеет. Учим понемногу: то писец, а то и самому приходится. Все же старик-то немощен, часто у него кости болят… Вот, замену ищу.

На меня смотрит.

— Не пойдешь ко мне в помощники?

Я сызнова глаза распахнул. Чтоб лордовой рукой стать, благородное имя нужно. А после подумал, имя-то материнское есть у меня, да только забыл я о нем уже.

— Нет, ваше благородие, — отвечаю, — я к вольной жизни привык, в ваших казематах каменных через две луны подохну.

Лорд кивает, мол, так и знал. А в глазах тоска такая проглянула, что хоть вешайся. Я не выдержал, говорю:
— Если кого толкового надумаю, к вам направлю. А вы в лес почаще выезжайте, воздухом свободным подышать.

Он усмехается:
— У слуги на выходе спроси, сверток для тебя имеется. Библиотеку разбирали, книги две сказочные нашли. Самому мне без надобности, а детей у меня нет и не будет, — брови нахмурил, но все ж закончил, — Так лучше пусть в дело идут, чем тут гнить.

Я отвечаю:
— Так, ваше благородие, ежели вы тут ученье затеяли, может, послушникам вашим оно нужнее?

Он головой покачал:
— Нет, им грамота не за тем нужна, чтоб баловаться... А смочь самим указ прочесть, и чтоб на торгу знали, если их обмануть хотят. До того, чтоб свободно страницы книг глотать, из них вряд ли кто дойдет.

Поклонился я в благодарность и пошел. Сверток-то тяжелый, хорошо, кожаная лента прилажена, чтоб сподручней нести было. Все равно только-только успел Фиджета с Маллионой из лесу встретить.

Мы с Лио много говорили, я столько и не говорил ни с кем, даже с Фиджем, уж на что тот на это дело падок стал. Но тут больше не говорить, а слушать надо — песен да историй-то у Маллионы столько, что куда там книгам…
Я к к закату с делами управлялся, по лесу шел — издалека огонек видать. Когда знаешь, что ждут дома, сразу шагу прибавить хочется. После ужина садились на крылечке, и разговоры разговаривали, смеялись, иной раз до того времени, как луна в зенит поднимется… Фиджет уже девятый сон видел, а мне уходить с крыльца было неохота, хоть и до рассвета вставать потом.
Смотрю, и Лио тоже подольше посидеть норовит и с каждым вечером все ближе устраивается. Ну а я с девушками-то дуб дубом, мне откуда знать, что она себе думает? И за плечи приобнять хочется, да вдруг вовсе не то у нее в мыслях, а только испугаю, позору до смерти не смыть. Объясняй потом, что в виду имел… В общем, сидел, глаза отводил, чуть руки себе не связывал, даже от греха стал на другую ступень садиться, а то и вовсе на землю.

Раз по дождю возвращался, промок до костей, а дожди уже прохладные, на березах листики по краям золотятся. Пришел на крыльцо, сбросил куртку, рубаху. Тканину хоть выжимай. Маллиона выходит, на ступеньках по обычаю устраивается, смотрит на меня — мол, садись давай. Щеки румянятся, глаза горят. И коса ее светлая, тяжелая по полу струится — так погладить хочется, в руку взять…
Думаю: все, приехали. Уж спокойно на девушку смотреть не могу, что дале будет?! Бежать надобно, пока она не видит, что у меня все внутри переворачивается…
Я головой помотал, мол, устал, есть да спать пойду. Сам думаю, мне не спать сейчас, а назад бы, под дождь ледяной… Она смотрит. После встала, ко мне шагнула, руки свои горячущие мне на плечи положила. По голой коже поди скрой, как тебя до самого корня огнем прожгло! А Лио губами в грудь мне ткнулась, ну и все… Кто бы тут с ума-то не сошел? Так в дождь и ушли вместе… И не холодно было вовсе, даже и наоборот.
Потом уж думал, как нам с ней по-людски все сделать? А выйдет ли оно — по людски — да с нелюдью? В церковь ведь не пойдешь венчаться. Думал-думал, у нареченной моей спросил. Лио зарделась, ко мне крепко так прижалась, аж сердце зашлось. Сказала, что у них лесной хранитель пары благословляет. А у нас-то и нет его пока. Решили пока так, по простому жить, небось, Бог-то на небе всю любовь нашу видит…

Комнату я срубил. Почитай, полторы луны работал, но вышла светелка ясная, теплая, свежим деревом пахнет. Пришлось и старую комнатушку скребком проходить — этим Лио с Фиджем занимались. В доме коврики плетеные появились. Оказалось, Лио их ловко делает, да узорно так. Я-то только корзины простые плести умею… А здесь чисто кружево дорогое, только из толстых крапивных нитей. В эту ярмарку решил окромя остального станок для ниток прикупить. Пусть Лио моя радуется, кружева свои плетет, на зиму долгую занятие ей будет.

Я как дома сверток из замка развернул, всем гостинцев нашлось. Фиджет сразу за листы темные схватился, по краям мышами объеденные, а на них рисунки и значки непонятные, нездешние. Но утки в пруду нарисованы живые — вот-вот с бумаги в комнату выйдут, встряхнутся. А на другом и вовсе животинка заморская, полосатая, зубищи — во! Уволок их Фиджет в свой угол, лампу зажег, бумагой обложился — повторить пробует. А Лио книгу взяла, раскрыла. Рисунки там красивые, плетение по краю.

Глаза на меня подняла, книгу протянула, просит:
— Научишь знаки разбирать?

Ну а я-то рад только. Достал берестинки Фиджетовы с буквами, много вечеров мы так просидели. Фидж-то те книги за две седемицы съел, но я велел нам не пересказывать. Вот Маллиона научится — сама мне прочтет. Так и случилось.

Этой осенью мы пропасть еды заготовили, пришлось надстроить кладовую. Маллиона корней сладких из лесу нанесла. Я о них знал, но больно уж редко попадались, а скаллирау все места богатые чует. Грибов белых они с Фиждетом четыре полных короба принесли, неделю мы на нитки их низали. Часть на продажу, часть — себе. Клюквы на меду настояли, не только яблок. А зверей я сам бил, не могу жизнь чужую забрать, когда на зов волшебный тварь сама к тебе подходит да голову склоняет… Ежели у скаллирау это обычным делом считается, что ж с того... А я непривычен. Оказалось, мать Малионны и Раиннэ в человеческом обличьи предпочитала ходить, и домик у ней был на окраине деревни маленькой, за вересковой пустошью да за холмами. Я так далеко и не бывал никогда. Лечила она зверей, людей, иной раз и кровью своей. Добром ей до поры до времени платили, но давно это было — более двадцати зим тому назад. Я тогда спросил:
— Сколько же скаллирау живут?

— Смотря по тому, в каком обличье время проводят, — Лио отвечала, — но я не видала никого, кто за шесть десятков зим переступил. Хотя слыхала, раньше и до сотни жили.

Значит, в этом хранители лесные не шибко от нас отличаются… Оно и ясно — чаща-то каждую весну обновляется, умирает и рождается. Не нужен ей хранитель вечный, бессменный. Кровь молодая нужна, жаркая.

На ярмарку я один ездил. Маллиона могла еще за человека сойти, а Фидж полностью перекинуться не мог, кровь оленья густая… а рога он зимой лишь сбросит. Пока в шкуре звериной по лесу бегал, стесал их до крови — смотреть страшно. А что делать — по осени так все олени ходят. Только на звере привычно бархат висящий клочками видеть, а на Фиджете сердце замирает — все кажется, больно ему… Это ладно, а вот следующей осенью нам еще испытание предстоит — первый гон у парня будет. Лио переживает, чтоб отцовой ошибки парень не повторил. Он уже сейчас-то зим на шестнадцать выглядит, смуглокожий парнишка сильный да ловкий — любо-дорого посмотреть, а через год и вовсе взрослый мужик будет.

Прорву всякого добра я домой накупил: главный-то расход, одежда теплая, не нужен стал: скаллирау хоть в снегу голышом спать могут, тепло свое у тела удерживать. Хотел я полотна купить цветного, одежки пошить, а потом попался мне вечером в таверне мужичок, оказалось, красками торгует. Ну и слово за слово, узнал он, что я в травах да деревьях понимаю, обрадовался, что поговорить о любимом деле можно. Рассказал, как товар свой готовит. А как пару кружек выпил, так расщедрился и на клочке нарисовал даже, как из коры дубовой, ягод и квасцов едких, что кожевники используют, стойкую краску для ткани сделать. Тут мне мысль пришла, что, пожалуй, не нужно мне полотно чужой рукой расписанное. То-то Фиджет обрадуется! Он в последнее время навострился травы да колоски рисовать, в узоры их сплетать — посмотреть любо-дорого. А уж если такими рисунками, скажем, платье или рубаху украсить — куда там золотому шитью!
Взял я ткани беленой и платок теплый да сапожки для Лио — вдруг понадобится в деревню наведаться, мало ли что. Если в лютый мороз из лесу девушка босая в одной рубашке придет, слепому ясно, что не человек это...

Как в деревню въехал, гляжу: на дальнем конце дымит что-то. Никак, пожар? Но людей на улицах не видать и к реке не бежит никто… К дому Джердову лошадку подвел, и во дворе нет никого. Время мессы воскресной, утренней. Я скотинку привязал, тут и колокол ударил, навстречу мне уж все деревенские спешат. Джерд меня увидал, обрадовался, в дом зазвал, обедом угостить. Я вижу, как его распирает: не терпится рассказать, что такое стряслось. Гончар и сыновей-то не дождался, как за стол сели, не утерпел — говорить начал.

В деревне парень один был, Питер. Уж на что я в дела деревенские не вхож, а и то о нем наслышан — без пьяницы этого вряд ли какая драка или бесчинство в округе обходится. А год назад жену он себе взял, девочку почти, из селенья за холмом. Зачем она ему только? Питер и так любую немужнюю уболтать да в сено завалить мог. Переборчивым был, лишь на красавиц пышнотелых удаль молодую тратил. Для чего сдалась ему такая — мелкокостная, бледненькая? Всего-то и красы, что волосы до пят. Не знал никто, да и не допытывался… Взял и взял, их дело.

Спервоначалу все хорошо шло: Питер в трактире штаны просиживать перестал, деньги домой нес, забор у дома обновил. Девушка, Илайн ее звали, дитя понесла — к Айре приходила трав от дурноты утренней просить.
После лето настало, девки зимние одежки скинули, на поля вышли. Тут-то Питер и взялся за старое… Илайн не жаловалась, все молчала, женщины деревенские так и сяк разговорить ее пытались, но девушка — ни в какую, сказала лишь раз, что непотребно это — жизнь свою на улицу выносить. Ее в покое и оставили, не заговаривали больше — больно гордая.
А теперь с утра крик да шум поднялся. Народ к мессе собрался, а тут глядь: по улице Илайн бежит, чуть не голышом, к груди сверток прижимает, а за ней Питер — рожа красная, в руке цепь, какой кобелей злых приковывают.
— Убью потаскуху! — сипит, и ка-ак ахнет жену этой цепью по спине!

А она не упала даже, только споткнулась и дальше побежала — видать, страх за ношу свою боль пересилил. Тут уж мужики подоспели, пытались дурня этого остановить, да где там! Кое-кому деревенских звеньями злыми поперек живота досталось. Хорошо хоть никому глаз не выбил, черт пьяный… А Илайн в церковь птицей влетела, и посреди прохода упала. Тут женщины и увидали, что ребеночка он держит. Только-только народился, как только ноги-то мать держали, чтоб через холм с ним бежать? Айру кликнули, хотели к ней девушку перенести, а та чуть не ногтями в пол вцепилась.
— Нас тут Бог защитит, — лепечет.

Деревенские усовестить парня хотели, хоть так — издали, чтоб сызнова под руку тяжелую не подставляться. Испокон веку святилища местами святыми были, и беглые в них укрыться могли, да только поди это Питеру объясни — как грибов дурных наелся, ни черта от гнева не соображал.

— Моя жена, — орет, — что хочу, то и делаю! А вы с дороги уйдите, не то зашибу! Эта ведьма дитя от любовника принесла! Отродясь у нас в роду черноволосых не бывало! Убью, — кричит, — обоих, и всех, кто на пути встанет!

Тут лорд Уилленрой на коне подъехал, спрашивает, что за непотребство тут чинят, вместо того, чтобы смирно в храме утреннюю молитву стоять?
Илайн в дверях появилась, по щекам слезы ручьем.

— Твое это дитя, — мужу говорит, — больше не от кого… Пусть Бог меня поразит, на Его пороге стою…

А Питер челку рыжую отбросил, руки в бока воткнул, ухмыляется:
— Я, — говорит, — тебя на спор взял, пойдет за меня голубая кровь, аль нет?

Женщины ахнули, а девушка от стыда рукавом закрылась. Илайн дочкой мелкого дворянчика была, а как отец помер, мать ее все, что было, распродала, а после и старшую дочь за простого выдала, который за невесту только серебра мешочек да козу дал, и на том спасибо...

— Смотри ж, пошла… Жрать-то всем охота, и братикам твоим, и сестричкам… А кровь у тебя не голубая, а обыкновенная, как и у всех баб… Да я ж тебя, овцу, с зимы-то и не брал ни разу! Кому такая костлявая нужна?

Илайн глаза на него подняла, не стерпела.

— Да ты сколько раз не в себе домой-то заявлялся? Небось, половину ночей не помнишь… Зато я помню хорошо, — говорит, с шеи ворот дернула. Терять-то ей нечего уже, куда уж большего стыда причинить… А там, на шее синяки — половина зажившие, другие свежие, багровые.

Деревенские зароптали, а Питер вдруг к жене — шасть, и ребенка ухватил. Тут священник наш с лошади и скатился. Питер и понять не успел, когда ему по башке-то плашмя мечом прилетело… А Лорд дитя подхватил и к матери несет. Мальчишечка запищал, лорд на него взглянул и замер. К матери надо в руки дать, а он стоит, смотрит… Насилу очнулся от столбняка, передал все же. Потом к Питеру повернулся, плащом взмахнул, а тот уже поднимается, головой мотает, как конь — крепкий парень, нечего сказать…

— Я в своем праве! — хрипит, — А жена мужу подчиняться должна… Я и в храме могу энто отродье ведьмино пополам порвать, Бог только рад будет...

Уилленрой к нему прянул, всю спесь свою растерял, за грудки схватил, по-простому.

— Я тебе сейчас покажу, — рычит, — Бога…

В снег отшвырнул, и снова меч поднял, глаза горят. Питер от него ползком пополз, понял, что не намерен лорд шутки шутить — хозяин-то тоже в своем праве, как и за что своих людей карать... Тут любой испугается, даром что Уилленрой не больно широк в кости, а вот в плаще да с мечом в руках Питеру куда как грозным показался. Джерд говорил, думал — убьет… Но нет, постоял, зубами поскрипел, и назад в ножны меч сунул.

— Выметайся с моей земли, чтоб духу твоего здесь не было! Иначе прикажу повесить на этой самой цепи, даже оружие о тебя марать не буду!

Повернулся спиной и стал приказы раздавать, будто и нет больше Питера, растворился в воздухе тяжелом, предзимнем… Тот и правда утек, пока деревенские у церкви толклись. Напоследок подгадил только: дом свой сжег, в сухом холоде дерево быстро горит… Это уж только теперь, после мессы, увидали. Девушку с ребенком лорд еще до службы приказал в замок отнесть и Айру туда же привести. Там они теперь, а старуха просила ей сумку с травами передать, тогда-то не успела все собрать, лишь мазь да нитки прихватила — спину Илайн зашить. Гончарова жена, пока мы обедали, к старухе в дом сходила, сверток собрала. Вовремя я лошадку привел, Джердов средний на нее сразу вскочил и в замок сумку повез.

Я покупки свои домой несколько дней перетаскивал, там и за жалованьем очередным сходить время настало. Лорда я не видал, уехал он в дальнее село, проследить как припасы к зиме соберут. Без помощника-то оно тяжко, за всем следи, везде успевай… А вот Айру видел, перекинулись словечком. Илайн наверху, в господских комнатах разместили — там топят хорошо и малышу уютней, чем в людской. Хотя как можно этакую скалу сырую уютной назвать — мне никогда не понять. Уилленрой сказал, что ежели Илайн хочет, может на зиму оставаться, замок все равно пустой, а кухарка готовит столько, что еще на десятерых останется.
Глаза у лекарки хитрющие, рассказывает — улыбается. Первые дни девушка в горячке лежала, все силы отдала, старуха от нее и не отходила. А лорд нет-нет да и заглядывал в покои. Айра-умница, в очередной раз ему мальца всучила подержать, пока с Илайн возилась, дескать, темные мы, откель знать, подобает оно иль нет — их высокородиям мальцов в руки совать? Он в дитя вцепился, и после уж не прятался, открыто приходил.
А отчего так, Айра после разведала. Она кого хошь разговорит, и тут не сплоховала. С такими ведь главное говорить поменьше да вид делать, что ты и вовсе другим занят, а откровения его вполуха слушаешь. И упаси Боже жалостливый взгляд бросить… тут же захлопнется, как ракушка речная.

В роду Уилленроев, под грифоном серебряным, черверо братьев росло — старшие в отца пошли, коренастые да горячие, до драк и прочих потех мужских охочие. А младший словно от другого кого родился: тихий да тонкий, а главное, яростью воинской напрочь обделен. Вроде и науку боевую знает, а применять не радуется. После любимых сынков стыдно такое папаше видеть было. Ни на войну такого с собой не возьмешь, ни на турнир, даже за столом рядом сидеть муторно: как начнут рыцари байки травить, так младший враз есть бросит, а на рассказчика так смотрит, что слова в глотке застревают.
С соседями старший Уилленрой бодаться любил, развлечение такое у тамошних дворян было: то сражались насмерть, деревни друг другу жгли, а то и братались, вином поверх крови столы пиршественные заливали… Уж сколько бастардов там было! В бою-то да в угаре никто не глядел, кого под собой раскладывает: девку-служанку или хозяйскую дочь… и кто кому после этого кем приходился уж сам черт не разобрал бы.
Впервые сынок младший отца разочаровал, когда жениться на дочери соседа отказался. Не уверен он был, что не дочь это одного из братьев, а то и вовсе ему сестра родная…

А другой раз особо настырный дворянчик попался, старший сын Уилленроя сестру его обесчестил, да и прибил случайно. Рыпаться меньше надо, когда у воина над тобой в сталь все, кроме срамного места, заковано… Решил тот рыцарь за кровь родную мстить, обидчика подкараулил, да и уложил стрелой в затылок. Ну а месть, как водится, всегда ответную месть рождает. Старший Уилленрой троих мальчиков — младших сыновей дворянина взял, да хотел на воротах распять. А Родни, как птенец против ворона, насмерть встал, не дал детей убить, а после того, как разъяренный отец его воинским ремнем отходил, очнулся, спустился и ночью из каземата мальчиков выпустил, хорошую лошадь дал… Скрылись они за стенами крепостными, ищи-свищи ветра в поле.
Тут глава рода и не стерпел. Чтоб сломать сына младшего, отвез парнишку на ночь глядя в монастырь, сказал, дескать, не хочешь как мы жить, так и не видать тебе ни наследства, ни наследников! Нечего такую кровь холодную по земле плодить и именем славным называться… А наутро опомнился, примчался — поздно, Родни уж успел волосы обрезать и обеты принять. Страшно бушевал старик, да против церкви не попрешь… После и умолять начал отступиться, обеты снять — это уж совсем позор, сын воина монахом стал! Усмехнулся послушник Родни Уилленрой и ответил, что обеты свои снимет тогда, когда река вспять потечет.

С тех пор много времени прошло, до кардинала наш лорд своим старанием поднялся, но и в церкви его не жаловали. Слишком буквально он слова Христовы трактовал, оставался прям, как стрела, и не всем это нравилось. Закрыть глаза на заслуги Уилленроя не могли, но и и землю выделили на окраине. Наши места глухие, здесь жить иным не наградой, а ссылкой кажется…
Отчего лорд наш на ребенка заглядывался? Глядя на братьев старших, Родни Уилленрой о младшем мечтал, чтоб поговорить можно было, не только сравнивать, у кого руки по локоть в крови, а у кого по плечи. Разговоры долгие в доме родном были не в чести — лишь если вином упиться до поросячьего визга. А как Родни старше стал, о сыне задумался, но исполнить мечту не успел — клятвы помешали. Хоть многие церковники и не смущаясь креста блуд творят, и родных детей у них полон приход, но для лорда нашего слово изреченное не пустой звук… А реки испокон веку лишь в море текут, и никак иначе.

Как снег землю укрыл, поползли с севера тучи низкие, ледяные. Словно днища кораблей хищных небеса бороздят. Лио ежилась, по ночам ко мне жалась, шептала, что согреться не может. Это скаллирау огненная-то?! Взмахом руки ведь могла костер зажечь, особенно если солнце в лицо светит. А вот солнца-то как раз и не было, будто проглотил кто его, никогда я досель такой долгой тьмы не помнил. Обычно после первого снега наоборот, природа зиме радуется, светом морозным искрится, а тут…
Не по себе нам было, Фиджет тоже все больше дома сидел, говорил, что странное что-то творится, неведомое. Лес перед зимой замер, все больше молчит, а ежели и говорит что, то туманное да темное показывает, словно предупредить о чем хочет, но сил не хватает…

Раз услышал я стук в дверь на рассвете. Самого-то рассвета не было, снег мелкий сыпал и наверху марево какое-то вязкое, посмотришь в небо — тоска берет. Я Фиджета разбудил, к Маллионе провел. Дверь в светелку нашу прикрыл, топор нашарил, дверь открываю. А там на крыльце Виллья, гончарова жена стоит, корзину, полотном закутанную, к груди прижимает, оглядывается.

— К нам солдаты-церковники заявились, всю деревню вверх дном переворачивают… С ними люди Феррерса, а во главе знаешь кто? Питер-дровосек… одет по-чистому, меч у пояса прицепил. В деревню первый въехал, орал, что теперь-то узнаем, как добрых христиан ни за что ни про что позорить...

Дыхание перевела и продолжает:
— Нечисть ищут. Указом машут, дескать, оплот тьмы искоренить хотят!

— Я тут причем? — бровь поднял, а у самого внутри все сжалось.

— Тварь они с собой привели странную, рогатую… копьями серебряными в нее тычут. Вроде лозоходца она у них: своих чует, куда шаг сделает, туда они и идут! — говорит, а губы от страха прыгают, — У Сайруса нашли кого-то, дом сожгли, а крики оттуда неслись такие, что волосы дыбом… Вот, — шепчет, — спрячь пока у себя.

На корзину гляжу, и не знаю, на что решиться.

— Ты в лесу многое видал, — Виллья говорит, — мне Джерд рассказывал, и знаем мы, что сердце у тебя есть. Не убьешь душу живую ради наживы...

Раскрыла полотно, а там комочки пуховые лежат, цветные. Я над корзинкой склонился, разглядываю. Один вдруг шевельнулся и глазки открыл. Видеть-то вижу, а разум верить отказывается, все подвох ищет. Слишком мы прятаться привыкли.

— Это кто? — спрашиваю.

Вдруг через мое плечо рука чья-то протянулась, из корзины тварюшку пушистую вынула. Я вскинулся — на крыльце Фиджет стоит. Виллья ахнула, назад шарахнулась, чуть ношу свою в снег не выронила, хорошо, я подхватить успел. Насилу удержался, чтоб мальчишку затрещиной хорошей не угостить. Это ж надо так к людям выскакивать!

Я не успел рот открыть, Фиджет говорит:
— Малыши тиошей это. Или брауни, по-вашему… А родители где?

Виллья опомнилась, и, хоть на рога Фиджетовы косится, но отвечает:
— Ушли в ходы подземные, до времени. А эти глупыши — кого успела собрать, тех принесла… Как раз я успела, Питера уж из-за дома видала, когда дворами уходила. Наши, домашние, первыми тревогу подняли, в лес идти за помощью надоумили.

Теперь очередь Фиджа удивляться настала.

— Неужто тиоши по-человечьи заговорили?

Виллья улыбнулась ему, робко еще, неуверенно.

— Картинки они рисовали. Полчашки муки по полу рассыпали, проказники. Теперь-то понимаю, что они тебя чертили, а не его…

— Кого — его? — хором спрашиваем.

Виллья еще пуще задрожала, на тропку оглядывается.

— Тот нелюдь, что церковники с собой привели, на тебя похож. Только меньше в нем человеческого.

Фиджет голову к плечу склонил, на двор — скок, и встает из снега скаллирау зеленоглазый, очами словно в душу глядит, ушами чутко поводит. Виллья руками рот зажала, пискнула. Потом головой закивала, говорит:
— Точно такой, лишь на ногах кандалы и росту в нем побольше, а глаза завязаны...

Зазвал я ее в дом, негоже на пороге стоять. Фидж снова человеком обернулся, там и Маллиона вышла, нелюдей почуяла. Виллья не знала на кого и смотреть, ни разу дотоле скаллирау близко не видала. То на глаза Лио любуется, то на рожки Фиджетовы глядит. Гладкие к зиме они стали, блестящие, словно воском натертые.
Малыши от тепла домашнего проснулись, из корзины вылезли. Тихие, а любопытные. Один чуть было в печь не сунулся, насилу я успел его поймать. Другой в горшок с золой влез, облако чуть не до потолка поднялось. Ну, думаю, будет нам теперь развлечение… Фидж на пол сел, посвистел тихонько, тиоши ушки навострили, к нему стеклись, да так на коленях и пригрелись, словно одеялко диковинное, разноцветное.

Рассказала Виллья, что давно уж знает, еще от матери, что брауни в их доме живут. Никогда они домовых своих не обижали, и те платили добром. После и у других замечать стала, выспрашивала осторожно. Многие хоть не признаются открыто, а нелюдей привечают. Послушала жена гончарова и нашу историю, ахала, головой качала.
Не успели мы тарелки после обеда убрать, как Лио замерла, к двери повернулась. Говорит, кто-то приближается… Ни разу досель у нас не бывало столько гостей зараз. Дверь я открыл, мы все ахнули. Двор наш битком — от алиф воздух дрожит-переливается, под забором какие-то тварюшки копошатся, на болотников похожи, а у крыльца и вовсе незнакомые. Фиджета увидели, притихли. Один вперед вышел, повыше да посмелей, на шее венок из ягод летних, хотя снег уж деревья укрыл. Защебетал, заворчал, Фиджет ему отвечает, а я на парня моего любуюсь. Статный стал, плечи словно крылья, развернуты, брови свел — чисто лорд лесной, даром, что молодой.

Выслушал Фиджет пришельцев лесных и говорит:
— Уходить надо. Тьма сюда движется, страхом да ненавистью напоенная.

Я руками развел:
— Бежать-то куда?

Он смотрит, сурово так, решительно.

— В замок пойдем. Поодиночке теперь никому не устоять. Вот и поглядим, на что годен правитель ваш человеческий.

0
53
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...
Илья Лопатин №1