Земли семи имён. Шей. Время неверное. Прореха на́ сердце (5)

Автор:
ste-darina
Земли семи имён. Шей. Время неверное. Прореха на́ сердце (5)
Аннотация:
Третья история из цикла "Земли семи имён".
Альга - непростая швея; души шьёт, да наперекор это и людям, и судьбам. Трижды шила любимого своего из трав, из огня. Трижды ошибалась. Чем в четвёртый раз колдовство обернётся?
Текст:

Редко тем летом выходила Альга со двора, но в лесу всё-таки побывала: ушла в чащобу с узелком, с туеском, с берестяными коробочками. Охотники, кто её видел, судачили: помутилось в голове у ведьмы. Хоть и ходит под княжьим покровительством, а темна, видимо, и хитра. Зачем добрым людям в чащу в одиночку, по своей воле идти, да ещё туесами увешавшись?

Где ж им было знать, что́ Альга с собой в лес взяла, для чего на дальние поляны к ночи отправилась.

А она, не торопясь да не думая, запахи лесные запоминая, добралась к первым звёздам до верескового скоса.

Над головой гнутся ели, созвездия серебряными жилами по ночному небесному углю тянутся, луна горячей жимолостью блестит. Хоть и в самую чащобу ушла Альга, но поляну непростую выбрала: глубина леса дремучая, а между стволов, в можжевельнике да ракитнике, скользят ещё закатные брызги, скатываются по гладким листьям в траву последние солнечные рубины. Розовая сеть от корней лес опутывает, чёрный ковш с неба опрокидывается: ночь с закатом спорит. Тёмная побеждает: птицы запевают ночные, резкие. А там, за стволами, на другой земле, ждут-не дождутся солнца золотые речные драконы. Вспыхнет оно — пустятся в танец в солнечном своём сказочном мире, где что ни история — то витраж из драконьей чешуи. Но как бы громко они ни пели, как бы яростно ни плясали — до здешней земли одни отголоски доносятся в час борьбы луны с солнцем.

***

Наконец совсем смерклось. Вокруг чёрные кроны, мохнатые ели к земле идут, гордые корабельные сосны ввысь тянутся.

Альга опустила туески да коробочки на старый пень, оставила до поры до времени. Узел холщовый развязала, на земле расстелила и по одной принялась травы вынимать: упругие ветви лесного ореха, бузины и осины, листья ясеня и лепестки багряника, стебли валерианы, горечавки да ириса. Долго выкладывала травы из холстины, но вот и последний стебелёк земляники вернула земле, с которой сорвала.

Затем за ягоды принялась: раскрыла туесок, щедрой горстью выложила меж сосновых корней шелковицу, барбарис, калину, голубику, иргу и лимонник.

Наконец до крайней коробочки дошёл черёд. Блеснула россыпь пуговиц, перестукнули катушки ниток о вороньи яйца, легла на прощание в руки невесомая ореховая скорлупа — легла и скатилась с ладоней на землю.

Позабытое вспоминая, медленно, словно сквозь тягучий туман, повела рукой Альга — вспыхнули прозрачным пламенем все сокровища, что долгие годы копила, чтобы людям отдавать — тем, кто в особом нуждается, травам не подвластном.

Ни стежка больше по живому из-под иглы моей не выйдет. Ничью душу, ничей норов больше править не стану. А уж живых творить из трав да нитей — и подавно. Нет добра от шитья моего живого.

Второй раз повела рукой — пламя землёй засыпало. Угас тихий огонёк, и полновластная ночь опустилась на поляну.

***

Вернулась в дом под утро. Горница солнцем залита, пустая клеть по-прежнему травами пахнет, в княжьей комнате, как и накануне, ни пепла, ни темноты, только холод стоит, словно не лето.

Налила в чашку тёплой воды — распустились в глиняной глубине стебли цикория, набухла сморщенная брусника, расцвёл иван-чай. Глотнула — и сил прибавилось. Стоит у окна, глядит на шумящий лес, на золотые лютиковые луга. К вечеру, как жар спадёт, принимается за шитьё, да только, как и обещала на вересковом скосе, по живому больше — ни стежка. Скатерти вышивает и салфетки, сарафаны и платки, пояса и полотна. Самому князю однажды полторы луны пояс вышивала узором орлиным: вьются по льну города, сверху ромбы алые и снизу полукружья, да соколы по белому летят. Не видала князя с тех пор, как из избы её ушёл, но думала о нём каждую минуту — хлеб выпекая, нить отмеряя, в поле вглядываясь. В узор на поясе словно частицу души вложила, самым искренним, самым честным колдовством скрепив — любовью.

А под вечер, на сердце лета, когда весь мир залит был душистым дурманом, фиалковым зноем да васильковым звоном, пришли к ней девицы, князем посланные. В тайне от молодой жены велел он просить Альгу оплечье сорочки вышить, да такое, чтобы ни у одной девы во всех семи землях не бывало.

Согласилась Альга — как князю отказать? Как ни был велик соблазн вновь наговор-отведиглаз нашептать, не стала. А могла бы! На оплечье-то, что недалеко от сердца носят, сложно ли зла наговорить? Да и доброго наговорить — не велик труд... Но тоже не стала. Своими руками счастье устраивать той, что князя её увела? Нет, милая, нет, чернокосая, сама свой венок плети, радостью да лаской заплетай, травы свивай тёплые да душистые. А я тебе тут не помощница, не союзница. Зла не повторила — и на том поблагодари!

Принялась за шитьё. Рубаха тонкая, белоснежного батиста. Огладишь такую ткань ладонью — словно первого снега коснёшься: свежая, воздушная, шелковистая.

Долго думала, как оплечье вышить, какого цвета подобрать нить. Как ни зла была на соперницу, а всё-таки та — князя её жена. Что-то в ней есть, за что её витязь полюбил! А ведь он Альгой самою сшит, сотворён, — а коли так, то и полюбить только то может, что и самой Альге по сердцу бы пришлось. Может быть, прислушайся она к княжьей избраннице, приглядись — и нашлось бы, за что полюбить...

Вышла на крыльцо задумчивая. Узора придумать не выходит, да и соперница из головы не идёт. Что же в ней князю приглянулось? Отчего из Альгиной избы ушёл к чужой девице? Кто она такая — суженая его, что рядом с ним засыпает, чьи косы он гладит, в чьи очи глядит?

Щурясь, смотрит Альга на лес и словно не видит. Перед взором терем княжий, двор широкий, купеческое посольство, дружина, столы хлебосольные… Мастера-резчики, что пришли работу свою показывать, соглядатаи, что из дальних земель вернулись, чужестранцы, корабельные мастера... Девицы, что при жене княжеской — вышивают, развлекают, долгие дни без мужа ей скрашивают.

Во дворе пиры, советы, послы да скоморохи, а в небе тёмные облака ходят над высоким теремом. Солнце пробивается, до грозы далёко, да от леса густая туча движется…

Встряхнула головой, отогнала вещий сон наяву. Не увидишь — и не сбудется, может быть.

Позабыла, что рубаху батистовую в руках держит — та и упорхнула, утекла сквозь пальцы на ступени. Поскорей подхватила Альга рубаху, оглянулась — опушка лесная в солнце купается, изба словно золотой глазурью облита. Птицы свистят ласково, травы стелются густо, пахнет клевером, мёдом, зреющими хлебами. Ветви ломятся от янтарных яблок, наливается светом лесная красавица — поздняя груша, спеет чужак-инжир, клюква заморская — виноград… Ничто беды не предвещает, только сердце колотится, как в ту ночь туманную, когда бежала иглу вонзить под окном соперницы.

Да сны вещие всё лето в горнице вьются.

Посмотрела ещё раз на лес — пока в будущее заглядывала, солнце успело кроны розовым кружевом расписать, — и узор для оплечья сам собой в голове сложился. Малахитовая еловая ветвь, по ней рубиновая ягода осенняя, а позади облака, облака, шёлковой гладью вышитые.

Постояла немного на крыльце, вошла в дом. В горницах свежо, пахнет хлебом, квасом, земляникой. Поглядела на сундук, поверх которого скатерть недошитая была брошена. Улыбнулась с жалостью: подождать тебе придётся. Заказ правителей в первую голову мастера выполняют.

***

Так и повелось. С утра, по прохладе, шьёт, пока солнце избу не раскалит. Потом в лес уходит, еловой тишиной надышаться, сосновым звоном. Возвращается к вечеру — дом залит светом, что карамелью по брёвнам. Выпьет иван-чаю, посмеётся тихонько разговорам хлопцев, что свежий каравай принесли, и снова за вышиванье.

День за днём вьётся, тени от стволов темнее, длиннее становятся. По оплечью разбегается дивный узор: шёлковой нитью расходится, бисером рассыпается, расцветает бледным мелким жемчугом, что в северных озёрах зреет.

Снова день, шитьё и лес, каравай, вечер и тишина. Снова утро, и опять по свежести вышиванье, по мареву полуденному — лесная тропа, до полуночи — узор по батистовому полотну. И опять звенит рассвет, шёлк гладью ложится, тропка между крон стелется, смеётся, поплутает — да к избе обратно выводит, к неоконченной вышивке, к колдовскому оплечью. Вышивка батист оплетает, краски набирает, оживает будто. Дни стелются на ласковый летний лён, словно бусины на нить нижутся. Да только кто иглой владеет, кто та мастерица, что узор набирает? Кто? Уже не она, не Альга.

С каждым днём всё крепче свивают вкруг неё кокон дурные сны, сжимается время, что лента на горле. Лето не кончается и не кончится никогда, ежели не порвать эту ворожбу, да как её порвёшь, если не видишь, не слышишь, чувствуешь только нутром, ночью от ужаса просыпаешься в ледяных простынях, в ледяных чьих-то ладонях...

Альга ходит, сама не своя. Дом солнцем залит, вышивка алая на сундуке словно дразнится: сегодня недошитая, завтра почти законченная, а на той неделе и вовсе белая была, словно нетронутая.

Давно уж пора зиме настать, а всё лето никак не уходит, словно осень в чужих краях загулялась. Открыла раз в клети шкатулку — напёрсток найти, — а на бархатном донце нить паутинная да иглы серебряные, латунные пуговицы да ореховые скорлупки, что она в лесу сколько лун назад сожгла.

Вернулись к ней.

Стоит Альга, ни жива ни мертва, посреди избы. По полу золотые лучи розовым кружевом перемежаются, сумерки зимние на плечи шалью падают, в стекло рябина бьётся, пламенем цветёт, а сама серебром покрыта, словно вчера зима грянула, а сегодня опять лето настало.

Подняла глаза, поглядела в вечернее окно, словно в зеркало, — косы ниже плеч отрасли. В горле пересохло, по рукам маковая слабость растеклась. Медленно вернулась в горницу — а та по-прежнему солнцем залита. Вдруг — спохватилась, сердце дрогнуло! — нет скатерти недошитой на сундуке. Метнулась к столу — ладно скатерть, оплечье бы не пропало! — а скатерть готовая сосновые доски покрывает, а поверх — оплечье, как ни в чём не бывало: на чём работу закончила, там и игла лежит.

Провела рукой по щеке, протёрла глаза. Солнце в избе, скатерть на столе, оплечье на скатерти.

Закончить да отдать скорей!

Страшно ей, и сердце колотится, и делать нечего — только за иглу браться, начатое завершать. Верно стежки положишь — может, и сны дурные не сбудутся, и время, что нить, распутаешь. Что неправильно сделала, чем прях прогневала, раз нити её запутались?.. И в обычный-то день не знаешь, сколько тебе отмерено, а в заплуталом клубке и вовсе нити, реки и дороги перепутаны. Альга шьёт, а время вокруг неё рябит пуще прежнего: дробит дождь, тотчас снег, а за ним снова солнечно, и вновь дождит.

Шьёт, спины не разгибая, не поднимая глаз. Наконец совсем невмочь: горькой воды испить, руки освежить бы… Поднялась из-за стола, глядит — на сундуке опять скатерть недоконченная лежит, а стол сосновый гол. Протянула руку к скатерти, да только пустоту зачерпнула: та снова на столе, готовая, блещет хитрым алым узором-заревом. Вот-вот время в кольцо свернётся в избе! Дрожь пронзила, оторопь взяла, страх вскипел в крови: беги!

Альга бросилась в один угол, в другой, схватила рубашку батистовую, шкатулку с нитями из клети забрала и бросилась вон. Выбежала на крыльцо, перед глазами серебро, шумит лес, шумит в голове, да только вокруг не двор вовсе, а горница, в которой князь её спал, пока здесь жил. А она в одной сорочке, дрожит, губы шевелятся, а что говорит — не ведает.

Словно со стороны себя услыхала:

— Беда! Беги в деревню! Дружину буди, из дому выводи, враги кругом, нападут с рассветом!

Без пустых слов поднялся, взял меч, на прощание за плечи обнял. Велел:

— Иди в лес. Я за тобой приду. Не прощу себе, если тебя тронут.

Всё в тот день обернулось. Как до вечера в лесу дотерпела — и сама не ведала. Над болотом туман, из чащи волчий вой с ветром долетает, в ключе вода — испить хочется — сил нет, да только пьяная, хрустальная вода, выпьешь — не вернуться домой.

Хрустнула ветка — разошлось марево. Вышел из-под еловых лап, из-за болотного тумана-дурмана её князь.

— Не бойся ничего. В обиду тебя не дам, хоть и знаю, чьих рук дело хворь, дружину одолевшая. Врагов отогнали, да долго они раны зализывать не станут, к ночи снова силы соберут. Вернёмся, Альга. Не оставлю тебя и в обиду не дам. Люди выбрали меня князем; будешь при нас с княгиней добрым другом да советником. Идём со мной.

— Идём, — тихо откликается Альга, что лесная птица, что речная русалка.

Чаща позади осталась, опушку миновали, вдоль изб в селе идут. Вокруг пыль да гарь; вечереет. На плечах рука князя её. Уж сколько лун такого покоя Альга не ведала — и сама забыла, да пока князя так близко не увидела, тепла его не почувствовала — и думать себе запрещала, как по нему истосковалась.

Вспомнила о прорехе, что на сердце его оставила, пока шила. У каждого прореха такая есть. Оттого и тоскуем, оттого и любить, верно, можем.

+1
42
18:46
приветствую! я про вас не забыла)))) читаю, но со временем какая-то беда ) а просто отписываться не хочется. обязательно напишу отзыв.
И опять же очень я скучаю по Хедвике. Поймала себя на мысли, что про Имарину мне не так отзывается, как про Хедвику)
Загрузка...
Валентина Савенко №1