Земли семи имён. Чужой шар (11)

Автор:
ste-darina
Земли семи имён. Чужой шар (11)
Аннотация:
​В руках Хедвики — синий шар, колдовское сердце, открывающее шесть чужих жизней.
По слову властителя воров они сливаются воедино, возводя бывшую крестьянку на трон
Грозогорья. Быть может, именно это позволит новой правительнице семи земель
освободиться от страшной дани, обуздать сумеречных воров и отыскать магию,
без которой земли ждёт гибель? У Хедвики есть верный советник, но последний выбор придётся делать в одиночку.
Текст:

Шар в ладонях пульсировал и кололся, как клубок шерсти. Хедвика отрешённо вспомнила о том, что шары горячи, почувствовала, как подрагивают пальцы, удерживая подвижную синеву. Она развела ослабшие обожжённые руки, шар упал и мягко покатился по полу, оставляя за собой гаснущую нить.

— Что это? — хриплым шёпотом спросил Файф. Она подняла на него полные ужаса глаза, но вместо лютника увидела лишь съёжившегося испуганного незнакомца в тёмном плаще. Он стоял, прижимая руки к груди, словно хотел защититься или укрывал рану.

— Это шар… Твой… — тихо ответила она, нагибаясь, чтобы поднять пылающий аквамариновый сгусток. Шар был ещё слишком горяч, и ей пришлось натянуть рукава до самых пальцев, чтобы взять его. Превозмогая жар, она протянула шар Файфу.

— На…

Но он, глядя на неё расширившимися, без единого блика, словно высеченными из тёмного адаманта глазами, медленно пятился прочь.

— Возьми! — громче повторила Хедвика, и голос эхом разнёсся по огромной комнате без конца и края. Мир вокруг, покачиваясь, уплывал в пустынные дали, растворялся в мареве, а шар источал уже не жар, а рассеянное тепло. Не колючий клубок, а ласковую птицу теперь держала она в ладонях.

Но вместо того, чтобы протянуть руку, забрать шар, вернуть его на место, Файф метнулся к двери и выскочил за порог. С улицы донёсся тихий свист, следом резко, словно лошадь явилась из ниоткуда, стукнули копыта. Щёлкнули кожаные ремешки стремян, зазвенел знакомый бубенец, и всё стихло не просто тотчас, а мгновенно, словно почудилось. И если бы не теплеющий шар в её ладонях, Хедвика решила бы, что всё приснилось, и вот-вот закричит из мастерской Грегор:

— Опять всё на свете проспала, виноградная! Иди-ка, погляди, пока не огранил, какой скол на камне чудной!

И она выйдет, оправляя платье, и возьмёт камень с чудно искрящимся сколом в холодные ладони…

Но всё это сказка, нет ни утра, ни Грегора, ни привычной прохлады в готовых трудиться руках. Есть алый блеск очага, синий след на полу да жар-птица в ладонях.

Она стояла ещё невесть сколько времени, без мыслей, без испуга. Душу словно паутиной обволокло.

«Так, верно, чувствуют себя сумеречные воры, когда шар отнимают… — отрешённо подумала она. — А потом паутина патиной оборачивается, и уже не сорвать, не счистить. Навек заклеймён».

Но наконец очнулась. Не глядя на шар, обжигаясь, переложила его свежей мятой, обернула льняным платком, спрятала в складках платья.

Сколько удастся скрывать от Грегора? Где искать Файфа? Как вернуть шар на место, туда, где он должен в груди биться вместе с сердцем?

И как же сделать, чтобы такой шар неотделим был от человека, как заставить тех, кто может магию из самых сердец своих черпать, делиться ею — напитать и Грозогорье, и все семь земель, и каждого, в чьих руках колдовство добром обернётся?..

***

— Опять всё на свете проспишь, виноградная! Иди-ка, погляди, пока не огранил, какой скол на камне чудной!

Хедвика не отозвалась, хоть и не спала с самого света. К полуночи забылась дремотным сном, едва Грегор из дворца вернулся, а как звёзды стихли, очнулась с головной болью, тело словно свинцом налито, а вчерашняя паутина крепче прежнего оплела…

Сны ей снились странные, горячие и тревожные, и звучали в них чужие слова, да только все её голосом. Кричала девушка с сером платье, бежала по лугу на вспышки костров, да ложилась на неё холодная зелёная волна… Металось в печи пламя, гудели ветры, и пальцы во сне болели, иглой исколотые, а пахло сухими травами, чабрецом и полынью… Кланялась в поле рожь, мерцал посреди реки огонь, и в груди было горячо и больно, словно часть себя отдавала, и звенели колосья, и цветы глядели из высокой травы. А потом вдруг встали каменные стены, повеяло горьким, закипела в котле вода, и полетели в неё сухие соцветия, золотое крошево, истолчённый камень…

— Виноградная! — крикнул Грегор, да так и не дождался Хедвики. Отложил лупу, выбрался из-за стола. Постучал к ней, но и на стук никто не откликнулся.

— Виноградная? Всё ли хорошо? — позвал он.

Тишина.

Приоткрыл дверь, а она стоит у окна и будто его не слышит. Смотрит в никуда, глаза беспросветные, а щёки что белила.

Не был бы мастер мастером, если бы не догадался.

Ни слова не сказал.

Каждый на сумеречную тропу по-своему и в свой час ступает. И если уготована тропа эта — не миновать.

***

Мелькнула неделя, от Файфа не было ни весточки, ни письма.

— А чего ты хочешь, коли он в горы отправился? — искоса глядя на неё, как бы невзначай спросил мастер. — Теперь нескоро появится.

Хедвика кивнула и незаметно проверила, на месте ли лютников шар. Всю неделю она носила его с собой, пряча в складках платья, боялась оставить и на минуту. Поначалу шар жёгся, но с каждым днём тепло утихало — а может быть, она, сама того не ведая, роднилась с чужим колдовством. К ночи шар часто вспыхивал и пёк даже сквозь плотную ткань, но всплески эти становились всё реже, а к концу недели совсем растаяли, стихли. Когда в темноте своей комнаты, зашторив окна и заперев дверь, Хедвика вынимала шар, то видела только слабое голубое свечение с серебряной искрой внутри.

Гаснет ли это его жизнь, или сама магия угасает?..

Она осторожно счищала с поверхности пыль, не давая шару мутнеть, и каждый день тайком крала из чулана свежую мяту, которую за большую плату возил Грегору зеленщик с предместий Грозогорья. Оборачивала шар мятой, лишь бы сохранить его дыхание, мерцание и тихий, на грани слуха звон, какой можно было различить только в пустой комнате, не дыша. Про мяту Грегор говорил, что она задерживает свежесть, останавливает тлен и зло.

А как иначе, нежели злом, назвать это — кражу шара? Хоть и отняла не нарочно, хоть и ничего такого не желала никогда… Или…

Или… желала?

Зачем иначе в Грозогорье явилась, зачем лавку каменную искала, чтобы в подмастерья пойти? Уж не затем ли, чтобы вблизи разглядеть магию, научиться её не только из шаров синих, но и из плит каменных, из стволов древесных, из трав, из самой земли добывать? Чтобы было её много, вдоволь, поровну, чтобы мановением руки живые ягоды в колдовскую пыль превращать…

Да только нет, нет первозданной и сильнейшей магии нигде, кроме людских колдовских сердец.

Кусала губы, водила пальцем по строкам, ходила, сама не своя, а шар словно к земле манил, звал в дорогу — к хозяину тянулся. А в голове голоса, голоса — уже не только во сне, но и наяву не стихают, не вырвешься от них…

— Отпусти меня!

— Не плачь, витязь мой. От всего света охраню, сберегу, укрою.

— Прощай, путник.

— Ищи дорогу, ищи чернорец, да с корнем осторожней будь!

— Под лесным пологом прятаться, тише воды, ниже травы быть…

— На, полегчает.

— Получай дань, отступись от земель!

Хор и круговерть, впору за голову схватиться и бежать, бежать без оглядки от шести голосов, в тёмные дали, в тишину под лесной полог, тише воды, ниже травы…

— Виноградная! Выпей! Может, маяться перестанешь, поспишь хоть часок!

— А? Что?

Кто это? Чей голос? Что с нею?

Грегор держит её под руку, суёт кружку.

— На! Пей скорее, не то с ума сойдёшь!

В кружке луг, полон трав, и веет оттуда летом, мятой, терпким базиликом, горьким шафраном…

— Пей!

Делает глоток, и утихает качка, и голоса в голове слабеют. Ещё глоток горячего, на травах настоянного отвара — и выплывает из русалочьей зелени, из алого леса тревожное лицо Грегора, и Хедвика замечает вдруг проступившие морщины да густую седину…

Последний глоток, иссяк травяной луг в кружке, и мир наконец встал на место, почти не дрожит, не дребезжит, и голоса замолкли, и даже эха не осталось. Да надолго ли?

— Спи, пока отвар действует.

Хедвика вскинулась, испуганно цепляясь за мастера:

— А если они в сон придут?

— Не придут. Отвар надёжный, от десяти мыслей запрёт, не найдёт никто дорогу в твой сон, спи, спи… Лица на тебе нет. А проснёшься, подумаем, что делать. Спи…

Но она не слыхала, что говорил мастер. Стоило опуститься на матрас, как глубокий морок окольцевал мысли, и она уснула бестревожным мраком… А проснулась оттого, что тихо было в доме, словно на чёрной лесной поляне в ледяные сумерки.

Как сквозь мглу пробралась в мастерскую. Грегор склонился над столом с лупой, хмурый, седой — с вечера седины ещё прибавилось. Услышал её шаги. Спросил, не обернувшись:

— Проснулась, виноградная? Новый шар принесли. Знаю, плохо тебе сейчас, знаю, ещё хуже станет, но удружи за доброту, разбей сама… Рука не поднимается…

Хедвика, глотая дурноту, подошла к столу. На подставке шар с лиловым отливом, вокруг дух хвои, бергамота, лакричника.

— Чей он? — сухо спросила подмастерье, стеля под подставку коленкоровую салфетку; руки дрожали, но в голове вдруг ясно-пусто стало.

Грегор молча сдёрнул коленкор и указал на шёлковый, с синим отливом, тончайшей работы платок. На памяти Хедвики мастер доставал его единожды, а после, как закончил да стряхнул каменную пыль с шёлка, ушёл и долго не возвращался.

— Живёт на Серебряной-Олёной улице одна девица. Уж очень хорошо на лютне играет. А ещё составы умеет складывать — и зуб утихомирить, и волков отогнать, и смерть отодвинуть.

— Алхимия?

— Алхимия. Да. Это её шар, — Грегор дёрнул подбородком и резко встал из-за стола. — Накроши пыли, только будь бережней, ради старика.

— Так кто она такая? — спросила Хедвика, и вдруг застыла, поражённая догадкой. — Твоя… дочь?..

Мастер махнул рукой, поплёлся прочь.

— Кто хоть шар принёс? — вдогонку ему тихо спросила Хедвика.

— Нашёл утром в корзине от зеленщика. Ни записки, ни знака. Да, думаю, ты и сама знаешь, кто у неё шар отнял. Ты, значит, у него забрала… считай, будто я это сделал, коли ты подмастерье моя… а он вот у неё… в отместку.

Хедвика сглотнула, промолчала — что тут ответить? Но вместо того, чтобы разбить шар и собрать каменную пыль, она, только Грегор вышел, обернула лиловую сферу той самой шёлковой салфеткой и спрятала к себе рядом с шаром Файфа.

Глухо стукнули шары. И словно гром тряхнул: раздались, удвоились в голове голоса, а затем что-то обожгло жилы. Чернота в глазах скрадывала свет, отсекая безжалостным резцом куски по правую руку и по левую, сверху и снизу, и вот уже только тонкая полоска мира осталась перед нею. Цепляясь за стены, Хедвика выбралась на крыльцо и жадно глотнула холодной зимней стужи. Опустилась на ступень и уткнулась лбом в кулаки. Мало-помалу дурнота рассеялась, чернота посветлела, налилась травяной зеленью, запахла цветущей водой…

Она склонилась над колыбелью. В плетёной зыбке смеялась девочка — волосы пепельные, глаза незабудками, а в косицах рыжина пробивается, что маки в пшеничном поле. Хедвика, улыбаясь, взяла девочку на руки, дала игрушку — хрупкий стебелёк с белыми шариками. Девочка смеётся, в синих глазах зелень плещется, а за окнами тёмное озеро разлилось от края до края.

Очнулась Хедвика от стука. К стене пекарни прибивали доску, на которой жирно алело кривое и крупное «ВОРЫ».

Прищурившись, разобрала то, что говорилось ниже.

Мастерские и лавки Грозогорья окатила волна краж. Дворец призывал опускать на ночь ставни, накрепко запирать двери, не гасить огня. Тому, кто ведает, что за воры явились в город, сулили награду.

Об этом и говорилось на доске, прибитой к кирпичной стене пекарни.

***

Хедвика встала со ступеней, пошатываясь, вошла в дом и только тут почувствовала, как замёрзла. Очаг едва теплился, свечи не горели, и она принялась разжигать огонь, но ледяные пальцы не слушались, и она сломала три спички, прежде чем вспомнила о шарах, спрятанных в складках платья. Путаясь в шерстяной ткани, вынула сначала тяжёлый и тёмный шар лютника, за ним — второй, некрупный, со сливовым отливом, что дал Грегор. Один шар лёг в правую ладонь, второй — в левую, и резкое тепло раскатилось по пальцам, поднялось до локтей, охватило плечи и наконец добралось до груди, окутав её собственное колдовское сердце.

Отогревшись, она благодарно, кончиками пальцев коснулась обоих шаров, спрятала их и с лёгкостью разожгла очаг — словно жар да искра не от спичек шли, а от её рук. Запалила свечи, одёрнула шторы — в комнату по-кошачьи скользнули и легли волнами мягкие сумерки. Дёрнув раму, распахнула окно; сквозняк едва не погасил свечей, но развеял тяжёлый запах пыли, воска и каменной сырости, шедшей от пола.

Хедвика поставила греться воду, вынула миску, полную холодных пирогов с вареньем из замороженных ягод, негромко позвала:

— Грегор!

Через минуту послышались тяжёлые шаги, скрипнула разбухшая за зиму дверь. В комнату вошёл мастер. Поглядев, как Хедвика разливает по глиняным кружкам кипяток и греет пирожки, он усмехнулся:

— Не так-то просто тебя взять, виноградная. Повоюешь ещё…

— Спасибо за отвар, мастер. От него гораздо легче. Но порою кажется, словно с ума схожу…

— Почему? — спросил Грегор с пробившейся сквозь пелену скорби нотой любопытства. — Расскажи, виноградная. Отвлеки старика.

Хедвику жгло желание расспросить об алхимике и кое о чём ещё, но, видя его сгорбившиеся плечи, она не посмела напоминать об этом. Тем более волновали её и другие вещи, на которые Грегор сам выводил своим вопросом.

— Словно несколько жизней прожила, — тихо ответила она, кроша по кружкам хрупкий засушенный чабрец. — Чужие воспоминания, чужие мысли — словно свои, хотя точно знаю, что не было со мной такого… А может, и было. Чем дольше думаю, тем больше сомневаюсь!

Говоря это, Хедвика замерла с плошкой чабреца в руках, с ужасом вслушалась в свои мысли. Поначалу она легко отделяла чужие голоса, чуралась их, боясь, что теряет разум. Но с каждым часом понять, что было собственной памятью, а что пришло с шаром Файфа, становилось труднее, словно нити клубков, прежде разноцветные, вившиеся каждая своей тропинкой, теперь сплетались в пёстрое полотно, и серебряные спицы, взметнувшись над корзиной с вязаньем, выплясывали чудной танец, путая, единя, связывая…

— Не ищи концов, — усаживаясь к столу, посоветовал Грегор. — Не ищи, не то ещё больше запутаешь. Что тут удивительного, что столько тебе мерещится.

— Почему? — воскликнула она. — Почему? Вся эта память, что во мне, — чужая, — неужели вся она была Файфа?..

— Поди теперь разбери, что его, а что чужое. Твой шар принимает в себя лишь то, что на тебя саму похоже, что с твоей душою перекликается. Кто его знает, сколько Файф носил при себе историй…

— Но ведь не девять же жизней он прожил, — тихо спросила Хедвика, нащупывая в складках платья оба шара.

— Кто его знает, — снова повторил Грегор, отламывая от пирога кусок теста и размачивая его в чашке. — Но шаров в его руках перебывало немерено. А теперь его шар твоего коснулся, и вся память, что твой пожелал впитать, к тебе переходит. Загляни в будущее, виноградная, вот о чём подумай: сейчас плохо тебе, страшно, вина плечи давит, вот ты и бережёшь его шар, как зеницу ока, всюду с собой носишь. Но чем дольше при себе держать будешь, тем сильней на чужих дорожках заплутаешь. В шаре у Файфа — целое северолесье, все семь земель, а то и больше, уж поверь. Не один год его знаю, ведаю, что говорю. А в твоём — одна история, да и та полусказка, туманом затянутая… Побереги себя, милая, спрячь его шар, отодвинь, оставь.

— Как я оставлю?.. — шёпотом отчаянно спросила она. — Как же я оставлю?.. Я найду его и верну шар.

Грегор растянул губы. Вроде и улыбнулся, а по комнате словно изморозь пошла.

— Как же ты его вернёшь? Возвращать шары в наших землях только колдунья мёртвого города умеет. Да и то слухи это. Никто от неё не возвращался — с шаром или без, — хоть и ходили к ней многие.

Хедвика склонила голову:

— И что же просит колдунья, чтобы вернуть шар?

— Да она не только шары возвращает, виноградная, — буркнул Грегор, разохотившись на пирожки. — А чего просит — кто её знает. Может, душу просит, может, годы непрошеные. Но, думается мне, ей каменная крошка от сердцевин нужна пуще остального. Города она растит в горшках, магией и халвой подкармливает.

— Халвой? — рассмеялась Хедвика, но осеклась, встретив в глазах мастера страх.

— Вот оно как происходит, — пробормотал Грегор, невзначай отодвигаясь от неё чуть дальше.

— Что происходит? — встревоженно спросила она.

— Смеёшься иначе. И в глазах изумруды зреют… Оставь его шар, виноградная, не то исчезнешь, сольёшься с чужими жизнями, с чужими именами…

— Нет, — тихо ответила она, пряча глаза от мастера. — Я отдам его Файфу. Пусть идёт к колдунье, пусть просит её вернуть шар — не чужой, не тот, что под руку попадётся, а его. Мастер, могу ли я у тебя в долг взять каменную крошку? Заплатить ей. Вдруг у лютника не хватит.

— Да уж хватит, не сомневайся. На всех углах трубят — едва не каждую третью лавку в Грозогорье обчистили. Чья работа, как не его? Набрал, пожалуй, себе достаточно, расплатиться с ведьмой достанет, — желчно закончил он.

Хедвика молча зажмурилась. От маленькой искры большой пожар начинается…

— Идёт большая волна, — жёстко произнёс Грегор в ответ её мыслям.

— Где мне его найти? Идти к колдунье?

— Ох, хоть туда-то не суйся, виноградная!

— Но как я отдам ему шар? Где отыщу? — отчаянно воскликнула она и вновь осеклась: постучали в дверь.

— Не спишь, мастер? — крикнули с той стороны. — Отворяй!

На этот раз Хедвика уходить не стала — притаилась у стены и с интересом глядела на закованных в латы стражников, столпившихся на крыльце.

— Поспишь с вами, — ответил мастер, не впуская, впрочем, стражников внутрь. — Что стряслось?

— Гляжу, предписаниям не следуешь, ставни не закрыл? — оглядывая комнату, спросил один из пришедших. — А если воры?

— Какие ж воры ко мне воровать повадятся, — сумрачно произнёс мастер, из-под насупленных бровей глядя на стражников. — Что случилось, говорите. Работы невпроворот.

Стражник поглядел на стол, на надкусанный пирог и недопитый чай, красноречиво поднял бровь, но уточнять насчёт «работы невпроворот» не стал.

— Да вот, порадовать хотели — спи спокойно. Вор найден, схвачен и почивает в дворцовой крепости. Можешь окна на ночь и не закрывать, коли замёрзнуть не боишься. Да не боишься, видать. Холодно у тебя тут, как зимой на реке.

— А ты что, бывал там? — буркнул Грегор, выпроваживая стражников. — Спасибо за вести, а теперь идите своей дорогой. Некогда мне.

Всхлипнула дверь, шоркнуло о каменные откосы железо лат, и, цепляясь секирами за порог, стражники выбрались на улицу и ушли восвояси. А мастер тихо произнёс, глядя на выглянувшую из-за шкафа бледную Хедвику:

— Вот и ответ тебе, где его искать.

— Схватили!.. — прошептала она.

— Никто властителя воров не догонит, если он того не пожелает. Файф сам тебе подсказу даёт.

— Но отчего он сразу шар не забрал?.. — растерянно спросила она.

— Может быть, не в себе был, а может, испугался тебя, виноградная. Ты шара не теряла, тебе не понять, — закусив губу, произнёс мастер.

Мог он спрятать в голосе страх, мог скрыть тревогу, а вот горечи утаить не мог.

— Мастер Грегор. Зачем же ты это чёрное ремесло выбрал, если больно это, если не честно?

— Честно-не честно, белое-чёрное... Оглядись вокруг, мир не в два цвета раскрашен. Не только сумеречные воры тёмными тропами ходят, тёмных троп на всех достаточно. И к тем, кто по ним идёт, жизнь разной стороной оборачивается.

— Но ты мог бы зарабатывать ювелирным мастерством. Ты же настоящий Мастер! И не говори, что за дворцовые заказы платят мало, не говори, что не хватало бы тебе…

Грегор отвернулся к окну, не ответил. Простые слова были сказаны, но именно такие и бывают крепче чистого яда в стреле.

— Прости, мастер…

— За что? — глухо спросил он.

Хедвика не услышала — как волны прибоя, накатывали на неё видения.

Прижала пальцы к вискам.

Сгущались тени, и улёгшиеся было на дне души чужие жизни вновь поднимались, путались, дразнили…

Широка река, золотые искры по берегу, стремительная ладья, а впереди горы, и чёрное озеро разлилось от края до края, а над ним — алое зарево, малиновые зарницы...

— Снова начинается? — оборачиваясь, тревожно спросил Грегор. — Выкинь шар! Убери!

— Нет, — простонала она, сжимая голову. — Мастер, есть ещё твой отвар?

— Готовить надо, — суетливо вскакивая, опрокидывая чашки, бросил он. — Иди, иди на улицу, на холод, лёд укроет…

«Лёд укроет, лёд укроет», — повторяла про себя Хедвика, скользя по ступеням. Ночные огни уже освещали площадь, и снег в их дрожащем зареве пламенел золотым и алым. Но холод делал своё дело, Хедвика прислонилась к покрытой изморозью каменной стене, и медленно, медленно реку её памяти сковывало тонким льдом, а под ним вились и водоросли, и русалки, и алые нити, и дороги сплетались в тугой клубок…

Когда Грегор вышел на крыльцо, держа в руках тёплую чашку, она спросила:

— Выходит, Файф надеялся, я узнаю, что он в темнице, и помчусь к нему возвращать шар? Если так — уж очень просто выходит, уж очень он полагается на судьбу…

— Положиться на судьбу — не такой уж дурной путь, — ответил Грегор, протягивая ей чашку. — А уж когда в карманах заканчивается колдовство, то это и вовсе самая верная дорога.

+1
33
19:30
Вот это поворот!
Удивили!
Спасибо!
Хедвику жгло желание расспросить об алхимике и кое о чём ещё,

здесь споткнулась. про алхимика. Вроде про девушку речь шла, дочь Грегора, а тут словно про мужчину)
Жду с нетерпением след.главы.
Интересно, пойдет ли Хедвика к Файфу, сможет ли решить вопрос с возвратом шаров.
А вдруг сможет вернуть обоим?
21:35
+1
Очень надеюсь, что и с этим смогу вас удивить winkХотя грядёт самое нервное для меня место, где я очень переживаю, ясна ли логика, понятно ли, что происходит.
14:48
уверена, что сможете))))
жду! жду)
Загрузка...
Анна Голубенкова №1