Земли семи имён. Дом за соснами (3)

Автор:
ste-darina
Земли семи имён. Дом за соснами (3)
Аннотация:
Вторая история из цикла "Земли семи имён". Синий шар не одно имя в себе таит - сам владыка Зелёной Реки положил глаз на Имарину, девушку из деревни на берегу. Какую судьбу хозяин русалок и чёрных зеркал уготовил для своей гостьи?
Русалки, мавки, реки времени, золотарник и снежноягодник, тихий луг и лунная река... Имарина попала в царство речного владыки, но никакие дары не удержат её на дне. Испробовав всё, Мара понимает: уйти можно лишь ценой, которую не отыграть назад.
Текст:

На сосновый луг Имарина больше не ходила, стебель золотарника спрятала на груди, никому о нём не обмолвилась. О том, кто на берегу остался, кого меж сосновых стволов разглядела, — не вспоминала. Потому что вспомнишь — и на всё согласна, лишь бы наяву на тот луг ступить, в травах путаясь, перебежать, укрыться в сосновой прохладе и мчаться, мчаться без оглядки к живым, к людям, к…

Русалки о луге не знали — не каждой Речной Гость показывал заветное место, где ты и цветы, и ветер, и сама земля. Зато по ранней зиме новая появилась у речных дев забава: плыли засветло на чёрную запруду, а там, замерев среди корней ивовых, разглядывали в зеркало, что за спиной, в Зелёной Реке, творится.

Зеркало глядело на русалку девушкой, какой та до реки была, какой в новолуния становилась, а Реку отражало истинной, глубокой, полноводной, какой текла при прежних хозяевах. Тёплая, тёмная, блики по воде — что подснежники по весне, а больше ни искры в прозрачной толще.

Да только по сумеркам плавали в этой тёмной пучине странные существа — хвостатые, как рыбы, длинноволосые, что русалки, белолицые, будто призраки.

Подплывёт такая — пустоглазая, зеленокосая, — плеснёт хвостом, и брызнет от зеркала алмазная пыль, затхлая вода. Русалка, что в зеркало глядела, отшатнётся, поплывёт, что есть сил, назад, к зелени, к серебру, к тишине да к улыбке Речного Гостя. А от чёрной запруды долго ещё вьётся за ней тихое, жуткое…

Имарина слушала те сказки да в тёмное зеркало не гляделась, душу не бередила — а ну как и там тот, кого среди сосен углядела, померещится?

— Отчего у запруды не плаваешь? — спрашивал её Речной Гость, протягивая белое платье по новой луне. — Плыви сегодня, а хочешь, берегом иди. Места там лунные, черёмуховые, кроме тебя никого и не будет — мавки к людям пойдут, через костры прыгать. А коли боишься, что русалки с Чёрной Реки тебя увидят — позабудь об этом. Покуда о них не думаешь, им тебя не унять, не дотянуться. Не видят тамошнего зла те, по чьей крови тепло ещё ходит. А ты спишь до поры, стынешь, прячешься, да ждёшь их, сама себе о том думать не веля…

Имарина ни слова в ответ. Прижала к себе платье, уплыла за зелёные камыши, а Гость растворился, как всегда, смех колокольцами рассыпав.

Утихли колокольцы, тогда только осмелилась Мара уйти — не к берегу, не к зеркалу, а впервые с того раза на луг. Шагнула в запахи трав и сосен, опустила платье среди цветов, шепнула стеблям обвиться вокруг, укрыть да спрятать, да тотчас ушла обратно — в пустоту, в тишь новолунной речки.

Платье, человеком обратиться, ей ещё пригодится. И никому о том знать не следует.

***

Да только хотела-не хотела, волей-неволей, а занесло её сильной водой к зеркалу. Течение закружило, увело на дно ветви приречных ив, выстелило реку крутыми волнами. Имарина, словно щепкой в первую ночь, качалась в речных руках, плыла в потоках. Тут и там мелькали стаи золотистых рыб, вились речные цветы…

И вдруг стихло.

Вода остановилась, а прямо на неё выглянула рама, словно из белых стеблей сплетённая.

Пришёл час — глядись.

Имарина подплыла ближе. Плеснула на неё чёрная вода. Зеркальная гладь заполнилась, сгладилась дрожь, и вот уже глядит на неё с той стороны, с Чёрной Реки лицо.

Чьё лицо?

Моё ли? ...

Не думай о чужаках, плыви прочь, на ту сторону, через тёмные зеркала, к сосновому лесу…

— Уплывёшь — навсегда русалкой останешься.

Рассмеялся Гость, что серебро осыпалось.

— Моею быть перестанешь, милая, и к своему любимому не вернёшься. Платье, небось, для него бережёшь?

— Не верь, — шептали русалки из зеркальной глубины; воздух рябил от их тёмных рук, тихих слов. — Не верь. Лжёт Речной Гость, лжёт дудочник, на то он и гость, не хозяин…

Клокотала вокруг зеркала вода, пенились широкие гребни, стрекотали, звенели чёрные струи.

— Не верь!..

— Уйдёшь — век вековать темноокой, долгокосой…

— Не верь!

— Навеки!

Вода толкнула в спину, Мара вскрикнула, страшась встречи с ледяным стеклом…

Но не было встречи. Окатило тёплой волной, обожгло криками слух, потянуло вперёд, знакомая трава обвила руки…

От страха открыла глаза, а вместо чёрного омута позади себя увидела хвойный лес, а перед ним поле, а над полем солнце встаёт.

— Ну? Готова от этого навек отречься?

Оттолкнула раму, сморгнула чёрные слёзы, упала в реку, пошла на дно.

— Дорога́ тебе Зелёная Река стала, коли уходить не хочешь, коли мне веришь… Не ведаю о русалках зеркальных, но ходят по ручьям сказки, будто они в зеркалах способны время вспять оборачивать, что воду в реках, что листья в руках…

— Отчего не отпустил меня к ним? — в отчаянии шепнула Имарина, закрывая лицо ладонями нефритовыми, холодными.

— Разве я не пускал? — рассмеялся Гость. — Я обещал, что луга моего да друга своего больше не увидишь, коли к ним уплывёшь. Сама выбрала мне верить, а не чёрным призракам… Дорога́ тебе Зелёная Река стала, коли мне веришь!

***

По осени над рекой ходили сизые туманы. Золотое усталое солнце гладило волны кварцевой ладонью, редкий дождь красил лиловым и сливовым. Закаты стояли такие, что по эту сторону выплывали к берегу любоваться русалки, по ту — выходили люди. Глядели на небесные кружева, ткали тихую грусть…

Имарина трижды надевала белые платья, трижды гуляла по берегу. На четвёртую луну загулялась, задумалась, оглянуться не успела, как за деревьями мелькнули тёмные соломенные скаты крыш, солнце брызнуло первой искрой, а в ушах прошелестел Речной Гость:

— Поспеши возвращаться, милая. Светает.

Шла к реке нехоженой тропкой, оскальзывалась на рассветной росе; холодно и свежо было осенними зорями. Крепкой сладостью пахли последние цветы, пряно и влажно шумели травы, а пуще всего, густым настоем, зная скорую смерть, дышал белый снежноягодник.Палой листвой, полынью, печалью, первыми заморозками веял. Запах угасания, тихого сна запах.

Как ни близко было солнце, как ни страшилась мавка Мара его лучей, закрывавших дорогу что в реку, что на берег, — не удержалась, на долгие секунды замерла в зарослях снежноягодных у самого речного откоса.

В воздухе встала кристалльная, солёная тишина. Впереди, далеко за полем, замер в преддверии утра лес.

Дойти ли ей когда-нибудь до сосновых стволов, услышать ли, узнать позабытый голос?..

— Нет.

Чего ждать, зачем речную жизнь влачить от луны до луны?

«Будь готова уйти в любой момент».

— Я готова, — прошептала Имарина.

Медленный луч, первый, слабый, перевитый сумеречной каймой скользнул по лицу. Косы расплелись, путаясь в ветвях и ягодах, пряди посветлели, словно тёплые рыжие лепестки гербер опустились в волосы последним приветом лета, приветствием осени.

— Поспеши, Имарина!

Солнце бежало огненной змеёй по кружеву подола. Выше, выше, и вот уже платье заалело, и потекло от земли тепло… Но крепко приглянулась Мара Речному Гостю, чтобы её отпустить за так, снова не дал ей уйти Зелёной Реки властитель…

Солнце вспыхнуло, золотя веснушки, да только подол, а за ним и руки, и плечи накрыла зелёная волна, словно сам Гость коснулся. Захлебнулась прежними запахами: тина, ил, цветы придонные, гроты ледяные….

— Не уходи от меня, милая.

Оглянуться не успела — а вокруг опять зелень, да холод, да проклятое серебро.

***

Но были другие пути, вели другие дороги из Зелёной Реки, да только не всякая русалка смелости набиралась.

Тихой звёздной ночью уплыла Имарина в дальнюю заводь, куда течение со всего русла старые лодки сносило. Одолела бурные воды у кладбища кораблей, вцепилась в свисавшие над водой корни. Наконец отыскала ладью покрепче, взялась за борт и медленно, будто тихого коня, повела к узкому горлу заводи. Мутные волны расступались, разрезаемые носом, вёсла глухо били о дерево, плескали о воду. Плыл по воде слоистый речной дух: снизу дёготь, вода да ил, над ним — дым, а поверх, у самой ряски — осенняя липа. В устье заводи мерцали звёзды. Но не к ним повернула Имарина, а на середину реки, дальше, глубже — в самою струю течения, где и свежесть, и жизнь.

Долгая дорога шла через холодные заводи, сквозь прибрежный ивняк и чёрную запруду, вдоль широкого берега, вкруг осыпей и яруг[1]. Но под вышедший лепесток месяца доплыла Мара: толкнула легонько лодку, и та вошла в тихие воды грота.

Сколько лун в реке утонуло с тех пор, как Речной Гость привёз её сюда в утлой лодочке? Сколько нефрита, мрамора, серебра прибавилось на её душе?

Скользкое дерево не упрямилось, ровно дрожал под пальцами лодочный борт. Ещё бы три… две сажени проплыть — и там, за завесой речного плюща, растеклась по небу ночь, за галечными воротами ждёт её чистая река…

Мара скользнула в лодку, приникла ко дну, вдыхая, угадывая речной трепет. Впереди шумел ночной лес, шелестела умирающая трава, ложился первый прозрачный снег… Вдруг вспомнила, каково это — снег на коже. Как колет одинокая снежная звезда ладонь, тянется к сёстрам, тает, угасая, холодной нежностью. Представила так живо, что и вправду ладонь захолодела — от страха, от надежды.

И сердце упало.

Снова Речной Гость коснулся её своею рукою. Да только тогда, на рассвете, ласковой была его ладонь, тёплой. А теперь обвилась, точно лёд вкруг запястья.

Глядит, качает головой:

— Нет, не уйти тебе, Имарина. Хоть и в лодке ты, а не пропущу. Только та лодка, в какой ты приплыла, обратно вынесет. А той лодки нет, давно нет…

— Отпусти!

— Нет. А и пущу — перевернут лодку русалки, утянут вёсла мавки, запутают ивняком наяды. Не доплыть тебе до того места, где река человечьей становится, где заканчивается русалочье царство. Возвращайся к сёстрам, милая, коли меня видеть не желаешь… Верь мне: не от одной злобы тебя в Реке да в живых держу. Уходить тебе и сегодня поздно, а как всё поймёшь, так и вовсе пути не останется. Возвращайся в Реку… Спи.

***

Идут луны по небу, тонут в реке.

— Кто ты? — шелестят, переглядываясь, русалки.

— Кто ты? — шипит с усмешкой Речной Гость от гнилой запруды.

— Кто ты? — шепчет Имарина, глядя в зеркало.

Оттуда, из светлой рамы, от чёрного стекла смотрит на неё белолицая, темноволосая. Кожа что первый осенний снег, пряди что кленовая кора в дождь, глаза что ночные озёра. Где была ласковая Имарина, цвели румянцем щёки, теплели мёдом волосы, — там молчаливая русалка глядит, властная, холодная.

Облюбовала себе заводь за гребнем, самые быстрые воды, самые резвые струи. Редко показывалась у грота, на плёсе, в запрудах и того реже, а к устью и вовсе не плавала. Русалки шепчутся, переглядываясь, вспоминают сказки, примечают и кожу мерцающую, и глаза бездонные, шелестят о Речной Гостье… Да только одному Гостю и ведомо, что Маре, остывшей да выстывшей, по сердцу на реке пришлось.

***

Чёрное озеро плывёт от края до края, узкая поляна влажной травы шумит на берегу. Дотуда добраться — только вплавь, лодки не видно, мост подтоплен… А там, за травяным берегом, за высокими стеблями гудят сосны. Шепчут, дышат, рыжими корнями в обрыв впившись. Синие лапы раскинулись, бегут по хвое искры змеевика, а нижние ветви, тяжёлые, древние — словно из малахита высечены.

Не один день растила Имарина эти сосны, не один день звала в небо свечи стволов, пригибала к земле седые корни. И озеро не один день разливала, зеркальной чернотой полнила, отражала в нём и солнце, и опаловый блеск, и пёстрое прибрежное разнотравье. По-своему всё устроила — словно мир свой выстроила.

Над одним лишь осталась не властна.

Поутру сосны стоят густой стеной, не пробраться, но к вечеру, к сумеркам, нет-нет и мелькнёт меж стволов огонь. По коре стелются пепельные тени, чертят сиреневые узоры, врастают упрямые травы. А там, за ними, блестит свеча, очаг теплится…

Но никак не добраться, кроме как вплавь. Лодки не видно, мост подтоплен ...

Имарина за полсотни лун плыть быстрее течения выучилась, водоросли, чтоб рук не путали, узлом увязывать наловчилась, сквозь чёрные, изумрудные, серебряные водяные стёкла глядит у самого дна, не щурясь… Но это озеро, что от края до края соснового луга плещет, озеро, что самой ею выдумано, не переплыть Маре. Как спрятала здесь белое платье, с тех пор и не пускает её Речной Гость на озеро русалкой.

Девушкой приходит в свой мир Имарина. Полнит чернотой озеро, тянет к небу травы, расцвечивает столетние сосны, а дойти, добраться до другого берега не может. Застыла в своей юности, овдовела в тишине, в безвременьи.

А там, за стволами, время горит, катится. Цветёт апрель, дышит яблонями май, зорюет июль. Грибной сентябрь пестрит, пенится чёрными гребнями осень, вьюжит февраль… Горит огонь, светится окно.

Сколько ни звала она, никто из людей не вышел на тот берег. Только мелькала, дразнясь, душу царапая, белая вышитая рубашка за корабельными стволами… Никто другой и ни был нужен ей на этом лугу, на этом озере. Одного она ждала, для одного берегла платье.

Задумалась, замечталась, тёплой Марой на миг обратившись, какой в реку лу́ны назад сошла…

— Закрыта ему на твой берег дорога, — молвил Речной Гость, касаясь её руки.

Оглянуться не успела — а вокруг опять зелень, да холод, да проклятое серебро.



[1] Яруга — овраг.

0
40
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...
Эрато Нуар №1

Другие публикации

Степка
Евгений 9 часов назад 1