Земли семи имён. Образы и иллюзии (10)

Автор:
ste-darina
Земли семи имён. Образы и иллюзии (10)
Аннотация:
В руках Хедвики — синий шар, колдовское сердце, открывающее шесть чужих жизней.
По слову властителя воров они сливаются воедино, возводя бывшую крестьянку на трон
Грозогорья. Быть может, именно это позволит новой правительнице семи земель
освободиться от страшной дани, обуздать сумеречных воров и отыскать магию,
без которой земли ждёт гибель? У Хедвики есть верный советник, но последний выбор придётся делать в одиночку.
Текст:

С утра мастер Грегор поглядел в её отрешённое лицо, склонил голову, поскрёб щетину. Негромко сказал, словно размышляя:

— Вот сегодня, может, и можешь и попробовать.

Что попробовать — и без объяснений понятно было Хедвике.

С тех пор, как она узнала, откуда каменная пыль берётся, исчезла первая её мечта: научиться отовсюду извлекать магию. Да, есть ворожба и волшебство в камнях и птицах, в деревьях и в ягодах, в ветре и тишине. Но только из синего шара могут её руки человеческие добыть. Что же… Зато есть тропы и площади, поля и луга, где колдовали, и каменная пыль там впиталась в землю, как в морщинистые ладони Грегора. Сколько её скопилось за все времена? Сколько синих шаров можно сохранить, её вытянув?..

Но для этого надо изучить, дотронуться, понять, что она такое, эта пыль, какова она — живая и в какую секунду мёртвой становится.

А потому нужно самой обколоть синий шар.

Уже несколько раз она просила об этом. Сердце сжималось, и руки наливались дрожью и горячей тяжестью, но бралась за молоток, и только морщинистая рука Грегора останавливала её от первого удара.

— Час придёт — тогда попробуешь, — неизменно и непреклонно отвечал он. — А так только шар испортишь своим состраданьем, неуменьем.

Но вечер шёл за вечером, руки крепли, пальцы всё ловчее справлялись с инструментом, и камень уже не выскальзывал из ладоней. С тех пор, как в Грозогорье задул первый зимний ветер, всю черновую работу для дворцовых заказов делала Хедвика. Одно из колец — тяжелое, медно-коричневого янтаря в оправе красного золота, — она и шлифовала сама. Кольцо было, что осень, дунь на него — и полетит золотая пыль, пойдут большие волны, иссушат листья, навлекут тучи...

А сегодня мастер наконец протянул ей молоток и указал на деревянную подставку, в которую клал шары.

— Вот тебе первый. Он с гнильцой, ты уж не обижайся. Вдруг испортишь — боюсь. А этот раскурочить не так жаль…

Хедвика не удивилась, не испугалась, словно вчерашняя метель все чувства припорошила снежной взвесью. Перевела взгляд на пыльно-молочный шар, внутри которого слабо вилась голубая, с прозеленью зыбь, и вздохнула, всё ещё во власти снов.

— Мутный какой, — вертя шар в руках, хмурился мастер. — Уж сколько с него пыли выйдет? Хорошо, если горсть.

— Чей он? — спросила наконец Хедвика, выныривая из своих мыслей и принимая шар. Он лёг в руки удивительно легко, но так и норовил выскользнуть, словно был облеплен невидимой тиной или осклиз, долго пробыв в воде.

— Да, говорят, у русалки какой-то отняли. У русалок шары — что раковины. Либо внутри жемчужина, либо гниль. В этом вот гнили больше, чем искры, но и заплатил я за него вдвое меньше обычного.

Она кивнула, ощупывая стеклянные бока. В руках шар потеплел, позеленел, молочная муть отступила. Хедвика привычно прислушалась, и перед глазами замелькали широкие берега, стремительная речка и лодчонка, бьющаяся о камни. Тёмный грот сменился изумрудным песчаным дном, поплыли вокруг белолицые темноокие русалки, и косы за ними вились, как речные водоросли… Вспыхнул костёр на берегу, взвились к небу жемчужные призраки, а потом разлилось чёрное ледяное озеро, и всё потухло, всё утонуло в чернильной воде, и только рыжеволосая девочка выглядывала из-за папоротников…

— Какой путаный, — тяжело дыша, словно сама побывала на дне, пробормотала Хедвика. — Какой странный… Словно дорога сама поперёк себя ведёт… Или река…

— Так мало ли какие штуки шар, о котором не ведают, может выкинуть.

— Думаешь, русалка эта не знала, что у неё есть шар?

— Думаю, не знала. Ты приглядись, приглядись, у тебя хорошо получается память по магии читать: сколько лун она против воли в реке провела. Знала бы о силе своей — ушла, уплыла бы.

Хедвика опустила шар на подставку и словно тину с лица сняла.

— Давай молоток, — попросила Грегора. — Попробую!

Мастер подал ей инструмент, и Хедвика, чтобы примериться, коснулась остриём вершины шара. Не ударила, не надавила даже, но шар беззвучно раскололся, и не стекло оказалось внутри, не пыль, не камень, а зелёная речная вода.

— Лови! Лови! — воскликнул мастер, проворно схватив глубокую миску. Часть воды пролилась на пол, мгновенно впитавшись в плиты, но ту, что попала в миску, они процедили сквозь тряпицу и собрали каменные крохи.

— Вот ведь как бывает… Видимо, долго, долго она на дне была, с речным народом душой породнилась. Не зря говорят, вода камень точит. Да жаль, опять тебе попробовать мастерство на прочность не удалось. А теперь когда ещё в таком настроеньи будешь. Но может, оно и к лучшему.

— В каком настроеньи?..

— Ты погляди на себя в зеркало. Отрешённая, тихая, вся в себе. Лишь в таком настроении и убивать чужое колдовство. Только так не срикошетит на тебя, сострадательную да нежную. А не то ведь будешь всю жизнь первым шаром маяться: живую магию погубила.

«Первая колом встаёт, вторая — соколом. А потом уж мелкими пташками летят…» — вспомнилось Хедвике.

— …А ты и сама, как синий шар: снаружи что орех, скорлупа жёсткая да шершавая, а внутри что мякоть яблочная, что снег идёт.

Хедвика невесело рассмеялась, стряхнула с тряпицы каменную крошку и провела ладонью, обсушивая. Слабым холодным блеском засветилось крошево, как будто колдовской песок на дне. Сверкнула, словно отзываясь на каменную пыль, жимолость на кольце.

— Что это? — прищурился Грегор.

Она скрутила кольцо с пальца. На раскрытой ладони поднесла мастеру.

— Хорошая работа! Долго, очень долго кто-то над оправой корпел. Как влитая. И камень отшлифован, и природные грани не затёрло… Как живой… Хороший мастер делал, если только не магия.

— Она самая, — усмехнулась Хедвика, надевая кольцо. — Файф постарался.

— Файф? — протянул Грегор, переводя взгляд на её брошь, приколотую к платью. — Судя по всему, комплект… А напомни-ка, виноградная, браслет тот, с которым ты в Грозогорье явилась, — он у тебя откуда?

— Снова Файф. Прямо при мне ягоды камнем обратил.

— Ох, милая моя! — цокнул языком Грегор. — Ты хоть знаешь, что три украшения в наших краях значат?

— Что? — Хедвика стряхнула речную каменную пыль в плоскую шкатулку, убрала шкатулку в шкаф и села перед мастером. — Никогда не слышала.

Грегор долго глядел на неё, наконец хмыкнул, развёл руками.

— Что ж… Я не скажу, так Файф сам поведает. Знай, виноградная красавица: первое украшение подарили — значит, приглянулась ты. Второе — значит, крепко приглянулось. Ну а как третье получала, так, считай, в любви к тебе расписались…

И долго бы сидеть Хедвике с раскрытым ртом, если бы не ударили в эту минуту в дверь тяжёлые кулаки: два стука, тишина, и ещё три.

— Дворцовые люди, — вставая, произнёс Грегор. — Иди, милая моя, к себе. При них мелькать незачем, и так уж поклонником обзавелась, да ещё каким…

***

По давно заведённому обычаю Хедвика пережидала посыльных в круглой библиотеке. Книгу о каменной пыли и синих шарах она открывала не раз, но ни разу не удалось ей продвинуться дальше первой страницы. Буквы вытягивались, строки смазывались, и уносило её в бушующий у подножия льдов океан…

Но были в библиотеке и другие книги. Более всего её притягивали две: вычурная «Картография северолесья» и набранные мелким шрифтом «Образы и иллюзии». В первой, ведя взглядом по тиснённым серебром тропам, она добиралась до истоков Зелёной Реки, до пёстрых пределов Траворечья, до чёрной восточной кромки зарослей чернореца. Во второй книге говорилось о том, что так интересовало её с того самого вечера, когда Дядюшкой Ши превратил её в кристалл.

Первая книга обещала невидимое пути, вторая — неведомые глубины.

Когда Грегор заглянул в библиотеку, чтобы сказать, что дворцовые ушли, Хедвика как раз разбирала кривые, кое-где расплывшиеся и местами выцветшие буквы.

«Чтобы обрести чужой образ, дабы приобрести сноровку, следует поначалу вдуматься в сильное чувство того, чей образ желаем…»

— Ну и дремучий слог, — захлопывая книгу, сказала Хедвика, но Грегор не обратил на её слова никакого внимания. Он озабоченно оглядел подмастерье с головы до ног и сказал без обиняков:

— Шар расколоть не удалось, да другой случай поспел. Сам правитель хочет меня повидать, аккурат сегодня. В обычный день закрыл бы мастерскую, и дело с концом. Но к вечеру должны сумеречные прийти. Шары не простые, королевской крови. Стало быть, и пыль с них соляная будет, в десять раз ценней да реже, что только на королевскую кровь откликается. К ночи у воров не выкупим — к утру другим продадут. А следующего соляного шара жди — век векуй. Сможешь заменить меня, виноградная? Где шары храню, знаешь, серебро от тебя не прячу. Примешь, да расплатишься, да укутаешь шарик помягче и спрячешь. А?

— Смогу, — бестрепетно ответила Хедвика, а у самой по крови тревожный восторг разбежался, авантюриновый вестник…. «Чтобы обрести чужой образ, дабы приобрести сноровку…» — Конечно, смогу, мастер. Иди к правителю спокойно.

— Дом только мне не развороти, виноградная стрекоза, — вздохнул он.

Справа поглядеть — надёжная девка, серьёзная и с головой. Но слева… Мастерскую каменную с драгоценностями, шарами синими да, пуще того, ворьём сумеречным на девицу оставлять — что костры у сухой лозы жечь. Как бы пожара не вышло.

А посыльные ждут у крыльца, и возок уже приготовлен…

— К ночи, пожалуй, вернусь. Не скучай. Да ворам перстенёк свой жимолостный не показывай.

Хлопнула дверь, затихли голоса, лошадиное фырканье отдалилось. Хедвика выглянула из библиотеки, подошла к окну — Грегора уж и след простыл, а на улице снег посыпал — разлапистый, пушистый… В комнатах от него сразу и темней, и светлей стало: у потолка тени сгустились, зато по полу широкие белые блики легли.

— Что ж, — молвила Хедвика, оглядываясь. — Хозяйкой так хозяйкой.

Прибрала эскизы на столе, очинила перья, свежих чернил налила. Камни, что Грегор бросил, не оправив, собрала в шкатулку. Шкаф с каменной пылью двойной печатью заперла от греха подальше, одёрнула скатерть, выгребла из очага золу, подбросила веток — зимой в Грозогорье только ветвями ивовыми и топили.

За окном крепчал снегопад, стекались сумерки. Хедвика прибавила огня. Огляделась: вроде бы всё как надо, вроде бы и дела больше нет, только воров ждать. Усмехнулась мыслям, вынесла из библиотеки книгу про образы и иллюзии, взбила подушки и устроилась в старом кресле с фолиантом в руках.

Потрескивали в очаге тонкие ветки, густо стелил снег, ложились на страницы узкие алые полосы от огня… Вскоре она заложила книгу узким рыжим пером и задумалась о предстоящей авантюре.

«…вдуматься в сильное чувство того, чей образ желаем…»

Чей образ желаем — понятно. Но что она знала о нём? Что могла вспомнить о лютнике сокровенного, сильного?

Думала, вспоминала, перебирала мысли, как драгоценные камни, и, наконец, нашла. Встала перед зеркалом, закрыла глаза и представила таверну среди поля, лес на горизонте, каменное крыльцо. В таверне тепло и душно, за окном дождь, на столе плошка с орехами и сыром…

Сердце-Камень. Лгун Сердце-Камень.

У него в груди горит синий шар, оттого он и использует колдовство так безоглядно. Но шар — живой, шар — колдовское сердце. Разве может быть оно каменным?

Сердце-Камень.

Тёплая литая тяжесть разлилась внутри. Билась, но не как сердце мерно перестукивала, а дробно пульсировала, что свет в фонаре, что светлячки над факелом. Толкнулась внутри, пробуя силу, и застыла: не вырваться из каменной клетки. Синее пламя его шара было заключено в асбестовую туманную сферу — или так лишь казалось Хедвике... Сердце-Камень.

Толкнулось снова, и захлестнул привычный океан. Тёмной волной смывало с берега мелкие камни, каменное сверкающее крошево глотала большая вода. Волна отходила, утихала, набирала силу и вновь накатывала беспощадной стеной.

«Стой! — крикнула Хедвика. — Стой!!!»

Никогда прежде океан не обрушивался на неё всей своей мощью. Он был холоден, опасен, хищен, но не жесток. А теперь волна шла прямо на неё, накрывала огромной тенью, отрезала от спасения, и вот уже первые щупальца бежали по берегу, облизывая гальку, к её ногам... Вот-вот обрушится гигантский гребень...

Хедвика вздрогнула и открыла глаза.

Из глубины зеркала глядел на неё лютник, и никто никогда не понял бы, что это фальшь, если бы не глаза, блестевшие серебром и испугом. Никогда не глядел бы так менестрель, стой даже самая последняя волна за его плечами. Виноградная закрыла глаза, прогоняя страх, открыла вновь — и теперь смеялся ей в лицо, поигрывая лентой аграфа, самый настоящий Файф.

***

— Тихих сумерек, господа.

Мастер кивнул, приветствуя гостей, локтем сдвинул бумаги, огарки и плошку лака; жестом указал на стол.

— Доброго вечера, мастер. А мы думали, нас подмастерье твоя встретит.

— Юна пока, — нахмурился Грегор. — Не решился на неё оставить мастерскую. Да и с вами крепкая рука нужна, не девичья.

Один из пришедших снял с плеча тёмный футляр и выложил его на стол. Щёлкнули серебряные пряжки, мягко отошла плотная ткань. Все трое склонились над содержимым, не в силах противостоять живой магии.

По лицам разлилось синее свечение с золотой искрой. Грегор затаил дыхание.

— Хороши, — только и выговорил он.

— Королевской крови.

Второй вор коснулся шара и облизал кончик пальца:

— Чистая соль. Чистейшей воды магия.

Первый проделал то же самое.

Мастер повторил за ними. Посмотрел задумчиво на оплетённые сиянием шары и вынул из-за пазухи мешочек с серебром.

— Грегор, — пряча серебро в потайной карман футляра, произнёс первый вор, не снявший капюшона, — в скорое время нас не жди. Уходим в горы.

— Вот как?

— Сам знаешь, о чём речь, — с усталым нетерпением откликнулся второй сумеречный — светловолосый, со шрамом на скуле. — Карла в горах хорошую цену даёт за редкие шары.

— Что за редкие шары? — быстро спросил Грегор, подаваясь вперёд.

— Те, что крупней обычных, — ответил первый. — С них и пыли больше, и послевкусие слаще…

«Что за послевкусие?..»

— Что ты мастера учишь, — напряжённо прищурился пшеничноволосый. — Он и без тебя ведает, какие шары редкими зовутся… Да только здесь, в Грозогорье, спросу на такие нет, и в «Утином Углу» пыль от них не сбудешь, верно, Грегор?

Мастер вздохнул и развёл руками.

— Верно. Удачи вам в горах, да не палите факелы слишком рано — говорят, пещерные светляки нынче жалятся, жгутся, стоит огню явиться.

— Спасибо за науку, — всё так же напряжённо ответил второй вор. — А всё-таки, мастер, неужели самому не хочется с нами?

— Куда я дела оставлю, — усмехнулся Грегор. — Заказ из дворца дали немаленький — скоро новая гвардия выходит в стражники на башни, велено им изготовить перстни с каменной пылью, да погуще, побольше её уместить… Вот и вы шаров принесли. Сами знаете, оставишь надолго — остынет магия, дорого не продашь. Да и опять же подмастерье юна ещё, чтобы одной тут заправлять.

Пшеничный вдруг расслабился и с ленивой усмешкой заметил:

— А хороша, говорят, девушка. Не хуже редкого шара будет…

Грегор и бровью не повёл: невозмутимо обернул в тряпицу шары, убрал в шкатулку, защёлкнул. И только тогда молвил:

— Хуже — не хуже, а людей с шарами не сравнивай. Тихих сумерек господа.

Вор в капюшоне поклонился, толкнул дверь — с улицы потянуло свежим морозцем и горьковатой жимолостью, что цвела прямо у порога, — поглядел на напарника.

— Иди, — кивнул ему пшеничноволосый. — А мне ещё кое-что с мастером обсудить нужно. Без чужих ушей.

Прошелестел плащ, тень скользнула в щель, и Грегор остался один на один с сумеречным вором.

— С каких это пор мастер не интересуется редкими шарами? — спросил он. — Может быть, у тебя появилась новая работа, что поинтересней огранки будет?

— Может, и появилась, да не твоего ума это дело, — ворчливо ответил мастер, возвращая на стол инструменты и плошки.

— Неужто и с карлой свести счёты не хочешь? — В голос вора серой кошкой скользнула вкрадчивость, он обошёл стол и приблизился к Грегору. — Неужели в груди не жжёт?

— А то сам не знаешь, — ответил мастер, но как-то неуверенно, словно сомневался. — Не береди душу, не спрашивай, уходи…

— Я уйду, — согласился вор, становясь к Грегору вплотную. — Только прежде скажи…

Вопроса Грегор не расслышал: сумеречный вор выбросил вперёд руку и схватил бы его за грудки, если бы старый мастер не оказался проворней и не отпрыгнул. Но на беду позади оказался шкаф со стеклянной менажницей, полной мелких камней, и Грегор, врезавшись спиной в дверцы, под грохот стекла тяжело повалился на пол.

Близко-близко, как тогда в поле, сверкнули серебряные глаза, а рука вора скользнула к камзолу, но прошла иллюзию насквозь, схватила пустоту…

— На что дуришь меня? — тяжело дыша, прошептал вор, цепко хватая лже-Грегора где-то внутри плеч и вздёргивая на ноги. Мастер, дрожа, отцепил его руки и словно съёжился, сдулся в своём потёртом костюме. Рукава повисли, как старые тряпки, фартук упал с истончившейся талии, а из-за огромного воротника, прикусив губу, выглянула Хедвика…

Только на простого ли вора? Он провёл рукой по пшеничным прядям, и волосы под его ладонью потемнели, а из-под чёлки обжёг Хедвику острый полынный взор.

— Ну, здравствуй, виноградная, — уже своим голосом, ниже и бархатней прежнего, но всё ещё не отдышавшись, поздоровался Файф.

— Зачем обернулся другим?! — воскликнула Хедвика, слыша, как опасливо звенит голос.

— Чтобы поговорить с тобой. Чтобы ты не чуралась меня — в чужом-то обличье. А ты на что мастером обрядилась?

— Чтоб ты не приставал! — запальчиво бросила она, обегая стол, чтобы оказаться подальше.

Файф усмехнулся и с горькой издёвкой произнёс:

— Колдовство что воровство, по дурной дорожке ведёт. Вот и тебя в чёрную мастерскую завело…

— Коли так, зачем мне каменный браслет подбросил?

— Потому что приглянулась мне! Характер у тебя, милая, что виноград переспевший: сладкий вроде, с искрецой, но забродит, так вина хорошего не выйдет, добра не жди! Яд получишь в ответ на ласку.

— Такие-то ласки у тебя — по Грозогорью слухи распускать про оборванку-ведьму, что в доверие к мастеру втёрлась? Такие-то ласки — в одиночестве меня оставить, чтоб никто не позарился, а потом самому и забрать, лёгкую добычу? Такие у тебя ласки?!

— Да что ты понимаешь, глупая! Если тебя слухами дурными не укутать, темноты не отогнать будет! На тебя ж каждый прохожий оборачивается, а те, кто магию видеть способен, и вовсе глаз с шара не сводят!

— А может, — перейдя с крика на ядовитый шёпот, сощурилась Хедвика, — может, это ты первый с моего шара глаз не сводишь? Может, хочешь у меня отнять? Ты ведь вор! Сам говоришь, за редкими шарами собрался… Коли на меня оборачиваются, так зачем на улицу выволок, по всему Грозогорью прокатил, что товар на ярмарку выставил?

— Чтобы хоть на час твой шар увести, чтобы хоть на день твой след в городе остыл. Да как иначе было тебя с Иваром глаз на глаз свести?

— Вот ещё новости! — опешила Хедвика. — Ивар здесь при чём?

— Он один, кроме меня, тебя защитить сможет. Я ведь взаправду в горы ухожу, долго, долго меня в городе не будет. А он за тобой приглядит, выручит в случае чего…

— В каком это таком случае ему меня выручать придётся?

— Красива, а в голове вихри, что ветры в поле! Совсем ничего не чувствуешь? Ведь не просто так тебя вчера из города увозил! И Грегор тебе не зря карты северолесья подсовывал. Не чувствуешь разве, как тучи сгущаются? Зима, может, и минует, добром сойдёт, но уж дальше — держись: опасное лето! И ты с шаром своим расчудесным, пылающим, магией переполненным, точно без внимания не останешься.

— Это ещё почему? — нервно спросила Хедвика.

— Потому что магия в этих землях иссякает, — тихо ответил Файф.

— Твоими стараниями! — крикнула она и осеклась.

«Магия иссякает».

Иссякает.

Одно дело знать, что сумеречные воры крадут шары, мастера дробят их оболочки, кроша в каменную неживую магию, а сердцевины на стекляшки для бус пускают. Другое — слышать от самого вора, который каждый день трепещущее, не гиблое ещё волшебство голыми руками трогает, что иссякает оно…

— Сумеречные столетиями воровали синие шары. Магии у истинных колдунов слишком много, чтобы успеть её за жизнь потратить, а каменной пылью она и другим, не менее достойным достаётся.

«Дядюшке Ши, например», — испуганно и зло подумала Хедвика.

— А если б вся магия в шарах оставалась да со смертью носителей в землю уходила, земля бы ею переполнилась, что бочка с порохом. Мы, сумеречные падальщики, ищем отживающую магию, собираем да вам, мастерам, отдаём, чтобы вы искусством резца и молота её другим раздавали!

— Многие ли её получают? — Хедвика не заметила, как вернулась к столу и нагнулась над ним, приблизив своё лицо к лицу Файфа. — Или, может, Ивар её избранным переправляет? Тем, кто побогаче? Или, например, в перстни дворцовой стражи закладывает?

Лютник зло сощурился:

— Не тебе здешние законы переписывать. Спасибо скажи, что семь земель ещё живы, нам спасибо скажи, что магию рассеиваем. Есть такая работа — жар загребать руками, каштаны зубами из огня вытаскивать. Это — про сумеречных, о которых и не знают ничего больше! Только псов натравливают, только страхи распускают о беспощадных сердцах и клинках жестоких!

— Ох, да без вас, пожалуй, давно бы северолесье погибло, — с издёвкой рассмеялась Хедвика. Как те, кто ворует колдовство, кто губит истинных магов, могут оправдываться?

— У тебя, милая, всё просто, будто виноград: есть чёрный, есть белый, а иначе и не бывает. А ты без перчаток снег тронь, сбрось иллюзии — уж тут ты мастерица! — чистыми глазами взгляни. Представь северолесье да одну горстку магов на все семь земель. Силой своей они могли бы все земли поработить, если бы захотели, если бы никто их шары не забирал… Ведьма, что в мёртвом городе колдует, то и сделала! К тому же раньше истинные маги чаще рождались, и шаров на свете было куда больше. А теперь год от году их становится меньше…

— Вы и те воруете!

— …а твой яркий, крупный, сколько с него пыли выйдет — вот и глядят на тебя все воры и продавцы колдовства, облизываясь! — Лютник махнул рукой. Потемнев лицом, наклонился к ней. Блеснул взгляд, повеяло пылью, солью, лавром и кедром. Файф протянул руку, но Хедвика испуганно отпрянула:

— Не трожь меня!

Но он придвинулся ближе, вытянул к ней скрючившиеся пальцы, и серебро в его глазах залила чернота, плеснула кипящим зельем через край.

— Не трожь!!! — закричала она и вскинула руки, защищаясь…

Что произошло дальше — она не вспомнила. Что-то тёплое вдруг оказалось в её ладонях.

Хедвика вздрогнула и открыла глаза.

+1
44
13:56
Спасибо!
С нетерпением жду продолжения!
Сижу-гадаю, кто же всё-таки был — файф или ведьма)
Загрузка...
Валентина Савенко №1