Земли семи имён. Зима в Грозогорье (9)

Автор:
ste-darina
Земли семи имён. Зима в Грозогорье (9)
Аннотация:
В руках Хедвики — синий шар, колдовское сердце, открывающее шесть чужих жизней.
По слову властителя воров они сливаются воедино, возводя бывшую крестьянку на трон
Грозогорья. Быть может, именно это позволит новой правительнице семи земель
освободиться от страшной дани, обуздать сумеречных воров и отыскать магию,
без которой земли ждёт гибель? У Хедвики есть верный советник, но последний выбор придётся делать в одиночку.
Текст:

День шёл за днём, к Грозогорью медленной поступью подходила белая пора. Зимы в столице были снежными, сырыми: не встречая отпора лета, подолгу властвовали холода. Город обряжало в снежные кружева, облекало льдом…

Но зима приходила сюда не злой ледяной каргой. Она являлась на площади тайной колдуньей с корзиной декабрьских первоцветов: в первый день пороги и двери украшали померанцами, сизыми и крупными еловыми иглами, а в канавах, на обочинах дорог и на запущенных, укрытых снегом тропах начиналось, наконец, печальное и волшебное зимнее грозогорское цветенье. Поднимали сухие розовые бутоны морозники, топорщился щёточками тычинок рыжий гамамелис, краснели ягоды падуба, стелила по снегу тонкий аромат нежная жимолость; настоящим сердцем и песней сурового Грозогорья раскрывала лиловые лепестки ласковая камелия. Горожане собирали холодные букеты, охапки бледных, белёсых стеблей, тугих бутонов и ловили, вдыхали редкие и тонкие запахи цветения и весны.

В такой-то день, по первому снегу, и заглянул в мастерскую лютник. Завидев его сквозь стёкла, Хедвика бросилась к двери…

— Здравствуй, виноградная леди, — тихо поприветствовал её Файф, вручая украшенную зимней жимолостью брошь — крошечные и упругие ягоды в молочной белизне лепестков. Синяя ягода тумана. Тронь — и покроется белой наледью, как снежным дыханием.

Брошь легла в раскрытую ладонь, и Хедвика уже знала, что будет дальше. Почти невесомая, что три ландыша, она вдруг налилась тяжестью, потянула руку вниз.

Минуло мгновенье...

Хедвика тронула сизую затвердевшую ягоду, коснулась хрупкого на вид лепестка. Брошь окаменела.

Она поблагодарила Файфа одними глазами, угадывая отчего-то, что стоящему за спиной Грегору будет неприятна её благодарность. И верно:

— Снова фокусничаешь, — фыркнул мастер, вместо приветствия протягивая лютнику мешочек, в какие раскладывал серебро. — Ушла вся пыль, и стекло в дело пустил. Твоя доля после продажи.

Файф улыбнулся.

— Зима на дворе. Свежо, безбрежно, а ты бормочешь в своей норе, носу наружу не кажешь.

— Зима! — с искренней нелюбовью воскликнул Грегор. — Сыро, ветрено! Я, может, и рад бы на улицу не ходить, да кто пыль Ивару относить будет…

— Я приглашаю виноградную леди на прогулку по Грозогорью, — с прежней тихой улыбкой произнёс Файф. — Она ведь и не бывала нигде, кроме площади да твоей мастерской. А если леди соблаговолит, мы можем заглянуть в Утиный Угол к Ивару и избавить тебя от зимней дороги.

Грегор хмуро поглядел на Файфа.

— Хватит вилять. На что тебе девчонку на улицу вытаскивать!

Хедвика, которая стояла здесь же и о которой говорили в третьем лице, не могла смолчать, но и что сказать, не знала. Вот и выпалила:

— Сперва расскажи, как ягоды в камни обращаешь!

Файф рассмеялся, протягивая ей руку:

— По пути расскажу. Грегор, заверни пыль. Я передам Ивару.

Мастер, хмурясь, направился к дальним стеллажам.

— И не бойся за свою подмастерье. Разве плохо ей выйти на улицу? С тех пор, как попала в Грозогорье, и свету не видела, одни твои комнаты, шкафы да шары…

Но вместо шкатулки с пылью мастер достал с полки большой свёрток. Развернул бумагу и вытащил широкую, старинной вязки шаль с жемчужной искрой.

— Развейся, виноградная, — подавая шаль Хедвике, через силу улыбнулся он. — И правда, сидишь безвылазно… Погуляй по снегу. Если только сама-то хочешь.

Хедвика, растерянная, встревоженная, помимо собственной воли страстно жаждущая выйти в таинственный, вьюжный и серебряный город, кивнула. Файф накинул шаль на её плечи и вышел на порог. Обернулся, лукаво глянул через плечо, и было в этом взгляде озорство, и опаска, и зов — в улицу и в дорогу, по которой шагала Хедвика всю жизнь, да на минуту заглянула отдохнуть к старому мастеру.

Стоило распахнуть дверь, как тонкий свист ветра отозвался звоном в оконных стёклах и закачались над порогом хрупкие подвески фальшивого хрусталя. С улицы колол холод, манила отважных белизна, и плела свои снежные косы вьюга.

***

Снег был быстр и смел. Он лез в рукава и оплетал ожерельем шею, серебрил ресницы, дразнил искрами по лицу. Файф, держа Хедвику под руку, стремительно шагал сквозь вихри и волны, а она смеялась серому ветру, белому низкому небу и бесконечной веренице домов, похожих на ледяные пряники, на сказочные леденцы.

Поднималась вьюга.

Из тумана, всё нарастая, к ним летел звук колокольчиков.

— Что это?

— Это Акварель, лошадь. Согласна взять её в спутницы? Ездила верхом?

— Без седла быва… аах!

Не успела Хедвика ответить ни на то, ни на другое, как оказалась на спине лошади; прямо перед её глазами темнела гладкая грива, пятнистая от снега, а на поясе уже покоилась ладонь лютника. Одной рукой он придержал в седле Хедвику, а второй ухватил вожжи и пустил лошадь неторопливой иноходью.

Цокот копыт глох в густом снегу, зато бубенец на шее Акварели заливался так, что прохожие оборачивались им вслед, а хозяйки отворяли окна поглядеть, что за звон летит по улицам.

Позади оставались тихие переулки и громадные площади, не уступавшие площади Искр; мелькали вывески и витражи, пороги и изгороди. Спускались ранние сумерки, зажигали огни, и череда окон вилась за ними пёстрой золотой лентой. Повинуясь Файфу, Акварель всё ускоряла ход и наконец перешла на бег, с каждой секундой всё более стремительный. В ушах свистело, неистово звенел колокольчик, и тихая сага зимнего города оборачивалась бешеной скачкой.

На нижних улицах было теплей, и снег на дорогах почти стаял. Из под копыт, ударявших о мощёные мостовые, полетели жёлтые, синие и алые искры.

— Что это? — восторженно крикнула Хедвика, перекрывая ветер.

— Болотные огни! — ответил Файф. — Они тоскливы и так красивы… По зиме грвецы в лесах слабы, голодны и не брезгуют даже ими. А в городе по снегу мокро, вот они и перебираются зимовать в Грозогорье.

Искры поднимались всё выше, окутывая лошадь и всадников цветным коконом, сливаясь, мерцая и раздваиваясь. На миг отпустив вожжи, Файф крикнул что-то и взмахнул рукой. Кокон расцвёл золотом и серебром, вспыхнул, взвихрился… и вдруг, смешавшись со снегом, развеялся.

Тихо.

Хедвика со страхом увидела, что город остался далеко позади. Когда они успели миновать ворота? В этой карусели огней, в скачке и звоне не уследить за временем…

Последние искры угасли, и они остались в темноте, ещё не укрывшей Грозогорье, но уже упавшей на поля и перелески вокруг.

«Мы ехали весь день?..» — растерянно подумала она, пытаясь отдышаться. Файф отпустил поводья и повёл рукой в сторону города:

— Погляди.

В скользком тумане расплывались медовые блики окон, уходившие вверх, выше и выше в гору, а гирлянды фонарей обвивали склоны, словно охряные змеи. Все они устремлялись к дворцу. Его белые стены, башни и колонны виделись отсюда сплошной массой, вдавленной в камень и полыхающей алыми и золотыми витражами стёкол и факелов.

— Как ледяное чудовище, разинувшее пасть, — прошептала Хедвика и вдруг увидела совсем близко перед собой серебряные глаза Файфа. Тёмные зрачки, искристая тонкая радужка, беспощадная глубина: ей показалось, будто она смотрит тёмную в реку сквозь прозрачный лёд…

Как вдруг…

Она вздрогнула и оглянулась, напуганная внезапным хохотом, звоном и криком. Вокруг звенели стаканами, смеялись и размахивали кубками, то и дело с грохотом хлопала дверь, а гул голосов и стук вилок сливались с резкой струнной мелодией, несущейся от дальней стены.

Стены?

— Где мы? — обводя расширившимися от удивления глазами дымный и шумный зал, шёпотом воскликнула она, цепляясь за Файфа.

Акварель исчезла, синее поле сменилось шумным трактиром, а ночь обратилась в ранний вечер, и солнце, пробившееся сквозь плотные тучи, подрагивало в стеклянных бокалах. На стене, увешанной колёсами от часов, телег и карет, зеленела небрежная, кривая и крупная надпись: «Утиный Угол».

Струнная музыка перешла в резкое треньканье, ей вторил тревожный хор, нарочитое кваканье и ржанье, из-за стойки вынырнули двое подавальщиков с длинным, похожим на корыто деревянным подносом, и принялись разносить по столам красную похлёбку.

— Это «Утиный Угол», — перекрывая шум, крикнул Файф. — Кормят тут отлично, но, боюсь, тебе такое местечко не по нраву.

— Та самая лавка, где каменное колдовство выставляют на продажу?

— Да-да, — кивнул лютник и, увлекая её за собой, двинулся к стойке. — Лучше держись ко мне поближе, виноградная.

— Что, совсем никак без таверн? — проворчала она, но, вспомнив его разговор с Грегором, громко спросила: — Хочешь продать Ивару пыль?

— Конечно. Крикни, пожалуйста, ещё погромче. Пусть знают все! Может, так мы ещё скорей найдём покупателей.

— Прости, — пробормотала Хедвика, с трудом пробиваясь сквозь толпу следом за Файфом. Если бы не его рука, крепко сжимавшая её ладонь, она давно бы утонула в гуще тел, столпотворении столов и стульев. — Но ведь ты не взял у Грегора пыль? Он сказал, что сходит сам…

— Ты забыла, что я вор? — усмехнулся лютник, минуя стойку и сворачивая к низкой дверце в закопчённой стене. Хедвика на всём ходу едва не проскочила мимо, но он резко притянул её к себе, спасая от очередного разносчика с громадным котлом мяса в руках.

***

В маленькой тесной комнате Файф извлёк из-за пазухи плоский свёрток и вытряхнул крупицы изжелта-серой пыли на чашку медных, с плесневелым налётом весов. Горка пыли вызвала у Хедвики тоску и острую грусть: вчера она была невесомым золотым порошком, а сегодня обратилась в горстку крупной слежавшейся соли…

— Что поделать, — угадал её мысли Файф. — Синий шар хранит свою магию от тлена, но когда его начинка лишается оболочки… — и он красноречиво замолчал, глядя на серые крохи. — Позови Ивара, виноградная. Разделаемся с этим поскорее.

— Позвать Ивара? — растерялась Хедвика, косясь на дверь, из-за которой неслись гвалт и звон. — Он там?..

— Мысленно позови, — нетерпеливо велел Файф.

Хедвика нахмурилась, подозревая очередной фокус, но всё-таки проговорила про себя имя хозяина «Утиного Угла».

Он не замедлил явиться — стукнула дверь, и в комнату влетел высокий, черноволосый, узкоглазый юноша в расшитом малиновом плаще, высоких сапогах дорогой кожи, белой рубахе и синих шароварах.

Файф взглядом указал ему на медные весы. Ивар подошёл, взял несколько крупинок, растёр в пальцах. Не обращая на него внимания, лютник улыбнулся, взял Хедвику под руку, и они молча вышли в битком набитый зал, пропахший тушёной капустой и перловой похлёбкой.

За окнами было по-прежнему светло, и сумерки лишь редкой пеной скрадывали дальние крыши. Но вьюга улеглась, и за порогом их встретила плотная, по-зимнему бесконечная тишина. Звук шагов таял в снегу, а привычный уличный гул тонул в холодном и влажном воздухе.

— А где Акварель?

— Не знаю. — Файф пожал плечами и увлёк Хедвику на одну из узких улочек, что ветвились от широкой Дороги карет, опоясывавшей город. — Может быть, ушла к хозяину.

— Она не твоя?..

— Ты снова забыла, кто я, — произнёс Файф, и на губах его заиграла снисходительная усмешка. — Но с Акварелью мы ладим неплохо. Она откликается, когда я зову… И помогает мне обольщать маленькую виноградную леди.

Хедвика молча вырвала свою руку, круто развернулась и прошла прочь, но не сделала и трёх шагов, как провались в снег почти по колено. Попыталась выбраться — хрустящая белая крупа предательски осыпалась под пальцами. Снег лизал ледяным языком ладони, норовил нырнуть в рукава…

Файф некоторое время глядел, как она барахтается в сугробе, но наконец протянул ей руку.

— Хватит гордиться, виноградная.

Она схватилась за его перчатку и наконец выбралась на твёрдое место, запоздало пожалев, что не дёрнула его за собой. Да только что-то подсказывало: не удался бы фокус…

— Разве я соврал? — подняв брови, весело спросил лютник. Хедвика, резко и зло, стряхивала с платья снег. — Или не нравится, что я зову тебя леди?

— Не нужно меня обольщать, — собирая остатки засыпанного снегом достоинства, процедила ответила она.

— Ох, прости, — закусив губу, виновато развёл руками Файф. — Если бы ты предупредила раньше, я бы, конечно, не стал. Но…

— Не льсти себе, вор. Не думай, что я позволю за собой ухлёстывать!

— А мне казалось, именно этим я и занимаюсь. И собираюсь продолжить. Есть у меня на примете прекрасное место, ровно для таких девиц, как ты — гордых, прекрасных и диковатых.

Хедвика фыркнула, разрываясь между смехом и злостью, и сердито расхохоталась. Нисколько не смутившись, Файф стряхнул с её шали последнюю снежинку.

— Я ведь предупреждал: держись поближе. Отошла от меня — вот и провалилась.

— Признавайся, ты поколдовал над снегом.

— Верно догадалась!

Хедвика молча нагнулась, зачерпнула пригоршню белой крупы и бросила в лицо Файфу. Но вместо того, чтобы попасть ему в нос, снег налетел на невидимую стену и осыпался между ними.

— Промахнулась? Ну ничего, бывает, — с насмешливым сочувствием утешил её лютник. — А щёки как заалели! Замёрзла, поди? Зайдём сюда, отогреешься, отдохнёшь.

И указал на занесённый снегом дом, приютившийся между закрытой на зиму овощной лавкой и портновской мастерской.

***

Внутри было тепло и сумеречно. Блики от очага плясали по стенам, и в глубине помещения собирались густые тени, но Файф сразу двинулся к столу у окна, где было чуть светлей.

Снаружи снег бархатными валиками скопился на деревянных рамах. Из-за этого на стёклах частого переплёта словно мягкой кистью были выведены белые полукружья. Высоко под потолком звенели серебряные ключи, их тени ложились на каменный пол нечётким узором, а очажные искры стреляли в переплетения теней рыжим, золотым и алым...

Лютник забрал у неё шаль, на которой алмазной сеткой сиял стаявший снег. Взял побелевшие холодные пальцы в свои ладони и принялся растирать.

Хедвика не убрала рук. Чего греха таить — она и вправду замёрзла, а здесь было хорошо и тихо, и так теплы были его пальцы…

Видимо, их поджидали. Стоило Хедвике очнуться от странной дрёмы наяву, как на столе появилось блюдо с ломтями орехового хлеба и две глубоких чашки с обильными шапками пены.

— Выпьем за ведьм. Проницательных, веселых, сильных духом — таких, как ты!

— Что это? — тщетно прикрывая ладонями по-прежнему алые щёки, спросила Хедвика.

— Эггног. Роскошь суровых краёв. Напиток северных эльфов, отчаянных странников и диких сердец.

Тихо было кругом, словно белая ведьма украла звуки. Звуки и времена.

— Выпьем… — эхом отозвалась она.

Убаюканная колыбельной, Хедвика выпустила из рук стакан и, склонив голову, задремала тревожным сном, какой бывает в зимние сумерки у гаснущего камина, когда рядом владыка воров, а впереди снежное поле да туманная гроза…

Очнулась на площади, знакомой и незнакомой. Вывеска пекаря, лавка менялы, перила с облетевшей краской… Мастерская Грегора!

— Не стал тебя будить, виноградная, — помогая ей выбраться из возка, произнёс Файф. — Вот ты и дома. Серебро за пыль у тебя в кармане — передай Грегору от меня, будь добра. А если захочешь снова прогуляться — позови по имени. Приду.

И растаял в снегу вместе с возком, как не было.

— Ох, магию понапрасну тратит куда ни попадя, — вздохнули у неё за спиной. Она обернулась и увидела Грегора. Нашарила свёрток с монетами, протянула мастеру. — Спасибо, — чопорно ответил он. — Вот ведь Файф проныра… Ну, как прогулка, виноградная моя?

Хедвика с растерянной и робкой улыбкой глядела на Грегора, но не видела ни дрожащего от ветра мастера в засаленной рубахе, ни облупленных стен мастерской, а только белую нить бесконечных улиц, на которую, словно янтарные бусины, низались огни, фонари, искры…

— Пойдём в дом, — ласково произнёс мастер, беря её за плечи. — Замёрзнешь стоять. Хочешь помечтать, так лучше в тепле. Идём.

Она послушно вошла в мастерскую, сняла шаль, повесила её на спинку стула и села сама. Грегор поставил перед ней дымящийся стакан. Хедвика вспомнила белую шапку сливочной пены на горько-сладком, усыпанном корицей эггноге и улыбнулась.

А позже, готовясь ко сну, заметила, как блеснув, выкатилось что-то из складок платья. Подумала было, серебряная монета выпала из свёртка. Нагнулась поднять… сизо-серебристая, что его глаза, ягода жимолости лежала меж половиц. Только дотронулась, как стебель обвил средний палец и окаменел. Следом и ягода затвердела, затуманившись серебряной оправой.

— Браслет был, брошка, теперь кольцо. Чего же дальше ждать, лютник-дудочник?.. — тихо спросила она.

— Спи, — прошелестело за окнами. — Спи… 

+1
60
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...
Юта Грим №1