Справедливость

Автор:
Сова_Сплюшка
Справедливость
Аннотация:
Что если после смерти каждый мог бы восстановить справедливость, какой не видел в жизни?
Рассказ о субъективности справедливости и возмездии.

П.с. Рассказ с НФ18. Редактировала его уже раза три, но, по ощущениям, первая и вторая часть бесяче разбалансированы. Через начало как будто сложно продираться. Буду признательна за отклик по личным ощущениям, корректуру и конструктивную критику. Может совместными усилиями доведем до ума. :)
Текст:

Когда я умирала, страшно не было. Если жизнь не в радость, смерти ждешь, как избавления.

Помню, в последнее мгновение поймала свое отражение в выпуклых, отдающих желтизной очках уставшей медсестры: худое, морщинистое лицо, крупные залысины и растрепавшиеся от постоянного пребывания в кровати редкие седые космы – и горько выдохнула: «Вот и всё...».

Затем сомкнула веки, налившиеся тяжестью - спрятала под тонкой кожей тусклые глаза - и вылилась из тела неторопливым потоком. Под мерный писк дрянных больничных приборов.

И так плыла, словно в медикаментозном сне, качаясь на волнах пустоты, пока не выплавилась в новую форму. Внешне, я осталась прежней – старой, дряхлой, полумертвой – но если верить, что мы – это и наше тело, то все поменялось. Тела-то на самом деле не было.

Хотя я ощущала его как прежде. Эдакая фантомная оболочка. Наверное, так себя чувствуют те, у кого болит ампутированная нога или рука. У меня болела несуществующая спина и глаза, чесалось под лопаткой. В первый момент я даже разозлилась. Как же так? Опять двадцать пять! Заберите уже это тело, эту жизнь с её воспоминаниями! Заберите все и дайте спокойно помереть! Тряхнула кулаками и словно проснулась. Вдруг стало неуютно, губы зашевелились мелко, под кожей словно кто прополз. В груди расправлял лапки колючий паук страха, одну за одной, готовый напасть и похоронить в своем кромешном шелковом коконе.

«Где я? Я умерла?».

Очнувшись, я постепенно осознавала, что вокруг темно непроглядно, тихо до жути и влажно пахнет землей. Под ногами был твердый пол. Впереди совершенно не понятно, чего ждать. Я замерла, отчаянно вслушиваясь в тишину, заледенела не в силах пошевелиться. Губы вздрагивали, в нелепой попытке произнести бесполезную молитву.

Постепенно, как когда глаза привыкают к темноте, начал проступать свет, появлялись очертания неправильной шестиугольной комнаты, убранной в белый атлас, сосборенный на стенах безвкусно. Я стояла у стены. Комната сперва расширялась, а потом, наоборот, сужалась, уходя далеко во мрак. И везде, везде эта белая глянцевая ткань - под ногами, на стенах и потолке - что словно источала свет, все ярче и ярче, без каких-то ламп и фонарей. Всё казалось таким чужим. Не мне, а жизни. И, кажется, в зале что-то стояло, заполняло помещение рядами.

С приходом света понемногу отступал страх. По толике. Я не решалась пройти вперед и пыталась с места разглядеть обстановку. Распахнув сморщенные, да бесцветные старушечьи глаза, неловко переминалась с ноги на ногу: впереди стояли вроде как два длинных стола, а за ними, сквозь расступающиеся сумерки просматривалось с десяток фигур. То ли люди, то ли манекены.

«Черт! Что же это такое?! – тряслась я, потирая холодные сухие руки. - Где ангелы, где БОГ?!», - негодовала чуть не плача, всё пританцовывая от страха.

«Должно быть, простые женщины не заслуживают крылатых», - тут я выругалась. – «При жизни не заслужила счастья, после смерти – ангелов! И место тебе, курица, в Чистилище», - роптала про себя, закусывая мятые как курага губы.

На самом деле, это я сейчас так говорю, а тогда даже в мыслях страшно было не то, что чертыхаться, вообще дурное слово вспомнить. Но теперь-то уже можно: и выражаться и не виниться, что кляла себя, на чем свет стоит за все дурные слова, что адресовала Богу ежедневно за долгую жизнь. Сейчас-то уже все грехи перегрешила, всё поиспортила.

Свет становился все ярче и вот я смогла рассмотреть одежду первых фигур, настоящую, человеческую, и то, что их очень много. Должно быть тысячи! Да и то, что они живые, дышащие.

Люди стояли, словно терракотовые воины, на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Ровные ряды уходили далеко-далеко вперед, и тонули во мраке где-то на задворках зала. Они не шевелились, как роботы или статуи, и пугали до чертиков. Фантомное тело играло не на моей стороне: от страха захотелось в туалет и спина покрылась потом.

«Какого рожна они стоят? Чего замерли, как каменные? Я же слышу – дышат! Живехонькие!».

Раздражение, первый симптом испуга…

- Они Вас ждут, - мягкий, звенящий спокойствием голос справа.

Я подскочила от неожиданности, даром, что спина больная, ойкнула и вскинула руки, обороняясь. Глупый, бесполезный жест! Как говорится: жила дурочкой, ей и померла.

Рядом стоял мужик, по виду бомж, в каких-то заляпанных лохмотьях, безобразной шапке и дырявых ботинках. Но с таким умиротворенным видом! Глаза светились безмятежностью, обветренные губы разгладились и приподнялись в спокойной полуулыбке, руки свободно свисали вдоль тела. Я, глядя на бурое пятно, размером в тощую грудь, инстинктивно задержала дыхание, а потом, вдохнув, поняла, что дядька-то не воняет! Снова покорила себя за глупость, опять рассердилась, и даже почудилось, будто давление скакнуло – тупой болью отозвалась голова.

- Вы еще кто?! – продребезжала сварливо и грубо, а внутри застонала, моля, чтобы все поскорее окончилось. Насовсем!

Он плавно и гибко шагнул ближе, я неуклюже отступила, запнулась:

- Ваш провожатый, полагаю, - ответил бомж, присвистывая, ничуть не смутившись, и протянул заляпанную кровью руку, улыбнулся открыто.

Я осторожно и брезгливо протянула свою, страшась отказать: мало ли что у него на уме? Мужчина бережно обхватил мою кисть обеими ладонями, нежно похлопал внешнюю сторону, кивнул.

- Провожатый? – дошло тогда до меня. – Куда провожатый?

- Здесь, - махнул он на зал и снова улыбнулся. Переднего зуба не хватало, но отчего-то стало спокойнее. Лицо бродяги располагало своей простотой и затаившейся в глазах нежностью. Даже слезы проступили от безмолвной поддержки, которую мужчина передал одним лишь рукопожатием.

- Ммм… - выдавила я и замолчала, доверившись. А какой еще был выход?

Дальше говорил только провожатый. Он не представился, а я позабыла спросить, что в целом, странно, но в подобной ситуации объяснимо.

- Здесь все кого вы когда-либо в жизни встречали, кто отложился в вашей памяти, так или иначе…

Мужчина рассказал, что все они ждут только общения со мной, что здесь их можно наградить или, наоборот, наказать по своему усмотрению. Для этого даже предлагались некоторые приспособления, бесполезные по сути, но привычные. Он проводил меня к столам – длинным, гладким, отполированным деревянным брусьям – показал и перечислил реквизит. «Наказательных» орудий в приведенном списке было намного больше, чем поощрительных.

- Людям редко кажется, что они были недостаточно благодарны. Скорее наоборот, - коротко прокомментировал провожатый и махнул рукой:

- Идемте. Пора вершить справедливость.

В первом ряду стоял Марценкевич, которого за последние годы я особенно полюбила, хоть и не встречала ни разу. Ему я подарила цветок. Мои родители - давно почившие, муж и сын - тоже покойные. Я остановилась, рассматривая их, боясь коснуться, словно призраки растают. На глаза навернулись слезы.

Сыночек. Милый… Ведь после твоей смерти я стала такой вздорной. После того как ты ушел…

- Мама, закрой, - крикнул.

- Куда это тебя понесла нелёгкая опять? – выскочила в коридор.

Улыбнулся устало и вместе с тем игриво.

- С друзьями, - вздохнул, - в паб.

- Опять гулянки ваши! – хмурюсь, зная - ничего тут не поделаешь - вырос мальчик. Не запретишь ничего, бессмысленно. Да и надежный он у меня, умница.

До сих пор вспоминаю с горечью, как он улыбнулся, кивнул и ушел. Помню, вижу, два - так редко встречающееся явление – вихра на затылке, черные, как глаза цыганки.

Отпустила, не уберегла.

Можно ли рассказать, что значит похоронить ребенка? Шести месячного ли или двадцати четырех летнего, как в моем случае? Попробуйте отрезать руку и закопать – не поймете и сотой доли тех страданий.

И вот он снова передо мной. Такой, каким запомнился.

Я не трогала сына и даже не дышала. Лишь рассматривала жадно, страстно: живой румянец на щеках, не такой как на затертом до дыр фото – настоящий; блестящие энергией серые глаза, что смотрели сквозь меня; пышущие здоровьем каштановые волосы и то, как вздымается дыханием грудь.

Живой…

Добрый мой, милый мальчик. Родной мой.

Живой.

Было столько слов и никакой возможности сказать хоть одно. И только слезы, ни то радости, ни то горя, прозрачными жемчужинами стекали по щекам и прятались за воротник, неприятно щекоча.

Сыночек…

- Вы можете коснуться его, - подсказал провожатый, - не исчезнет.

Но я не шелохнулась.

- Он ведь не настоящий… – глухо утвердила, всем сердцем желая обратного.

- Это он, - ответил мужчина. – Это он… - Уклончиво.

И я не стала спрашивать дальше. Не нужны были убеждения и доказательства. Я ринулась вперед, обняла своего родного, единственного и любимого ребенка, прижала слабыми руками.

- Мамуля? – ожил он, смыкая вокруг сильные молодые руки. – Ты чего это? Ой-ой, ты меня раздавишь, мам.

И рассмеялся таким сильным, заразительным - живым смехом. Живым, черт побери!

Я прижалась к его груди, вдохнула знакомый, так давно потерянный запах.

- Сыночка, тридцать лет без тебя – это слишком много!

Он замолчал.

Мы долго стояли так, после много говорили, смеялись, шутили. Я посетовала, как сложно мне было без него, он покаянно поджал губы и ответил с жаром:

- Ты не понимаешь!.. Ведь много людей было вокруг! И все молча…

Желваки заходили, глаза блеснули.

Я вспомнила тут звонок милицейского:

- Мария Степановна Василькина?

- Да. А кто это?

- Из милиции вас беспокоят. Павел Даниилович Василькин - ваш сын?

Тонюсенький, высокий звон, где-то под темечком на границе атмосферы.

- Мария Степановна, вы слышите? Ответьте, пожалуйста, Павел Даниилович – ваш сын?

- …Д-да.

Сын сжал мои ладони сильнее, заглянул в глаза:

- Мам, не замирай так… - вздохнул. - Он ведь её за волосы тащил, мам! Прямо по улице! Тащил и пинал, урод!

Глаза мои снова увлажнились, и нутро промерзло до костей.

- Ужасно, мам. Нельзя такое не замечать… Просто нельзя!

И снова этот долгий, выспрашивающий взгляд.

Это же я его воспитала, чего теперь ругать? Да и не на него сержусь! А все же попеняла:

- Она ведь даже показаний против того гада не дала! Испугалась. А ты вот… теперь…

Слова застряли в горле.

Он обнял меня порывисто, крепко.

- Мааам, - протянул и виновато, и игриво, в своем коронном стиле, вроде - «Ну опяяять!». И я рассмеялась, вспоминая наши мелкие ссоры и это его: «Мааам!».

И тут до меня дошло:

- А ведь тот подонок, что… - слова дались с трудом, - что… ножом… моего сына… Он тоже здесь? – спросила провожатого.

- Да, - все также нежно и спокойно ответил он, глядя куда-то в атласный потолок.

Я решительно встала с пола. Сын вскочил, конечно, быстрее, поддержал меня.

- Отведите меня к нему! – скомандовала и пошагала, неловко переваливаясь с ноги на ногу, но сурово, решительно, стиснув зубы и сощурив слезящиеся глаза. Мимо равнодушных, молчаливых статуй. Смешное, полагаю, зрелище.

А в груди вновь проснулась, поднялась и закипела, булькая зелеными тягучими пузырями, застарелая обида, злость, замешанная на бессилии. Убийственный отвар.

Думались самые разные мысли, жестокие, страшные, пугающие, хотя я их старательно приманивала, голубила и тешилась ими.

- Могу я… его убить? – спросила по дороге, снедаемая злостью. Не уверена, что хотела услышать ответ. Важно было задать вопрос.

Слова прозвучали неожиданно холодно и решительно и все сжалось внутри, обледенело.

- Да, - безмятежно ответил провожатый. Ничто не могло смутить его. - Идемте, покажу чем.

Он вывел меня к двум столам, таким нелепым в этом зале. Они размещались как раз в центре, хотя я видела подобные в начале. От них ряды людей расходились по помещению спиралью, причудливым лабиринтом жизни.

На одном из столов, большом ольховом, лежали несколько красиво упакованных коробочек с подарками, цветы, да еще что-то. Я не запомнила - было не важно. На втором же, громоздились самые разные орудия убийства и пыток: ножи, топоры, капканы, пистолеты всех веков, шила и даже спицы. Черт-те что! Такая нелепица…

Я схватила с края первый попавшийся нож и быстро развернулась. Рукой махнула провожатому, чтоб вел дальше. Ему было все равно. Мужчина не отреагировал на этот откровенно хамский, бесстыже-злой жест - просто пошел дальше.

Я не смотрела на людей, которых мы проходили мимо, не следила, куда идем. Предстояла роковая встреча и я готовилась, собирая в кулак волю и решимость. Внутри мерзенько щекотало отвращение.

«Он это заслужил!» - повторяла про себя. – «Проклятый гаденыш убил моего сына!».

А острый нож, зажатый в ладони, придавал мыслям веса; тяжести…

Я хотела подойти и просто ударить подонка острием: слева в живот, ровно под ребро, - как он ударил моего Сашку. И боялась поднять голову, чтобы случайно не встретиться взглядом. Впрочем, не помогло. Я увидела ненавистные светлые локоны, задолго до того, как мы подошли. Волосенки легко растрепались по лицу, но, за редкостью, не могли скрыть глубокую морщину на лбу, какую-то горестную, нелегкую. У убийцы были пронзительные, но не злые глаза, серые. Обычные такие, может немного грустные, может показалось. И тонкие длинные руки с грубыми рабочими ладонями. Они висели словно веточки, не подходящие к телу. Разве такими руками можно убить?

Я посмотрела на свои сморщенные маленькие кулачки, побелевшие костяшки.

- Это ведь не он? – ухватилась за мысль. - Он ведь жив-здоров, попивает чаек с родителями, да баранками закусывает? - спросила нелепо.

- Это он, – уверенно повторил провожатый, а потом добавил, - Его карма, аура, душа… Называйте как хотите.

Я поджала губы, подняла над головой нож.

- У всего в мире есть свои последствия, - закончил мысль провожатый, - и у того, что здесь происходит - тоже. Ваши действия на нем отразятся. По-своему.

Неверная рука тряслась слабо. Я сжала артритные пальцы, словно за волосы схватила и решилась почти…

- Отвернитесь! – взвизгнула истерично, на выдохе, и скривилась от внутренней боли, от страха того, что должна была по своему разумению сделать.

- Не могу, - отвратительно спокойно возразил бомж, - Моя задача смотреть. У справедливости должен быть свидетель.

Я опешила.

- Справедливости? Свидетель?!

А в уме пронеслись слова сына: «Нельзя такое не замечать».

Неправ ты сынок, каждый второй слепнет в нужный момент, а потом зовет это справедливостью, возмездием, кармой.

– Так я затем здесь? – взвизгнула. - Чтобы восстановить справедливость?!

Всплеснула руками. Задрожал дряблый подбородок – я знаю, как жалко выгляжу, когда готова заплакать – так много слез за жизнь пролито.

- Справедливость?! – завизжала высоко и хриповато. В горле запершило. - Справедливо - когдаб мой сын остался жить! А это разве справедливость?

Я потрясла рукой, обводя зал, вдохнула, открыла рот и захлопнула его снова. Что тут скажешь?!

Мужчина склонил голову на бок – на его лице впервые отпечаталось подлинное чувство. Ему было жаль меня. Жаль. Какая гадость!

И все же он сказал, тихо, печально, но отчетливо и безапелляционно:

- Справедливость – это так субъективно.

Это стало последней каплей. Меня повело, ноги подкосились и, сложившись словно марионетка, с отрезанной ниткой, я рухнула на колени и зарыдала.

- Что ты наделал?! – закричала, поднимая снизу лицо к убийце сына. – Что же ты сделал?! Что вы все натворили!!!

Парень ожил и посмотрел прямо на меня - растеряно, испуганно.

- Ты же убил его! Убил человека! Живого! Моего сына… убил… – прошептала в ужасе, словно только в эту секунду осознала весь смысл произошедшего. – Ты меня убил…

И калейдоскопом перед глазами пролетели все события жизни: веселые, нежные, горькие и радостные, и словно в гадком дегте испачканные серые, стылые, несчастные тридцать последних лет.

- Убил…

Не было сомнений: он знал, кто я, знал, о чем я, - и на лице парня отразилось такое неподдельное, искреннее страдание, такое сожаление о содеянном, что я больше не нашлась, что сказать - упала на четвереньки, положила голову на ладони и, раскачиваясь на коленях и локтях, выливала слезами всю злость и обиду, что накопились за тридцать последних лет. Выплакивала похороненную вместе с сыном часть души, наполняла слезами зияющую дыру в груди. Отпускала то, что не в силах была изменить.

Я не знаю, сколько прошло времени, но когда я встала (парнишка поднял меня), то слез больше не было.

- Я тебя прощаю, - сказала я убийце с таким достоинством, какого никогда не ощущала при жизни. – Я прощаю тебя!

А он лишь поджал губы, скривился готовый заплакать и кивнул. Благодарно. Он-то себя не простил.

«Чтож, должно быть, это справедливо», - подумала я тогда и в секунду зал опустел.

- Полагаю, моя задача выполнена, - счастливо улыбнулся провожатый и я от этой улыбки разомлела вся. Почувствовала себя такой наполненной, целой, спокойной, даже помолодевшей.

- Спасибо, - сказала с чувством, и мужчина вспыхнул мириадами искр, оставляя после себя легкий запах озона, свежести, словно после грозы.

Я моргнула – зал вновь наполнился людьми, незнакомыми мне, чужими. А где-то далеко манило, звало к себе изголовье зала.

На постаменте впереди стоял молодой человек с широко распахнутыми глазами. Вытянув вперед руки, он трогал пустоту. Для парня, видимо, свет еще не появился, а у меня было время рассмотреть ведомого.

Невысокий, коротко-остриженный, почти лысый, с острыми чертами лица. Он нехарактерно, как мне кажется, для невысоких ребят такой комплекции, сильно сутулился и весь напоминал странно побледневшего крота.

Я мягко улыбнулась ему, преисполненная спокойствия. Горе отпустило, впервые за долгое время ничто не глодало изнутри. Разве не повод это порадоваться, поделиться умиротворением?

- Где я? – спросил парень, щурясь. Он, очевидно, различил мою фигуру.

Голос у него был низкий, красивый, но какой-то холодный. Должно быть от страха.

Я обернулась и показала рукой его знакомых.

- Здесь все кого ты когда-либо знал, ждут прощания. Здесь можно восстановить справедливость, которой не было при жизни. Я проведу, расскажу, что знаю. Как тебя звать-то, милок?

Меня охватила неестественная эйфория от происходящего. Словно в наркотическом дурмане. Я чувствовала себя легкой и помолодевшей лет на пятьдесят. Потрясающее чувство.

- Ааа, - хмыкнул парень, ухмыльнулся радостно, прищурился. – Чо, прям все-все?

Он говорил развязно, помогал себе руками, а в глазах таился страх и что-то еще, чего я не могла сразу разгадать. Наверняка, в другое время он был бы неприятен, вызвал волну раздражения, осуждения и даже отвращения. Но не теперь. Сейчас в душе царил мир, и не было нужды впускать в него этого человека. К тому же, я так думала, скоро и у него всё наладится.

А меж тем парень, сложив руки за спиной и ссутулившись, быстро пробежался вдоль стоящих в шеренгу людей.

- Мать! – кивнул. – Папаша!

Хмыкнул.

- С ними можно контактировать, - подсказала я. – Делай, что душа велит.

- Кон-так-ти-ро-вать, - передернул он противно. – Оооо, шеф! - сказал громко, встал и задумался на минутку.

Потом прыснул весело, воровато обернулся, кивнул, что понял мои слова, снова улыбнулся. Гаденько, как крыска. И… плюнул в лицо статному мужчине в классическом костюме.

«Шеф» - очевидно властный мужчина лет пятидесяти с крупным носом и пухлыми губами - мгновенно ожил. На лице отразилось омерзение вперемешку с гневом. Он выпучил глаза, и попытался было схватить парня за грудки, но руки прошли сквозь тело. Мужчина недоуменно сжал и разжал ладонь, отстранился испуганно.

- Даже так? – довольно заржал мой подопечный и отвесил начальнику звонкую пощечину.

Шеф попытался закрыться рукой, но ладонь парня прошла сквозь преграду без сопротивления. Так продолжалось некоторое время. Он плевал, бил-колол неспособного защититься или даже отойти мужчину, и хохотал, как демон. Это доставляло молодчику удовольствие. Странно, право слово.

И тогда я, бессильная отвернуться, ощутила какой-то угол досады, на миг помутивший покой, умиротворение и радость жизни.

Наконец, парню надоело потешаться над начальником, и он двинулся дальше. Я отметила, что он даже немного выпрямился. Это казалось хорошим знаком – значит стало легче на душе. Я подумала мимолетно – какие гадости, должно быть, делал ему начальник – и тут же забыла об этом.

Паренек прошел пару рядов, потом встал и, по-цыплячьи вытянув шею, осмотрел видимые ряды.

-К-к-к, - щелкал при этом языком, словно курей приманивал. Смешной.

Потом он кого-то увидел и вдруг решительно сорвался с места. Я поспешила следом, хотя с трудом поспевала и даже чуть не потеряла мальца из виду, хотя, думаю, это было бы невозможно.

На полпути он щелкнул снова, резко развернулся и пошел назад. Все эти перемещения – хаотичные, дерганные – для меня значили одно: запутался парень, сам не знает, чего хочет. А он меж тем, вполне уверенно вернулся к отцу – помятому мужику в китайской синтетической футболке с вышитым логотипом и черных брюках - и без тени сомнений снял с пояса ремень.

- Ну что, папаша? Поквитаемся? – спросил едко, а затем пнул отца в живот.

Тот, конечно, согнулся пополам и тогда сын ударил сверху. Когда отец оказался на коленях, парень задрал его футболку и принялся хлестать бляшкой ремня по спине. Я наблюдала.

Помню, в тот момент слегка нахмурилась, может вздохнула грустно и как будто даже испугалась немного. «Сколько же в нем ненависти накопилось!», - подумала с жалостью. Той же гадкой жалостью, которой обласкал меня провожатый.

А отец - молчал! Он не пытался защититься и даже не пискнул, когда металлическая пряжка отзвякивала от хребта. Тонкие, обветренные губы посинели от напряжения, по лицу черному от въевшейся пыли, покатился пот, но он молчал. Парнишка старался бить сильнее, выбирал самые уязвимые места, выбился из сил, но не услышал и стона.

«Удивительно!», - подумала я, восхищаясь стойкостью и силой души незнакомого человека.

Когда сын прекратил избиение, отец лишь обессиленно завалился на бок и закрыл глаза. Спина алела от крови. Парень вставил мокрый ремень в штаны и вытер об одежду отца руки.

- Вот и помалкивай дальше! – выплюнул досадливо и зло. Малец ожидал мольбы.

Ему не было стыдно или неловко. А неудача только распалила. Он медленно, с нездоровым блеском в глазах осмотрел несколько ближайших человек, и вдруг лицо исказила такая гримаса, что захотелось отступить на шаг.

- Ух, ты, - медленно и холодно проговорил он и пошел к высокой девушке, попутно пиная всех и каждого в ряду, - и Краля здесь…

Где-то внутри приглушенным треском отозвалось предчувствие беды.

- К-к! – щелкнул парень и вот уже перед ним темноволосая девчушка в простой неброской одежде: джинсы, кеды, бадлон, да какая-то несуразная кофточка поверх. Все дешевое, местами не очень умело зашитое, но чистенькое, аккуратное. Глаза густо подведены, глядят вдаль, и губы вишневые.

Малец встал перед ней и выгнулся дугой, глядя оценивающе, свысока.

- К! – новый щелчок языком.

Тут он, наконец, впервые обернулся ко мне и спросил панибратски, словно его предыдущие действия могли нас сблизить, связать:

- Что душе захочется, говоришь? Всё-всё?

Я кивнула, не видя смысла отвечать.

- Отвернись, - приказал он.

- Я не могу, – ответила спокойно, но где-то далеко вновь уколол страх, - У справедливости должен быть свидетель, - повторила некогда услышанное.

- Даже так, - изогнул он бровь. – А может ты та еще извращенка, а, старушка?

Старушка.

Я взглянула на свои сморщенные руки, словно только сейчас вспомнила, что далеко не молода. Впрочем, так и было – после ухода провожатого я будто скинула лет сорок, но теперь вновь ощутила себя дряхлой.

Он подленько хихикнул и принялся расстегивать штаны.

- Чтож, так даже интереснее…

Треснули нитки дешевенькой кофточки. Девушка не сразу, но закричала, а в зале не раздалось и звука. Она просто открывала рот, как рыба. Лицо перекосило от ужаса, страха, от понимания надвигающегося позора.

Он повалил жертву одним ударом, просто сбил с ног и шумно запыхтел, залезая сверху.

- Что…недостаточно хорош, значит?.. – приговаривал, стягивая с девушки джинсы. – Сейчас глянем, кто из нас недостаточно хорош!

Он криво ухмылялся, оголяя сокровенное, но потом вдруг отпустил джинсы, а в следующую секунду, не дав очнуться, схватил девчонку за волосы и потянул к себе. Она накрыла ручонками его ладони, пытаясь подняться, хотя бы на колени. По щекам текли слезы боли и стыда.

- Не надо, - шептали губы, не издавая и звука. Взгляд девушки метался ни за что не цепляясь, не находя, где попросить помощи – видимо, она не могла видеть присутствующих.

А он смеялся. Зло, холодно, торжествующе.

Не знаю, до сих пор не понимаю, откуда в моей руке появился нож. Возможно, я так и держала его все это время.

Глядя на гаденыша, изуродованного жестокой усмешкой, не в силах отвести глаза, я прокручивала в голове:

«Это не моё дело. Не моя справедливость. Он волен делать здесь, что сочтет нужным. Он имеет право обрести спокойствие».

Насильник вытащил из штанов свой сморчок - паскуда! И я вновь занесла неверную руку, с зажатым ножом для удара. В тот миг вернулась тяжесть бренного тела, боль старой поясницы.

Как сигнал, раздался истошный, оглушающий крик - девушка молила.

Я не знала толком, что произойдет дальше, сработает ли «маневр»? Есть ли у меня возможность, прикасаться к парню или будет как с его людьми?

И в первый миг нож пошел сквозь тело, словно не задевая, а затем вдруг резко остановился. Острейшее лезвие спряталось по самую рукоять в шее, как в масле. Фантомная кровь из сонной артерии принялась хлестать под напором несуществующего сердца.

Парень посмотрел на меня удивленно, и как мне кажется сейчас – с благодарностью, а в следующий миг все моргнуло яркой вспышкой, вдохнуло и исчезло, осыпалось ошметками, развалилось на куски и, словно в калейдоскопе, собралось заново в пустой зал, пропахший влажной землей.

И я осталась одна.

Что же я наделала?! Убила душу?

Правильно ли поступила? Имела ли право вмешаться? И если нет, то почему смогла? Где он сейчас? И что со мной будет?

Было много времени подумать об этом. Я исписала бесконечность зала рассказом о своей жизни. В пустоте и одиночестве за целую вечность в бренном болезном теле. Я устала. Переписывая в миллиардный раз историю, каждую секунду бесконечности вновь переживая все случившееся. Хотя она меняется, раз за разом, что-то новое рождает в душе, новые вопросы – новые ответы. С каждым рассказом меняюсь я и вот сейчас думаю:

«Обрела бы я покой, случись ему исполнить свою справедливость?».

Женщина села и опустила руки.

Сейчас у меня есть ответ. И вот что скажу: если справедливость субъективна, то было бы нечестно терпеть это зрелище. Это несправедливо по отношению ко мне. Я мать своего сына и этим горжусь. Теперь я понимаю, почему Сашка поступил так в свое время: для некоторой справедливости не должно быть места во Вселенной, даже если это означает, что мне придется заплатить.

- Я бы сделала так снова!

И стоило только утвердиться в этом, как мир снова моргнул, рассыпался искрами. Запахло озоном. Пустой зал заполнили новые люди. 

Другие работы автора:
+6
239
14:57
+2
Первая и вторая, говоришь? Первая и вторая отличные. Меня искренне тронули. А вот третья — парень, которого она грохнула, показался карикатурным. То есть я вполне допускаю, что такие персонажи встречаются. Толпами. Но выглядит это так, будто ты решила нарисовать априорную, однотонную, без малейших оттенков, сволочь. Нарочитую сволочь. В которую не верится, несмотря на то, что это вполне реально. И поэтому решение гг выглядит очевидным, но мотивированным не ей самой, а автором. Не хватило напряжения эмоций. Грохнуть этого придурка — максимально логично. Я бы постарался сыграть тоньше, на каких-то двойных стандартах. Впрочем, это дело уже твое. Я ощущения высказал.
В целом же — хорошо. И идея выглядит оригинальной. Да, всевозможных вариаций загробности куча, но такой пока не встречал.

П.С. Ты «Хижину» Пола Янга читала?
15:15
+1
Спасибо! Это я еще переделала сильно. За первый вариант мне таааак влетело за шаблонных персонажей.
И про загробность тоже влетело, хотя вообще рассказ планировался именно о справедливости, а не о загробности. Именно справедливость там разобрана с подтекстами и отсылками, но вот выпирает именно загробность. Ничего с этим поделать не могу.
Черт, если опять подонка переделывать, хмм… Тут наверное все из-за того, что героиня на убийцу сына не смогла руку поднять, кто-то менее злой ее бы уж точно не сподобил. Ну и опять же, я так старалась прорисовать: что нельзя не замечать таких людей, нельзя закрывать глаза. А по опыту, именно такие люди — невидимки, жестокие и скрытные. Поэтому он как крот и всякое такое. Наверное ты прав, но вот не могу кого-то другого на этом месте представить.
15:30
Тут наверное все из-за того, что героиня на убийцу сына не смогла руку поднять, кто-то менее злой ее бы уж точно не сподобил.
Это, конечно, интересный вопрос. Но я тебе вот что скажу.
Во-первых, убийство ее сына не выглядит как подлость. Оно вытекает из ситуации — влез, получил.
Во-вторых, ты прямо пишешь о том, что убийца раскаялся.
В-третьих, чисто эмоционально у тебя получилось сделать ее прощение мотивированным и обоснованным. Я в него верю. Я почему спросил про «Хижину» — там арка главного героя тоже построена на убийстве ребенка и прощении. Там я автору не поверил. Тебе — да. Наверное, это комплимент.

Но, между тем, твое замечание имеет право на жизнь. Я теперь тоже не уверен, что после появления убийцы сына, подойдет любой подонок. Тут думать надо.
15:44
+1
Наверное, это комплимент. blushспасибо)
Тут думать надо. Вот да. Подумаю еще над этим. Может сделаю его пухлощеким пончиком с садистскими наклонностями. :)
15:47
+3
Может сделаю его пухлощеким пончиком с садистскими наклонностями.
При чем тут я?
19:46
+1
Про загробность ничё сказать не могу, тут я не копенгаген. Встреча матери с сыном —!!! Очень реалистично, очень тонко, очень трогательно. Пробрало. Встреча с убийцей сына напрягла, уж очень хотелось, чтобы мать его покарала, но это была бы уже другая история. Последняя сцена — логическое завершение, но в ней как бы накала не хватило, мерзкий тип вызывает отвращение, а надо — гнев. Праведный, неудержимый.
В целом история понравилась.
Автору цветы и аплодисменты! rosebravo
21:14
+1
Спасибо! Причтно слышать!)
Про гнев — очень дельное замечание, понятное. Возникли идеи как исправить — благорарю!)
02:42 (отредактировано)
+1
Потрясающий рассказ! Мне очень понравился. Читала на одном дыхании, не в силах остановиться. Очень интересное видение мира.
Такие красноречивые и говорящие детали: увидеть себя перед уходом отражением в очках, губы как курага и многое другое. Эти детали запоминаются и герои оживают.
Есть конечно, что править. Запятые и некоторые обороты, но это сделает кто-то другой. Я поека под впечатлением.
Но есть моменты, которые мне сильно бросились в глаза.
которых мы проходили мимо

Наверное, было бы лучше мимо которых мы проходили

Неверная рука тряслась слабо
.
Слабо тряслась неверная рука
Разве не повод это порадоваться,

Разве это не повод порадоваться

Спасибо, Автор! Жаль, не знаю, как вас зовут, чтобы поблагодарить по имени rose
08:02
Большое спасибо! Так приятно, что вам понравилось!
Потом поправлю (чтоб все вместе переделать), я просто в обычной жизни тоже часто переставляю слова. Для меня-то это уже привычно, а люди спотыкаются потом))
05:03
+1
Рассказ написан просто, без изысков, отчего еще более трогателен. Тон выдержан замечательно. А вот концовка кажется неуверенной. Великую идею о том, что «для некоторой справедливости не должно быть места во Вселенной» автор хоронит под грудой рефлексирующих размышлений. Сократить бы эти самокопания…
Они Вас ждут — вас с маленькой буквы.
А в общем и целом — хороший рассказ, мне понравился.
08:03
Спасибо. Согласна, третья какая-то неуверенная часть. Подумаю, как ее дотянуть.
10:24 (отредактировано)
+1
Можно поделиться впечатлением от вашего произведения?
Все — таки слог подкачал, много ненужного, особенно в первой части.
Сцена встречи матери и сына написана хорошо.
Конечно, Вы молодчина, так как, на мой взгляд, идея новая и интересная.
Но непродуманная до конца и, соответственно, не воплощенная в рассказе. Эпилог- то никакой.
А ведь процесс " поощрения-наказания по справедливости" должен иметь и обратную сторону.
Если бы Вы показали и пострадавших от самой героини, пытающихся поквитаться с ней, рассказ приобрел бы логическую целостность и завершенность.
10:51
Спасибо за отзыв! Да, мне вот и самой казалось, что через начало сложно продираться. Может быть попозде вычитаю получше. Концовка — тоже да, недокручена. blush
А вот про поквитаться не согласна. Тут идея другая. Как бы, у хороших людей тоже бывают черные полосы и связаны они, возможно, с искаженным понятием справедливости некоторых. unknown
10:55
Вы- автор, Ваше право.
И все-таки, подумайте над моим предложением.
Вам есть где развернуться.
11:25
+1
Конечно, обдумаю. Вдруг что интересное придумается pardon
22:12
+1
Мне понравилась героиня. Трогательная, смешная, подчас строптивая. Над собой то подтрунивает, то горюет. Такой славянский характер, близкий к какому-то фольклорному образу.

"… поймала свое отражение в выпуклых, отдающих желтизной очках уставшей медсестры: худое, морщинистое лицо..." — А точно в линзах очков можно разглядеть морщины?

Редактировать надо. Изложение местами сбивчивое, непонятное. Есть повторы уже сказанного, и просто вода. Вот попробовала бы сделать правки, да не знаю, куда можно выложить.
23:33
Тут скорее отражение поймала, но ей и разглядывать не нужно, все уже наизусть вдоль и поперекк изучено. По этому моменту меня и в прошлый раз много шпыняли, но там было хуже))))

Это было бы беллисимо! Иначе я его никогда до ума не доведу!)
Загрузка...
Эрато Нуар №1

Другие публикации