Земли семи имён. Кружева над старым городом (7)

Автор:
ste-darina
Земли семи имён. Кружева над старым городом (7)
Аннотация:
В руках Хедвики — синий шар, колдовское сердце, открывающее шесть чужих жизней.
По слову властителя воров они сливаются воедино, возводя бывшую крестьянку на трон
Грозогорья. Быть может, именно это позволит новой правительнице семи земель
освободиться от страшной дани, обуздать сумеречных воров и отыскать магию,
без которой земли ждёт гибель? У Хедвики есть верный советник, но последний выбор придётся делать в одиночку.
Текст:

Повинуясь страху, Хедвика вжалась в стену у очага. Шерстяная ткань платья слилась со старой кладкой, побелевшие волосы притворились паутиной над очажной полкой, и выдавали её одни глаза — неподвижные, снежно-серые с рыжей искрой на мраморном лице.

— Добрая ночь, мастер, — вибрирующим голосом произнесла ведьма и откинула капюшон, расшитый красной нитью. По плечам легли чёрные кудри, мокрые от ночной росы; блеснули алые, в золотистой кайме глаза.

— Добрая ночь, госпожа, — поздоровался Грегор, не думая, впрочем, дать колдунье путь. «И чем он ответит ей, мастер без колдовства?» — так и вскинулась бессильно Хедвика. Защемило сердце, полыхнуло в глазах синим… — С чем пожаловала?

— Заказ для тебя, мастер, — всё так же напряжённо отозвалась колдунья, вынимая из-под мантии свёрток размером с яблоко. Не сводя глаз с Грегора, развернула тряпицу и протянула мастеру полыхающий рыжим шар.

Грегор раскрыл ладонь, но колдунья не спешила отпускать шар, внутри которого боролись с синевой пряные маковые сполохи. Она придержала бушующую сферу и кивнула мастеру:

— Будь с этим осторожнее. Это шар ворожеи-швеи, она с огнём в ладах. Как расколешь — искры пойдут до неба. Лучше подержи в огне для начала, пусть сроднится с мастерской. Да в огне и раскалывай.

— Не учи учёного, — резко ответил Грегор, вытаскивая из кармана толстые перчатки и ласково принимая шар. Рассматривая ало-синюю карусель внутри, он тихо, словно сам себе, произнёс: — До чего необычен…

Глядя в шар, он позабыл, кажется, и о колдунье, и о Хедвике, что всё ещё стояла, не шелохнувшись, у самого очага. Наконец мастер спохватился:

— Дверь-то прикрой. Какой заказ у тебя ко мне? Пыль добыть из этого чуда?

— Верно, мастер.

— Дорого возьму, — предупредил Грегор, не в силах оторваться от причудливого танца сумеречных и закатных отблесков внутри сферы. — Такую красоту рушить…

И вдруг спохватился, спросил уже совсем иначе — из голоса пропала несвойственная ему мягкость, глядел мастер подозрительно и ледяно:

— А с каких это пор колдунья из мёртвого города воровством промышляет?

— Тебе что до дел колдунов? — процедила та на одной ноте, будто слова лишнего сказать боялась. — Дали заказ — выполняй. Заплачу, сколько скажешь.

Грегор осторожно опустил шар на потрескавшуюся полку над очагом, заваленную перьями, наждаком, щипцами и прочей мастеровой мелочью. А потом с неожиданной прытью выскочил вперёд и схватил колдунью за красный шёлковый отворот мантии. Схватил, но вместо шёлка сквозь пальцы прошёл один воздух…

— Кто ты, иллюзия? — крикнул он, нашаривая на комоде справа склянку с порохом, перемешанным с каменной пылью. — Кто? — страшным голосом взревел он и уже занёс было руку с пригоршней чёрного порошка, как колдунья вдруг осыпалась на пол густой струёй пепла, а на её месте возник сумеречный вор — тёмный плащ, футляр с лютней, перчатки с рунным шитьём, да серебро плещется в зрачках. Не понадобилось и аграфа-барбариса, чтобы узнать Файфа.

— Эй-эй! — воскликнул он, выставляя вперёд руки. — Пороху не мечи! Вспыхнет не хуже рыжего шара!

— Чтоб тебя! — в сердцах прошипел мастер, ссыпая порошок обратно в склянку. — Явился в полночь в обличье колдуньи! Где твой ум, где мои нервы? Дурачина ты, шут гороховый, а не вор сумеречный! Знала бы твоя братия, как властелин в бабьем платье шурует!..

— Ну, разошёлся, — с насмешливой, нарочитой неловкостью развёл руками Файф. — Чем я могу искупить вину, мастер Грегор?

— Объясни для начала, зачем тебе такой маскарад понадобился!

— Впечатлила меня вчерашняя ярмарка. Я ведь совсем близко к девушке-кристаллу подошёл да не успел иллюзию как следует разглядеть. Вот и решил сам попробовать, приноровиться… Кто знает, когда сумеречному вору пригодится мастерство личину сменить?

— Иллюзия, личина, — проворчал Грегор, тщательно обтирая ладони лоснящейся тряпицей. — Врёшь! Тебе, поди, не иллюзия, а сама девушка-кристалл приглянулась. Вот и пришёл.

— Будет тебе ворчать! Шар рыжий с пылу с жару добыл, вот и пришёл поскорей. Сам знаешь, чужие шары при себе держать — спятить недолго.

— Кто бы говорил. Только про «с пылу с жару» не рассказывай. Вижу, что шар давно забрал — едва тёплый. Твой собственный шар уж маковыми прожилками поди пошёл от него. Носишь у сердца не одну неделю, мог бы до завтра подождать. Так зачем на ночь глядя наведался? Ведь и был у меня уж сегодня.

— Шёл неподалёку.

— Вот как. А я другу твоему сказал, что ты в Траворечье нынче бродишь.

— А я и там побывал. Ну так что — купишь шар?

— Куплю. Сколько берёшь?

— А где же гостья твоя? — как бы невзначай спросил Файф, пока Грегор возился с мешочком, в котором за день порядочно убавилось серебра. — Или уже и от тебя убежала?

— Что-то жжётся твой интерес, что искрящая лучина, — усмехнулся мастер, протягивая ему два слитка. Но взять плату Файф не спешил.

— Да, — наконец произнёс он, оглядывая комнату, служившую в тесном домике и прихожей, и кухней, и приёмной для гостей. — Жжётся, что лучина. Никогда не угадаешь, где тебя волчий взгляд подстережёт.

— Это у кого волчий-то взгляд? — изумлённо спросил мастер. Долгие годы знал он Файфа, ещё дольше скупал у него краденые шары, а таких нот в его дудочке[1] не слыхивал.

— У девочки этой. Взгляд волчий, повадки лисьи, а внутри дракон.

— Скорей уж русалка, — растерянно произнёс мастер. — Бери плату да уходи подобру-поздорову. Не лезь к девчонке, дай обвыкнуть…

— На что мне твоё серебро, — странно ответил Файф, не глядя на мастера. — Лучше о ней расскажи. Говорила обо мне? Спрашивала?

— Иди, иди, нечего ей с тобой якшаться, сумерек набираться! — уже громко велел Грегор и твёрдой ладонью упёрся лютнику в грудь. — Иди. В гущу её не тащи.

Властитель воров словно застыл. Медленно перевёл взгляд на руку мастера. Медленно кивнул.

— Уйду. Только если захочу — ты её от меня не спрячешь.

И застыл.

По комнате потёк редкий туман с привкусом тимьяна, с запахом вереска, а от самого пола закружила вверх холодная мгла.

— Ну-ка, отомри! — крикнул Грегор, а в голос дрожь пробралась липкой змеёй. — Отомри!

Тёмный лесной ледяной узор от земли взвился, лёг по стенам. Воздух зазвенел морозом, снежной тяжестью. И натянулись в этом холодном мареве инеем струны лютни: тронь — разобьются вдребезги.

Мастер как одеревенел, глядя на лютника. Сам лютник отмирать не думал, лишь мороз крепчал, укачивал жуткой беззвучной колыбельной.

«Словно мысли леденеют, — оцепенело думала Хедвика у замершего очага. — Магия у него ледяная, что ли? Выходит, и такая бывает?..»

Преодолевая холодный сон, она выпрямила руку, вытянула из тумана капли влаги, махнула пальцами, подражая колдунье на площади у балагана…

Горячая волна обрушилась на скромную мастерскую. Душным вихрем смело ледяное беспамятство, ветер разметал замасленные эскизы, всколыхнул занавески, сорвал циновку, сдул, как бумажного змея, склянку с порохом с комода…

Ох и фейерверк случился тогда в доме ювелира Грегора! Площадь Искр таких ни до, ни после не видала. А как отошли от пыли, выбрались из-под осколков — так и очнулись все трое.

Файф повёл рукой — морщась и с усилием — и всё целёхонько на свои места встало, змейки огненные по стенам утихли, дым вытянуло. Грегор осторожно поднял рыжий шар:

— Крепкий какой. В такой круговерти не тронуло. А представь, раскололо б? Места живого не осталось бы ни от меня, будь я хоть трижды мастер мастеров, ни от тебя, будь ты хоть трижды властитель сумерек! И от виноградной бы ни косточки, ни волоска б не уцелело. Думай, прежде чем ледяным-то своим норовом швыряться!

— Прости, мастер. Виноградной передай, со злым умыслом не трону, — хмурясь, ответил сумеречный вор. — Платы за шар не возьму. Только скажи на прощанье, откуда порох такой?

— Есть у меня алхимик знакомая, — проворчал Грегор, выпроваживая шумного-ледяного гостя. — На Олёной улице живёт. А ты иди, иди, и всей вашей братии передай, чтобы в полночь ко мне не ходили. А если кто ещё под иллюзией сунется, да с норовом, — не погляжу, ни на что не погляжу, подпалю!

Шоркнула по полу дверь, тяжело вошла, отмокшая, отяжелевшая от стаявшей влаги, в косяк. Зато и лишнее всё, всё чужое словно отсекла.

Хедвика, ни жива ни мертва, сжав руки на груди, всё там же, у очага, стояла.

— Повадился, ухажер, напугал, — по-стариковски пробормотал Грегор. — Уж чем ты ему приглянулась? Успокойся, успокойся, никто тебя не тронет. А тронет — так хватай воду, какую найдёшь, черпай оттуда синь своему шару и шугай их, бестолковых! Где спряталась-то, виноградная?

Он подошёл к ней, замершей среди глиняных горшков и ящичков у очага, но глядел точно сквозь. Осмотрелся, тряся головой. Неуверенно позвал:

— Эй, виноградная? Обиделась, что ли, на старика? Испугалась? Где ты?

Хедвика молча следила за тем, как он ходит по комнате, заглядывает в мастерскую, отворяет витражную дверь в круглую библиотеку... и не замечает её, притаившуюся прямо перед ним.

Она уже позабыла возмущение и испуг, в крови клокотали азарт и причудливое любопытство. И, когда Грегор вновь оказался у очага и в упор глянул в её лицо, не выдержала и рассмеялась:

— Притворяешься, мастер?

— Ах, непутёвая! — подпрыгнул на месте Грегор. — Зачем пугаешь? Где пряталась?

— Нигде не пряталась. Здесь стояла, разговоры слушала, ждала, пока Файф уйдёт.

— Здесь стояла? — косясь на кирпичную стену, переспросил мастер. — Неужто?

— Здесь-здесь.

— Так, значит, ещё и иллюзию наводить умеешь, — мрачно закивал тот. — Не диво тогда, что столько лет в глуши своей жила виноградной, да никто тебя и не заметил. Прав, прав сумеречный вор: очи у тебя волчьи, повадки лисьи…

Хедвика не стала переспрашивать; и так было понятно. Да и будет ещё время для расспросов. К тому же очи очами, а голод к ночи точно волчий проснулся.

— Мастер Грегор, давайте поужинаем, наконец, — предложила она.

— Что, проголодалась-таки? Природное колдовство много сил отнимает, это верно.

Косясь на Хедвику с недоверием и с тревогой, он полез на верхние полки буфета.

— Подвесь-ка пока чайник над очагом, путь греется. А я тебя угощу кое-чем… Век мастера Грегора не забудешь.

Он подмигнул, спрыгнул с маленькой табуретки, которую использовал как приступку в мастерской, и протянул ей плотный бумажный свёрток. На ощупь он был лёгок, почти невесом, а внутри сухо перестукивало что-то мелкое и сыпучее.

— Открывай, — велел Грегор. Хедвика надорвала шершавую жёлтую бумагу, и в мастерскую вырвался, словно чёрный дух, словно горький дым, запах жжёный, горьковатый, душный, повеявший жарким солнцем, растрескавшейся от пекла землёй и ласковой драгоценной струёй с водопада.

Ничего этого Хедвика, росшая в тени пасмурного колдовского леса, никогда не видела и знать не могла, но ноты запаха звенели о пустыне и солнце, об изнеможении и сладостной влаге.

— Это что? — аккуратно высыпая на ладонь россыпь тёмных зёрен, спросила Хедвика. Поднесла ближе к глазам, принюхалась. — Это… Шоколад?

— Угадала! Неси кипяток и молоко доставай.

Тонкая крутая струя ударила, дробя, в черные зёрна на дне глиняной плошки. Сверху Грегор щедро долил молока, вымешал деревянной широкой ложкой.

— Выгляни на улицу, только аккуратно. Посмотри справа у крыльца: может, пекарь уже свежий хлеб принёс.

— Какой хлеб? Ночь на дворе.

— Пекарни разжигают печи в полночь. Хлеб испечь — чем не ворожба? А всякая ворожба ночью крепнет.

***

Хедвика приоткрыла дверь и скользнула наружу. Танцы утихли, и площадь уже дремала, укрытая тихой осенней шалью паутинных нитей. Но дремала чутко: то тут, то там вспыхивали светляки ночных огней, ветер стучал деревянными вывесками — башмаками, кренделями, щитами и кольцами. Из труб пекарен, как и говорил Грегор, уже вился дым — словно ведьмы водили руками над городом и пряли свои колдовские кружева. Стекавшиеся к площади переулки и вовсе кишели ночным народом: торговцы лащами, тёмные сказители, гадалки и молодые подмастерья, что, отработав день на господ, по ночам оттачивали другие уменья…

Мастерская Грегора приютилась меж двух богатых домов: слева лавка менялы, справа — солодовая пекарня. Заметить скромный вход в мастерскую было сложно, и случайных покупателей у него было мало, а вернее сказать — отродясь не водилось. Знали о мастере и мастерской, притаившейся на громкой широкой площади, только те, кому полагалось знать.

— Не зевай, проверь хлебную корзину и назад, — раздался из дома его опасливый шёпот. — Хватит нам на сегодня гостей.

Хедвика впотьмах нашарила большую корзину из ивовых прутьев, куда пекарь, по уговору с Грегором, складывал хлеб, а молочник со звоном опускал полные бутыли ещё до того, как занималась заря. Сюда же ложились и плотные конверты с заказами дворца, если посыльным не удавалось застать мастера дома.

Она нагнулась над корзиной, осторожно перебирая пальцами гладкие и упругие прутья, и нащупала на самом дне промасленный свёрток. Стараясь не сдавить хрустящие бока лепёшек, чей запах с лёгкостью перебивал осенний ночной аромат, она внесла их в дом, положила на комод, а сама украдкой выскочила обратно на крыльцо.

Площадь Искр раскинулась на широкой горной равнине почти у самой вершины Грозогорья, а мастерская Грегора, затаившись в тени, глядела ровно в щель между крыш на другой стороне. Отсюда было видно и саму площадь, мощёную, пёструю и колдовскую, и дворец, застилавший своей тенью улицы, и бесчисленные лестницы и мосты, ведущие вниз, к городским воротам. А там, у самых корней горы, уже раскладывал плетёные свои зернистые полотна рассвет. Лиловая лента в брызгах золота вилась у самого горизонта, к воротам медленно подползал мутный жемчужный туман, а на широкую подъездную дорогу ложился первый, пыльно-песочный вздох грядущего дня.

Пахло терпкой и кисловатой августовской сливой, сладким красным перцем, что торговцы везли в Грозогорье с тихих деревень Траворечья, пахло сочной ежевикой, которая давно кончилась в берестяных ярмарочных лотках, но сок её впитался в плиты площадей, в сосновые настилы улиц, в осенний воздух старого города…

— Где ты там, виноградная? — снова позвал мастер, и Хедвика со странной досадой открыла, как дрожит, дребезжит его голос, чужой этой сумеречном звоне можжевельника и дробной джиги, которую плясали где-то на нижних улочках.

Не дождавшись ответа, мастер выбрался на крыльцо и протянул ей стеклянную чашку, над которой вился причудливый пар. Хедвика вновь вспомнила о ведьмах, прядущих над городом грозовые кружева, и приняла шоколад. Мастер ловко, ювелирно разломил пополам плоскую лепёшку и отдал половину.

Хедвика откусила сладкий ореховый хлеб и глотнула горячего густого шоколада. Мастер отставил кружку, облокотился на перила крыльца и обвёл рукой дальние дома, холмы и дороги. Вслед за его рукой протянулась дымная, слабо-оранжевая вуаль: словно фонарную гирлянду подвесил над городом.

— Чтобы лучше гляделось, — со смехом ответил он на взволнованный взгляд Хедвики. — Нет, не маг я, виноградная, не колдун. Но уж кой-чему научился...

Они молча смотрели на остывший в осеннем забытье город, а искрящаяся каменная пыль поднималась от площади и окутывала крыльцо, поднималась по стенам, ложилась на крыши, как странный прозрачный снег, такой бледный, что и не разглядеть, не коснуться. Матово блестела внизу черепица крыш, плоскими льдинами глядели чёрные, с колючими брызгами свечей окна, и далеко-далеко в холодном воздухе разносился плеск с Зелёной Реки.

— Иди спать. Устала, виноградная, — вздохнул Грегор, не отрывая глаз от дали.

Тихо и тоскливо было на душе, словно жалейка выводила грустный рил.

— Доброй ночи, мастер, — попрощалась Хедвика и, забрав чашку, вошла в дом.

Есть в любом мире драгоценная неповторимость, которую растяни — и не сохранишь. Бабочки в изломе солнца, сумрак в старом городе, тишина в Каменном храма или мимолётный смех.



[1] «Файф» с шотландского — дудочка.

+1
47
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...
Нидейла Нэльте №1