Бон Джорно

Автор:
Итта Элиман
Бон Джорно
Аннотация:
Рассказ написан на дуэль на портале Автор.Тудей.
Победил с большим преимуществом. Собрал множество теплых отзывов и много критики от порицателей легкомысленного искусства.
Текст:

На Петроградской стороне, неподалеку от мечети, среди запутанных переулков и крошечных скверов, расположен старый трамвайный парк. Рядом с парком притулился длинный, как кишка четырехэтажный дом, отданный во владение трамвайному ведомству. Летом во внутреннем дворе цветут липы и тополиный пух летит в открытые окна вместе с веселым трамвайным звоном. Зимой же двор заметает сугробами и дворничиха Гульнара, яростно работая лопатой, ворчит и утирает пот с широкого добродушного лица.

Гриша юркнул в дыру в заборе, чтобы не обходить проходную, и сразу наткнулся на маленькую, закутанную в пестрый платок, Гульнару.

– Шарахаешься по сугробам, как шпана, – румяная Гульнара облокотилась на лопату. – Нормальных дверей что ли нет? Я вот там какую дорожку расчистила, ай! А тут принципиально убирать не буду. Ныряйте в снег, если некультурные.

– Теть Гуль, я в последний раз! Чесн слово!

– Бумажку вон подними, раз мимо идешь. Твой двор или чей?

Гриша послушно наклонился за упавшим у входа в подъезд флаером. Листок наполовину торчал из снега, края потемнели от воды.

“Центр иностранных языков “Полиглот”, – прочитал он. – Курсы, переводы.”

На фотографии довольные студенты хвастались своими дипломами. Девушка в синей шапочке так заразительно улыбалась, что Грише захотелось постоять рядом с ней, а, может, даже записаться на какие-нибудь курсы.

Сунув рекламу в карман, он вошел в дом и поспешил по захоженным до вмятин ступенькам на четвертый этаж.

На площадке между этажами, философски вглядываясь в цветастое вечернее небо, курил Петрович.

– Привет! – Гриша кивнул соседу по коммунальной квартире. – Там тетя Гуля лютует. Дыру в заборе охраняет.

Петрович утопил сигарету в переполненной пепельнице и с надеждой посмотрел на Гришу:

– Слушай, ты английский знаешь?

– Плохо. – признался Гриша. – Вот, думаю на курсы записаться.

– Плохо – лучше, чем ничего, – резонно заметил Петрович. – Пойдем ко мне! Дело есть!

– Ладно. Кофе только сварю.

Гриша разделся, насыпал в турку кофе из пакета “Якобс” и пошел на кухню. В общем коридоре царила небывалая тишина. Машка не лаяла, не выскочила из-за угла, не впилась острыми зубами в пятку.

– Тетя Фима, а где Машка?

Толстая-претолстая тетя Фима чистила морковь. В кастрюле варились свиные ноги на новогодний холодец. Бульон бурлил.

– Ты, Гриша, конечно, парень неплохой... – Соседка отложила нож, тяжело повернулась к Грише и угрожающе вытерла руки о халат, – но... не сглазь! Вовка с друзьями пошел шаландаться, так Анька ему Машку всучила. Кабы не вернулись! Не каркай, дай пожить спокойно.

В коридоре Гришу ждал Петрович, нетерпеливо постукивая о половицу рваным домашним тапком.

– Сварил? – обрадовался тот. – Пойдем!

Петрович был мужик одинокий, рукастый, лет сорока с хвостиком. Он считал ненужным что-то менять в жизни, особенно лишним ему представлялся ремонт.

Большие окна пропускали много света. Шторы с синими маками, плакат Виктора Цоя у трюмо. На желтых обоях висел выцветший гобелен с оленями, на рыжем облупленном полу грустил потертый турецкий ковер. В книжном шкафу пылились хорошие старые книги и журналы по подписке тех времен, когда фантастику читали только в “Науке и Жизни”.

Посередине комнаты расположился просторный круглый стол, накрытый засаленной скатертью с бахромой. На столе ожидали:полная бутылка водки “Дубравушка”, нарезанная вареная колбаса, Бородинский хлеб и большая ваза с пряниками.

За столом сидела женщина, даже не женщина – дама.

Она сидела спиной к окну, спокойная, почти недвижная. Распущенные волосы мягко ложились на плечи, длинное зеленое платье с широким декольте доставало до пола. Дама была чуть полновата, но Петровичу нравились как раз такие.

– Здравствуйте! – Гриша почувствовал, что робеет.

Гостья подняла на него теплый взгляд, кротко улыбнулась и произнесла что-то непонятное бархатным, тихим голосом.

– Не старайся! – вздохнул Петрович. – Давай сразу по-английски!

– Хеллоу! – Гриша поставил турку с кофе на стол. Он поймал умиротворенное настроение гостьи и стал говорить тише: – Хау а юю?

Дама снова улыбнулась, отрицательно качнув головой.

– Капец! – сказал Петрович. – И че делать? Битый час сидим. Лопочет что-то, улыбается. Така-а-ая! – глаза Петровича наполнились неожиданной нежностью. – Мечта!

– Где ты ее взял? – осторожно спросил Гриша.

– Я-то? Не поверишь! У магаза. Да ты садись! Наливай свой кофий. – Петрович подставил Грише стул. – Выхожу из “Пятерочки” – стоит у входа. Метель, а она в платье. Я ей говорю: “Ты чего, мадам, замерзнешь же!” Молчит, улыбается. Вижу: красивая, ухоженная, не бомжиха какая. Я тогда ей: “Пошли. Ну нельзя же так стоять!” Она и пошла. Вот и вся история. Водку не оценила, чай пьёт.

– Офигеть! Давай Анну Семеновну позовем, – предложил Гриша. – Может, она разберется, что за язык.

Анна Семёновна, учительница начальных классов, высокая тощая брюнетка со впалой грудью и всегда безупречным маникюром, пришла на зов сразу. Задержалась в дверном проеме, придирчиво осматривая иностранку.

– Надо же! Как похожа. Не пойму только на кого. А! Ну, конечно! У подруги на стене портрет висит, вылитая. Я каждый раз смотрю и думаю – как так можно было жить – без бровей!

Затем Анна Семеновна наклонилась к гостье и громко, словно это как-то влияло на языковой барьер, крикнула: “Хеллоу!”

– Ио нон компрэнде, – немного испуганно пролепетала дама.

– Мда… – Анна Семеновна поправила очки. – Тяжелый случай. То ли испанский, то ли итальянский. Где вы, Игорь Петрович, только с ними знакомитесь?

– У магазина, – хмуро буркнул Петрович. Анну Семеновну он побаивался, как и всех учителей, с которыми у Петровича были связаны не лучшие воспоминания о детстве.

– Так, ладно! – из туалета вышла тетя Фима, громко сморкаясь в салфетку. – Холодно там сидеть, подслушивать. Все равно не слышно ни черта. Показывайте, что тут у вас?

Она оттеснила огромным бюстом Анну Семеновну и зашла в комнату. – Ого! Красота-то! Прямо я в молодости! – Тетя Фима немного оступилась, Петрович собирался подхватить ее, но та выставила руки вперед и уже тихо, совсем другим голосом добавила. – Но-но! Без рук, Игореш. Я в порядке. Значит так. Сейчас я принесу ей своих пирогов. А вы быстро ищите переводчика. Такую невесту надо брать.

– Эээ, теть Фима. Какая невеста? Я ее у магазина нашел. Привел, чтоб не окоченела там.

– Слушать ничего не желаю. Ищи переводчика! Ну!

– Конечно! - Гриша хлопнул себя по лбу.

Он побежал к себе, накопал в кармане куртки рекламу, торопливо набрал номер.

– Срочно нужен переводчик. На дом. – выпалил Гриша в трубку. – Без понятия какой. Говорит “Ио нон”.

Переводчица приехала через час. На улице уже стемнело и крупными хлопьями повалил снег. Девушка в синей шапочке, приятная, как та, с рекламной фотографии, представилась Галей.

– А почему в милицию не заявили? – удивилась она, выслушав объяснения Гриши, который встретил специалиста у подъезда и привел в квартиру.

– Не знаю. Дама загадочная очень. Вы сами на нее посмотрите, – уклончиво ответил Гриша.

Галя зашла в комнату и увидела даму.

– Ну и шуточки у вас! Пранкеры хреновы! – вспыхнула она и развернулась, было, уходить, но Гриша ее остановил:

– Галя, вы чего? Я вас прошу! Мы вам заплатим почасовую. Пожалуйста!

– Думаете, я куплюсь на косплей Моны Лизы?

– Кого?

– Джоконды!

– Кого?

– Как вам не стыдно! – девушка чуть не плакала. – Я же ехала через полгорода! В такую метель!

– Ничего не понимаю, – искренне расстроился Гриша. – Петрович ее у магазина встретил… Я ж говорил...

– Значит, у магазина?! – Галя, вдруг, рассердилась, стащила с головы шапочку. Русые волосы хлынули на плечи и Гриша залюбовался.

– Ладно! Сейчас я вас выведу на чистую воду! – не глядя ни на кого из присутствующих, переводчица подошла к даме.

– Бон Джорно, синьора!

Гостья расцвела:

– Бон Джорно! Бон Джорно!

Дама всплеснула руками и заговорила охотно, ласково. Речь текла так бойко и складно, что потрясенная переводчица сразу растаяла. Через какое-то время Галя сняла шарф, затем куртку, а разговор все не заканчивался.

Прошла четверть часа, не меньше, прежде, чем переводчица повернулась к ожидающим и попросила:

– Можно мне воды? Или даже водки, стопочку. Потому что это немыслимо, конечно...

Гриша тотчас налил ей и то и другое. Галя замахнула рюмку “Дубравушки”, запила водой и начала переводить историю.

Когда она закончила рассказывать, наступила мертвая тишина.

– Чёрт знает что! – первым не выдержал Гриша. – Как это – портрет?

– Бред! – фыркнула Анна Семеновна, но со стула не встала.

– Жаль, – вздохнула тетя Фима и снова высморкалась в салфетку. – Игорь, закрой форточку, дует мне по ногам. Да, жаль. Ни тебе свадьбы, ни детишек...

– Это как же так! – воскликнул потрясенный Петрович. – В этом году – пятьсот лет. Это ж юбилей! Да еще какой! Давайте отметим, что ли!

Аргумент был весомый, Анна Семеновна все-таки поднялась и сходила за стопками.

Потихоньку расселись, выпили, угостились пирогами и колбасой. Гостья много спрашивала о Петербурге и о современной жизни. Галя переводила, а когда утомилась, Гриша принес гитару и спел пару песен. Тетя Фима расчувствовалась, начала вспоминать свою жизнь, а Мона Лиза свою. Гале снова пришлось переводить. Одна рассказывала о покойном Матвее Яковлевиче, который носил ее на руках всю жизнь, и поколачивал только по пьянке, вторая – о щедром торговце шелком, который тоже ее любил и даже увековечил в портрете. Гале Мона Лиза сообщила, что в старой Флоренции колбаса была, конечно, вкуснее, но в остальном Петербург куда чище и красивее.

– Тебе, Лиза, обязательно надо мой холодец попробовать! – тетя Фима налила себе третью кружку чаю. – Ты такого пятьсот лет не ела, отвечаю. Завтра будет готов!

Галя перевела, Мона Лиза грустно улыбнулась и тоже заговорила.

– Спасибо, синьора! Но рано утром я вернусь в Эрмитаж. Выставка только приехала, пока катрины упакованы, никто не заметит, что я пропала. Завтра придут искусствоведы. Страшно рисковать! Сто лет назад я потерялась в Нью Йорке, совершенно одна, хотела город посмотреть. С трудом успела! Вы сами приходите в гости. В Петербурге я буду месяц, но... сбежать больше не удастся.

Сказав это, Мона Лиза опустила взгляд и, пока Галя переводила, две бриллиантовые сверкающие слезинки капнули на скатерть.

– А что если не возвращаться? – хмельной Петрович искал выход из сложившейся ситуации. – Вот просто не вернуться. Остаться жить у нас. Устроим тебя кондуктором у нас в трамвайном парке. Русский выучишь.

Слезы снова покатились по нежному лицу итальянки. Мона Лиза утерлась салфеткой, взяла Петровича за руку и растроганно заговорила. Галя только успевала переводить:

– Вы очень чуткий кавалер. Мне так повезло вас встретить. Но нельзя. Нельзя не возвращаться...

В этот трагический момент грохнула входная дверь и дом вздрогнул от отчаянного лая. Машка, почуяв чужого, визжала как резанная и рвала поводок. Вовка, видимо отпустил, потому что через секунду в комнату ворвалась крошечная, кудлатая собачка с выпученными, как шарики, глазами и высунутым от азарта языком. Галя взвизгнула, подогнула ноги.

– Машка! – рявкнула тетя Фима. – Вот дьявол! Пшла прочь!

Но Машка не ушла. Она подскочила к Моне Лизе, ткнулась носом в бархатный подол платья, заскулила, заерзала и, встав на задние лапы, засучила передними, просясь на руки. Прекрасное лицо итальянки озарилось улыбкой.

– Кто это? О, святая дева! Какая прелесть! – перевела Галя.

Итальянка наклонилась, Машка тотчас прыгнула гостье на руки, принялась лизать ее в щеки и губы, тихо поскуливая от избытка чувств, словно знала Мону Лизу давно и ужасно соскучилась. Дама расчувствовалась, обняла исчадие коммунального ада, поцеловала в черный противный нос, причитая что-то ласковое. Все потрясенно уставились на это нелепое зрелище и даже появившийся на пороге Вовка, десятилетний сорванец, изумленно открыл рот.

– Походу у Машки крыша поехала... – тихо констатировал он.

– Машка от бабы Томы осталась, – охотно рассказал Вовка новеньким. – Баба Тома полгода назад умерла. А мы все за собакой теперь ходим, по-очереди. Только Машка сумасшедшая стала совсем. Кусается, лает весь день, будто у нее там внутри лаялку заклинило.

– Тоскует, поэтому и лает… – понимающе сказала гостья, прижимая к себе собачку. – От одиночества.

Уже под утро снег перестал сыпать. Небо очистилось и круглая, как лицо дворничихи Гульнары, луна осветила двор при трамвайном парке. Снег скрипел, предновогоднее волшебство дрожало в морозном воздухе миллиардами искрящихся кристаллов. Дверь подъезда отворилась, из нее вышли: Игорь Петрович в телогрейке, с ним под руку - Мона Лиза, закутанная в оренбургский платок и старую шубу бабушки Томы; Анна Семеновна в приталенной дубленке и высокой меховой шапке; Галя в белом пуховике и синей шапочке; Гриша в своей черной аляске. Последней шагала тетя Фима в желтом жилете вагоновожатой, надетом поверх огромной телогрейки.

Тетя Фима ругалась тихо сквозь зубы:

– Говорили ему, не пей! Кавалер! Теперь почтенной женщине тащиться. Я уж и не помню давно, как там что… Десять лет, считай, начальник смены. И на тебе!

Процессия направилась в ворота трамвайного депо, ввалилась в трамвай номер пять, тетя Фима с трудом втиснулась на место водителя и шикнула на Петровича:

– Аккумулятор включил? Молодец! Рядом стой. А то я боюсь.

Петрович усадил Мону Лизу на высокое кондукторское место, откуда легче любоваться городом, встал рядом с тетей Фимой и весело сказал:

– Все будет в ажуре, тетя Фима! Цепь, тормоз, реверс. Теперь ходовая! Вот, а вы говорите! Руки-то помнят. Ну, поднимайте пантограф. Погнали!

Пантограф распрямился, коснулся проводов, трамвай резво дернулся и выкатился из парка, звеня и поднимая веер снега с еще неочищенных рельс.

– Эх, спасибо, Игорь… - задорно рассмеялась тетя Фима. – Дал мне повод молодость вспомнить.

– Главное, мосты зимой не разводят! – философски заметил Петрович, вздохнул и положил руку на плечо Моны Лизы.

Все так же кротко улыбаясь и прижимая к груди обалдевшую от радости тихую Машку, гостья северной столицы восторженно смотрела в окно. Трамвай выехал по Куйбышева, свернул на Каменноостровский проспект, по Троицкому мосту пересек сверкающую огнями Неву, и весело побежал по безлюдной Дворцовой набережной прямо к Эрмитажу.

– Нарушаем! – напомнил тете Фиме Петрович.

– Иди ты! – весело ответила она. – Сегодня можно!

Выставку открыли в воскресенье. Пробиться к шедевру оказалось не так то просто. Очередь тянулись через всю Дворцовую, ныряла под арку Главного штаба, немного заворачивая на Невский проспект.

Гриша и Галя отстояли часа четыре, пока добрались до нее. Портрет оказался небольшой, тусклый. Мона Лиза, такая же спокойная и нежная, как в жизни, замерла на нем, умиротворенно сложив руки.

Перед портретом толпились ценители искусства. Бородатый мужчина впереди шепнул своей изящной рыжеволосой спутнице:

– Не могу понять, дорогая! В картине что-то изменилось. Ее взгляд... – мужчина надел очки и примолк, а Гриша с Галей заговорчески переглянулись.

Новые лукавые лучики застыли около глаз Джоконды. Там, за рамкой, внизу, на бархатном подоле платья, спала никому не видимая Машка, спала и тихо поскуливала во сне от счастья.

Другие работы автора:
+4
115
16:10
+2
Уже говорила на АТ и сейчас повторюсь: отличный рассказ! Полный света и добра)))
17:10
+1
Очень душевный и теплый рассказ kissrose
22:30
Потрясающая история! Трогательно до слёз. Итта, вы волшебница! Иллюстрация тоже ваша? Всё-таки художники не от мира сего, они вообще с другой планеты, и видение мира у них иное.
Загрузка...
Arbiter Gaius №1