Земли семи имён. Дошла до берега (4)

Автор:
ste-darina
Земли семи имён. Дошла до берега (4)
Аннотация:
Вторая история из цикла "Земли семи имён". Синий шар не одно имя в себе таит - сам владыка Зелёной Реки положил глаз на Имарину, девушку из деревни на берегу. Какую судьбу хозяин русалок и чёрных зеркал уготовил для своей гостьи?
Русалки, мавки, реки времени, золотарник и снежноягодник, тихий луг и лунная река... Имарина попала в царство речного владыки, но никакие дары не удержат её на дне. Испробовав всё, Мара понимает: уйти можно лишь ценой, которую не отыграть назад.
Текст:

Зимой яблоня, сирень да снежноягодник поредели, одни узоры из ветвей стелются по снегу, обвивают сосновые ветви. Огонь за малахитовой стеной чаще, ярче разгорается, ночью едва не до свету горит. Мара мечется по берегу чёрного озера, глядится в ледяную воду, а на Зелёной Реке — всё молчком, как и нет ничего.

По весне почки набухли, разлился яблоневый дурман, золотится на закатах дымка сирени. Распускаются чертополох да пестрянка, а она места не находит: ни терпенья нет в реке оставаться, ни сил на берег вырваться.

Лето пришло холодное, дождливое, зелень приглушило туманами. Из цветов одна медуница да черемша светили, бледные да редкие, что крупа в траве. Ложились дымы по холмам, укрывали берега, плыли над чёрным озером Мариным, плыли над её лугом… Не выдержала да и ринулась вперёд по затопленному мосту головой в воду.

Скрипят старые доски, скользят, водяной мох словно кожу гладит. Вот перила под ладонью оборвались, вот уже вода ласковым коконом облила ступни, тронула лодыжки, до колен всплеснула... Вода, вода, чёрная вода, холод да серебро, выше да выше ветром холодным в грудь, брызги в косы, вот-вот чёрные своды над головой сойдутся…

И вдруг — твёрдая земля под ногами. Открыла глаза, оглянулось — озеро позади лежит.

Как так? Что случилось, что Речной Гость отпустил?

Как бы то ни было, дошла до берега.

И мост, гляди-ка, до самого песка вытянулся, волны старые доски лижут.

Вдохнула глубоко, тронула землю. Сколько лун, сколько лет при свете по тёплой траве не ступала! Сделала шаг — молодая сила заструилась по телу, что светлый ручей.

И пошла вперёд, туда, где сосны сплелись, где любимый ждал.

***

За сосновой стеной таилась деревня в три сруба. За домами цвели пьяно густые луга, вился из труб дым, пахло хлебом, деревом, колодезной влагой. Мара подошла к колодцу, наполнила бадью, глотнула свежей воды — словно обожглась. Сколько лет русалочья река её душила, а здесь — глоток чистый, сладкий, свободный… Отошла от колодца, тронула ладонью летнюю мураву, подняла глаза к солнцу. Глядела на малиновые лучи, на белую корону — глаз не отвести.

— Очи твои тьма на реке затопила, сквозь неё и солнце не жжёт ...

А за спиной, будто дождав, пока Мара пообвыкнет, ожила деревня: хлопнула дверь, стукнул топор, зазвенела жалейка.

— Эй, славница!

Вздрогнула. А боялась голос знакомый позабыть…

Обернулась…

Такой, каким ночью был, когда она за мавками подглядела, в Зелёную Реку угодила. Такой, каким каждый день ледяной-зелёный его вспоминала.

У висков кудри, по рубашке красный узор (ужели тот, что она вышивала? Ужели бережёт? Помнит?..), крепкий, ладный, глядит на неё васильковыми глазами.

— Славница моя!

Кинулась навстречу, себя позабыла, Речного Гостя позабыла и Реку Зелёную, луны и заводи — всё мимо прошло, одни васильки впереди… Протянула руки, бросилась на широкую грудь — и словно в воду упала со всего духу. Пахнуло тиной, плеснуло зеленью, чёрная запруда отразилась в коже любимого. А он прошёл дальше, как не бывало, статный, ладный, к молодице, что улыбалась у самой озёрной кромки.

— Нравится тебе тут, люба моя? Срубим дом. Сад устроим! Ива, рябина — по весне словно в сказке будет!

Подхватил её на руки, побежал, а она счастливым смехом залилась…

Оглянулась Имарина — бадья колодезная стоит, словно она её и не трогала, трава по её следу будто и не примята. Сокол её другой в глаза глядит, а её словно вовсе не видит…

Речной Гость встал рядом, прошептал:

— Не позабыл он тебя, не думай. И место здешнее выбрал, потому что о тебе этот лес ему шепчет, тобой луг дышит. А как иначе, коли ты его вырастила, милая… Да только не вернуться тебе к нему.

***

Шли луны, шелестело лето, темнела вода в чёрном озере, опадали листья. Мара зоревала на лугу, бродила близ срубов под сосновыми кронами, слушала смех зазнобы любимого своего, глядела на кудри его пепельные, в глаза васильковые. Ни дотронуться, ни дозваться его не сумела, зато целыми ночами могла рядом с ним сидеть, в новые морщинки вглядываться, серебряные волосы выискивать, глядеть, как ресницы во сне дрожат…

Страшно было поначалу невидимкой в чужом доме, страшно, да не страшней, чем в реке. Шумела листва, скрипели половицы, стрекотали за окнами поздние лесные певуньи.

Чужой дом, что мог быть домом её. Чужой муж, что мог бы быть мужем её.

***

Скоро закачалась посреди светлицы зыбка, зазвенел детский плач.

— Не ходи на озеро, — просила мужа молодица. — Русалка по пятам придёт — дочь сглазит…

— В какие сказки веришь, лада моя! Нет на свете русалок, а озеро у нас доброе.

— Пусть бы и так. А всё же — не ходи!

— Ну что ты, милая…

«Милая…» Словно осколком ракушечным душу Имарине порезало слово, каким её Речной Гость величал. Порезало, да не кровило почти: и без того душа изрезана, истерзана была рекой да ласковыми словами, что любимый её своей славнице говорил.

— …что ты, милая! Чем тебе этот край не дорог?

«Видишь, милая, дорога́ тебе Зелёная Река стала, коли мне веришь…»

Нет! Не дорога́! На что река эта? Век на суженого глядеть, чужим ставшего, на чужой женившегося? Век в его глазах васильковых беспамятствовать?..

Да… Век бы глядела.

Дочь в зыбке растёт, улыбается да словно видит её. Склонится Имарина над колыбелью — девочка смеётся, руки тянет. Не придёт две ночи кряду — плачет, лишь у отца на руках затихает. А как явится Мара, принесёт стебель снежноягодника — успокоится, уснёт.

Растёт, расцветает, на мать вовсе не похожа, зато от отца — пряди пепельные, глаза незабудками. А в косицах нет-нет и рыжина пробивается, в зрачках к ночи зелень плещется ...

А может, кажется это Имарине.

…Кажется ли, нет ли, да только шла однажды в реку от их избушки, вела рукой по травам да думала, что новый якорь нашла своей лодке, разбитой вдребезги. Дочка чужая, что могла быть дочерью её.

Вырастет девочка, позабудет чёрное озеро, проклятый луг. Отец её состарится, васильки поблекнут, волосы осеребрятся. Зазнобу свою возьмёт за руку морщинистой ладонью и уйдёт туда, куда эхо с реки улетают, где дороги кончаются.

А ей, Имарине, век вековать свободной, людьми любимыми невидимой.

Но лгал ей Речной Гость. Цела была её лодка, ждала её все луны прошедшие, дожидала, покуда Мара догадается, позовёт к чёрному озеру… Позвала, да прежде чем догадаться, сотню лун отмерила.

Тени легли на рощу, тонко запахло нежным гиацинтом, махровым левкоем, медной хризантемой. В последний раз оглянулась на огонь за соснами Мара. Помолчала о дочери и ушла с луга.

***

Жёг золотарник на груди. Цвёл, словно в агонии, всю осень.

***

Имарина вела лодку по Зелёной Реке не таясь, пусто было кругом — новая луна, мавки на берега́ ушли. Доплыла до грота, скользнула в лодку, а там, за зеленью, звёзды, словно серебряные птицы, мерцают, ветер вьётся в осенних кронах, шумит свежая вода в живой реке. За речным плющом, за галечным порогом…

Сидит Речной Гость на сером крутом камне, в тонких пальцах свирель, а в глазах тоска, а в глазах река…

— Плыви. Плыви, милая. Убегай от меня, убегай отсюда. Да только знай, что душа его к лугу твоему прикипела. И коли уйдёшь отсюда, уплывёшь из реки — и луг твой истает, и друг твой исчезнет. Сама решай: в реке ли век вековать, на любимого любоваться, али уплывать да о смерти его плакать.

«Будь готова уйти в любой момент».

Предупреждала Мару эхо, да не послушалась, не сумела Мара.

— И впредь не сумеешь, милая.

Глядит на неё, а в глазах ручьи, а в глазах надежда.

***

Вода шипит, ракушечник серебрится во мгле, в тишине. Мавки на берегу, русалки в озере, трава по обрыву, луна по рекам.

В тоскливую ночь по своей воле плыла Имарина к чёрной запруде. Сказки про русалок, что по ту сторону стекла плавают, по всей реке гуляли, на берег выплёскивались. Те, тёмные, зеркальные, говорят, могут воду в реках вспять оборачивать, течения от устья к истоку пускать, излучины уговаривать, луга заливать…

По своей воле плыла Мара к чёрной запруде.

— Сёстры. Верно ли, что реки времени обращать умеете? Коли так, верните время моё. Верните меня в юность мою девичью.

Чёрное шитьё вьётся за зеркалом, серые кружева о раму цепляются. Шёпот, шелест, точно на Зелёной Реке, только не боятся тёмные русалки Речного Гостя — злы, веселы, безумны.

— Волосы коли отдашь — получай время своё, имя своё забирай из реки, беги по берегу, куда вздумается.

— Волосы? — отплыла от зеркала, провела рукой по ласковой пряди. Темны косы, да рыжий мёд до сих пор в глубине золотится. — На что вам?

— Думаешь, золотарник тебе путь на луг к суженому твоему запретному открывает? Думаешь, в нём листья, с твоего сердца опавшие, теплятся? Давно ли на стебель глядела?

Вынула золотарник — ёкнуло в груди, — тронула, он и рассыпался сухостоем. Тотчас размыла его вода, только золотые светляки поплыли, погасли.

— Видишь? Давно в нём тепла твоего сердечного нет. Одно в тебе человечье осталось — в косах твоих.

— Отчего Речной Гость у меня их не отобрал?

— Где ему догадаться, милая, — дразнясь, смеялись русалки. — Он уж и голову сломал, что тебя на берегу держит. Долго думал; что мог, отнял у тебя: и матери своей не вспомнишь, и подруг, и дом позабудешь вовсе, трёх лун не минет, и тепло разлюбишь, как в следующий раз на песок мавкой ступишь… Всё отнял у тебя Гость, к прошлому ведущее, а о косах не догадался. О том, как подруги твои косы тебе заплетали цветами, как мать твоя их лентами убирала, как гадала ты на суженого, на дорогу на прядях своих… В этом и прошлое твоё, и дом, и любимые.

— Зачем вы у меня косы просите? На что вам тепло человеческое?

— Разве нам на берег выйти не хочется? Над нами нет королевы речной, нет короля озёрного, не ходит к нам Речной Гость — некому шить для нас платья, девами нас обращать. Отдай тепло — так и уйдём из реки! А самой тебе они не пригодятся больше…

— Надолго ли хватит вам кос моих?

— Выйти бы на берег хватит, — зазвенел русалочий хор, — а там… А там….

— Берите! — крикнула она, приникая к зеркалу, протягивая руки. — Забирайте! Только время моё верните, сёстры!

Косы упали, разметались рыжие пряди по воде, словно герберов цвет…

— Помни: нет больше луга твоего, нет туда дороги! Нет больше жизни русалочьей твоей, нет туда возврата!

Выкрикнули русалки, рассмеялись жутким хохотом, и стих хор, и сгнил гул. Опустело зеркало — одна чёрная вода точит серебряную амальгаму.

— Ау-у… — растерянно шепнула Имарина. Словно угасло что-то внутри, и легче, и тоньше стало тело. Ни вихря не было, ни волны, только вдруг оказалась она у самого берега. Перед глазами — сосны, да лунная дорога, да трава. А впереди мавки. Пляшут на берегу. Глядит на них Имарина сквозь кружево папоротника, и глаз не отвести от из нефритовых лиц, фарфоровых рук, белоснежных платьев…

Замерла и не дышит. Память вспышкой пришла, изморозью, испугом: вот-вот вцепится в её плечи Речной Гость:

— На мавок моих загляделась, милая? Хочешь и сама такой стать, нежной да бездушной? Приходи в Зелёную Реку. Сёстрами будете!

Вздрогнула — и вправду вцепился в плечи! Словно клещи впились! Обернулась, немея, а там из воды — чёрная русалка.

— Последняя я, что из прошлой жизни видишь. Уплыву — позабудешь! Одно помни: из сказки здешней нет дороги Речной Гостье!

Плеск ледяной, глубокий, круги по воде, тишь…

Запел петух за соснами. Румянец с золотой жилой лёг на луг. Засияла зелёная вода. По солнцу самая муть, самая гниль светлей кажутся.

— Гостя Речного не ищи, из реки уходи, на луг не рвись. Луга нет, почернел, выгорел, погубил и Гостя, и суженого твоего, и саму тебя погубил…

— Что ты говоришь? — широко раскрыты глаза, руки плетут острую осоку, словно лезвия перебирают.

— Гость желал тебя Гостьей своею сделать, ждал, покуда ты русалкой станешь навеки, покуда по самое сердце вода тебя затопит. Думал, гадал, отчего столько в тебе человечьего, не речного. Сотня лун миновала, а ты хвостом русалка, косами русалка, взглядом и тем русалка, а сердцем — человек… Ушёл он на твой луг, выжег травы, срубил сосны. Озеро осушил, суженого сжёг…

— Сжёг? — прошептала Имарина. Шёпот разнёсся по воде, окатил берега, взметнулся выше крон, само солнце на миг взрезал ледяной тоской.

— Желал тебя сделать Гостьей своей, госпожой и владычицей на Реку привести, а сам уйти желал, да разве Река отпустит, коли никого на своё место не заманишь, не закружишь? Думал, любовь твоя тебя на плаву держит, захлебнуться зеленью алому сердцу на даёт. Ушёл на луг твой, любовь твою погубить… А мы, сёстры его с Черноречья, в ту минуту и повернули время вспять на сотню лун — в тот день увели, в какой он в реку тебя забрал… Всё, что было на твоём лугу, всё ушло с лунами твоими.

— Вы знали, что он на лугу? Знали, что исчезнет всё?

— Знали… — водоросли шелестели, утро полнило воздух, шёпот русалочий всё тише, тише становился, — да ты сама выбрала время вспять повернуть. Нет дороги назад, милая, да и горевать нет тебе времени: уплыву — всё позабудешь…

Тени мавок мелькнули по лугу, плеснули русалочьи хвосты.

Заново зазвенел день, что сотню лун назад отзвенел.

+1
35
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...
Анна Голубенкова №1