Земли семи имён. Шей. Земляника да золотое лето (6)

Автор:
ste-darina
Земли семи имён. Шей. Земляника да золотое лето (6)
Аннотация:
Третья история из цикла "Земли семи имён".
Альга - непростая швея; души шьёт, да наперекор это и людям, и судьбам. Трижды шила любимого своего из трав, из огня. Трижды ошибалась. Чем в четвёртый раз колдовство обернётся?
Текст:

Выглянула в окно, отпрянула. Уже третью луну живёт в княжеском тереме, а всё никак не привыкнет, что горница её не у земли теперь, а высоко, высоко... До травы не дотянуться, до облаков ближе кажется. Видно из окна, как вдали ходят тучи, да алеют зори, да летают журавли. Тоскливо, тихо, грустно-радостно на сердце Альги становилось, когда глядела она на леса и луга, озёра, пашни и далёкие караваны из высоких окон.

Деревня при новом князе давно в настоящий город разрослась. Не город даже, а истинная столица княжеская. Где были пыльные тропы, где ковыль звенел по яругам, где избы стояли в три окна и покорные жеребята траву жевали — те места ушли, скрылись под деревянными мостовыми, узорной резьбой, высокими избами, торжищами, возками. Звон и гомон на улицах: смеются дети, гулко бьёт молот по наковальне, гудят колокольни, звенят бубенцы, цокают серебряные подковы княжьего жеребца, стальные — дружинных.

А ветер крепчает, бьёт ставнями, тревожит паруса. Тучи от леса идут. Дом Альгин пустует на отшибе, молчалив, тих, по-прежнему солнцем залит, да тёмное зерно внутри зреет. С тех пор так и не отважилась она туда заглянуть ни за рукодельем своим, ни за платьем. За себя не страшно — чего бояться, когда внутри выстыло, утихло — за князя, за княжество опасалась. Войдёт в дом, а время кувырком и покатится.

У стен городских шумные ярмарки не в пример прежним, где она пряжу покупала да к травам приглядывалась. Купцы, мастера, резчики, корабельщики, кузнецы… У Альги на сердце кротко, да тревожно. Живёт в княжеском тереме, улыбке любимого своего радуется. На жену его не глядит: кланяется, здоровается, да глаз не поднимает: как бы злоба не полыхнула.

Князь её каждый день спрашивает: хорошо ли тебе живётся, матушка? Ничего не надобно? Она улыбается, глядит в его зелёные глаза, травяные озёра.

— Всё по сердцу, княже.

Лишь однажды попросила её на ярмарку проводить. Удивился князь, но согласился. Кивнул с грустью да с усмешкой:

— Вижу, какими глазами на княгиню мою глядишь. Хоть на часок хочешь без меня её оставить?

Посмотрела на князя смело и честно — по-другому и не глядела:

— Не её без тебя оставить хочу, а сама с тобою побыть. Ты меня матушкой зовёшь, но какая я тебе матушка? Я тебя для себя скроила, сшила, душу вложила. А ты к другой ушёл. Не виню, не злюсь уже — никто над любовью не властен. Тоскую только… Да радуюсь, что каждый день могу видеть тебя, любимый мой.

Виду не показал — не подобает князю! — но смутили его слова Альги.

— Не алей румянцем, княже, — молвила она. — Давно отпустила тебя и мысли свои отпустила, но дай душе моей успокоиться, побудь со мной одной хоть на час. Ветер крепчает, тучи собираются. Скоро уходить пора.

Увидела, как помрачнел лицом, сдвинул брови.

— Слушай меня, да больно не тревожься. Как пойму, что беда близко, — уйду и за собой уведу. А покуда при тебе буду.

Задумчиво обвела васильковый узор на рукаве, ладони его коснулась.

— Так что же? Пойдём на ярмарку? Князю среди народа бывать не зазорно.

— Не зазорно, верно говоришь. — Глаза спокойные, да словно озеро перед грозой, рябью ветра-раздумья подёрнуты. — Пойдём. А всё же простым дружинником оденусь, ни к чему лишние разговоры.

***

Широкие ряды, высокие терема, осенние ягоды, бархатные меда — ярмарка звенит, гомонит, плещет яркими полотнами на ветру. Альга, по давней привычке, в первую голову — в зелёный ряд, найти знакомую травницу. Да только сравнивать уже нечего: давно она травы да цветы не собирает, не сушит, не выискивает по лесным уголкам да угольям. А всё-таки подошла к подносу, не удержалась, принялась разглядывать коренья, стебли, лепестки. Не заметила, а вот уже пальцы перебирают волокнистые стебельки, сухие соцветия.

Обещалась себе трав не собирать больше, но не устояла, купила сухой чужеземной земляники. Травница улыбнулась:

— Знает ли добрый дружинник, что значит букет земляники?

Князь покачал головой.

— Это намёк девичий на то, что счастье твоё рядом.

Альга покраснела. Уж сколько лет румянца на щеках не было!

— А сухие лепестки, говорят, о том шепчут, что увяла алая пора, глаза на закат глядят. Одна память осталась — и горькая, и сладкая.

Уже уходили князь и Альга от травницы, ни словом не обмолвившись, когда донеслось вслед:

— Но земляника, что мята: сухая, хрупкая, коснись — развеется, а если водой напоишь — оживёт. Помни, князь!

***

Дни стояли пасмурные, вечерело рано. По первым сумеркам ярмарка озарилась факелами и свечами, поплыли по воде тихие огоньки. Смех на ярмарочной площади утих, торговцы свернули свои шатры, по ласковому летнему воздуху разлилось пение жалейки. Поплыл запах сладостей, мёда, масла. А затем, словно зазывая колдунью-ночь, прокатился дробный перестук рила. И закружилась карусель: фонари и переливы, дудочки и флейты, астры, маргаритки, бусины и шоколад. К темноте распустились ночные цветы, заплелись густые травы, и брызги костра взвились к высоким колючим звёздам. И стихло всё.

А на следующий день принялась Альга за шитьё — за кукол взялась. Истосковались пальцы по игле, по холсту, встрепенулись, налились силой, жизнью. На ярмарке видимо-невидимо накупила тканей, нитей, кружев… А в новую луну отдала мастерицам на торжище своих кукол — может, кто и осмелится купить.

Хоть и пообещала в тёмном лесу, на вересковом скосе, что ни стежка больше по живому не сделает, а в кукол таки вкладывала душу — да только не чужую, свою разделяла. Одной любовь к широким полям, к солнцу, к лесу досталась, другой — тоска по князю, третьей — страсть к тихим тропкам, к тайным знакам. Каждая куколка оберёгом выходила, талисманом. А как с куклами натешилась, принялась за платья, да не простые, не нарядные, а такие, что и тронуть боязно — словно из стрекозиных крыльев сшитые. Тихие, серые, тончайшего кружева, серебряного бархата, паутинной нити, озёрного жемчуга.

Пошли по княжеству слухи, что платья эти так тонки, да хороши, да словно сквозь пальцы струятся оттого, что сам Речной Гость её премудрости швейной выучил. Шептались, мол, платья эти способны людей в мавок превращать и в призраков — и тут, мол, Речной Владыка подсобил. Но покуда в княжеском тереме жила Альга, под княжьим покровительством и защитой ходила, никто ничего в лицо сказать не смел.

Да только сама она чувствовала, как время в широкое кольцо не торопясь сворачивается, словно золотой полоз: как прежде, копятся, набирают силу косые взгляды, как прежде, тучи сгущаются, как прежде, среди людей, в тереме да на торжище, одиночкой себя чувствует, словно тень среди плоти и крови.

Пришло время. Пришло. И сама понимает, да оттягивает, как может. Уйдёт из терема — и кончится покой, кончится тихая радость быть с князем рядом. Завертится вместо неё страшная карусель, шибче да мрачней, куда уж ярмарочной... Потому до последнего часа хочет Альга испить сладкие дни покоя.

«Пришло время» — шепчут ей сны. «Пришло время» — бьются рябины в окна. В утро, когда ветка стекло горницы её разбила, встала Альга с постели, умылась, собрала платья в сундук. По горнице ветер гуляет — осенью пахнет, бедой дышит, звенит журавлиным кликом.

Оставила на прощание стебель сухой земляники о двух ягодах. Поклонилась княгине, впервые в глаза взглянула:

— Береги князя. Не бери иглу в руки.

Хоть и скромна, тиха, мила молодая княгиня, а поперёк сердца она Альге, даром что в тереме жили бок о бок. А всё же слёзы блеснули, когда, скрепив сердце, уходила. Заросшей тропкой в свой дом на отшибе пошла: больше идти некуда, да и не век от тревоги бежать, пора и в очи ей глянуть. Отошла от города, остановилась передохнуть, огляделась. Впереди лес, и дом её уж виднеется. Справа поле, слева река, простор, ветер осенний гуляет, и только птичий посвист, только шорох колосьев, сердца стук да далеко-далеко — ржание табуна… А степь словно ожиданием, надеждой пропитана, и воздухом сладким, холодным дышится полной грудью.

Впереди лес, справа поле, слева река, позади город раскинулся, а над ним тучи сходятся опаловые, недобрые — сходятся на городом, а тянутся, словно по нити, за нею следом.

Не стала стоять долго. Накинула шаль и пошла своей дорогой, к своему дому, за собой тучи от князя уводя.

«Вот и возвращается всё, — думала Альга. — Вот и снова одна в своём доме буду. Что так выбрала, что эдак, а конец один: князь с другой, шитьё только горе несёт, слухи да пересуды. Хотела узелок развязать, да ещё хуже затянула. Вернуться в дом, ставни затворить…

…Или в третий раз попробовать? Ежели время вновь вспять извернётся? Приму ли нитью судьбы вышитое или распорю, да опять свой узор начну? Не знаю, не знаю!..

Входила в избу, замирая. На дворе пасмурно, ветер листья гоняет, траву пускает волной. Тронула ручку — тёплая. Дёрнула дверь — хорошо идёт; ни сыростью не набухла, ни плесенью; словно и не стыл дом в одиночестве.

Шагнула в горницу и зажмурилась — солнце в очи ударило. Распахнула глаза — изба золотом залита, что прежде, в окне — излом летнего неба. На сундуке скатерть в алый мак, на столе оплечье недошитое. В уголку букет земляники садовой — сладкой, крупной, летней, а листья — в сухих прожилках.

Осень за калиткой осталась. В дворе теперь вечное лето алеет.

***

День прошёл, другой минул, третий в ночь обратился. Свобода пуще неволи, а тоска злее яда. Зареклась по живому шить, да по швам трещит обещание.

Не могу жить без князя.

Пошла в лес. Набрала трав, точь-в-точь в прошлый раз. Память цепкая, до последней травинки всё вспомнилось. И лён нашёлся, и нитью паутинной, травой голубой по осени весь лес звенит.

Прежде чем шить, вымела, вымыла всю избу — так, что и дышать легче стало. Травы в клети высушила тщательно, одна к одной разложила. В нужный день расстелила по полу выбеленный лён и, приговаривая, принялась травы складывать. Кедровый лист, кленовый лист. Лесной орех, осина. Шелковица, бузина, барбарис. Ясень и валериана, гербера и горечавка, имбирь да ирис, да калина, люцерна. Марь и мята, полынь и пустырник, черника, да чеснок, да шалфей.

Пальцы дрожат, руки словно свинцом налились, голову закружило, а всё-таки выложила травы и стебли ровно, просторно. Завернула лён и спохватилась: ни пуговицы, ни кольца не припасла, чтобы сердце застучало. Оглянулась по комнате, а из угла земляника позабытая светит рубином. Сорвала засохшую ягоду и уж положила было среди трав, когда вспомнила: «Земляника, что мята: сухая, хрупкая, коснись — развеется, а если водой напоишь — оживёт».

Опустила и листья, и ягоды в кувшин. По волшебству распустились сморщенные белые лепестки, потемнела, налилась соком ягода, выпрямились упругие стебли.

— Сердце живое, — прошептала новому князю своему, — сердце живое тебе дарю, от прежнего князя доставшееся.

Вложила ягоду меж трав, скрепила лён, оставила на сундуке исподнее да свитку и ушла в клеть. Ночь не спала, прислушивалась: что в горнице делается? Ожил ли уже её княже? Похож ли на первого? Ни одну чужачку, ни одну чудачку на двор не пущу, мой княже, мой!

Как первый луч скользнул по голым доскам клети, поднялась, оправила платье, степенно вошла в горницу. Солнце бьёт беспощадное, звонкое, литое, что медь. Белый лён посреди горницы лежит. То тут, то там морщится, складками идёт — стебли, её шёпотом заколдованные, на волю рвутся. Стебли сорванные, ею оживлённые, в лес стремятся, к своим полянам.

Нет князя. Один лён да травы и ягода сморщенная там, где душа у людей гнездится.

Выпила горькой воды, отдала травы лесу, лён под луну выложила. Набрала новых цветов, иных — ярких, сладких. Распорола платье, когда-то князем подаренное, выкроила из него нужный кусок. Выложила травами, вторую ягоду земляники водой напоила, опустила среди стеблей. Скрепила лён, ушла на ночь в клеть. Ни на минуту глаз не сомкнула, прислушиваясь. Поутру вошла. На полу платье лежит — цело, а по подолу маками вышито, что узор на скатерти, которую никак не закончить. Трав и следа нет, на столе — кружка земляники. Горница в солнце, что в золоте, а за окном горлицы поют.

На четвёртый раз пальцы дрожали, болели, иглой исколотые, кровью сочились. На полотне льняном узор вышел розовый, земляничный. Целую горсть ягод на сердце положила, а стебли с собой, в клеть взяла. Всю ночь в руках сжимала, шептала, просила. Под утро растёрла в пальцах — тонкий запах весны прощальной поплыл.

Шагнула бестревожно в горницу, с улыбкой, с глазами сухими и бесстрашными. Уронила стебель земляничный, на бездушный льняной свёрток глядя. Опустилась на колени, подняла, да только другими руками, из которых прежняя сила швейная навсегда ушла.

Невмочь стало. Послала князю гонца.

«Матерью меня зовёшь, а позабыл. Приезжай в гости, княже».

***

— Тень тебе приглянулась, — с небывалой ласковостью молвил он. — Воспоминание мелькнувшее.

Коснулся щеки, словно первая капля скользнула, и ответил ровно, что дождь по жести:

— А я — жив, не тень и не память. И не твой.

Лёгкой поступью пошёл к порогу. За окном встрепенулись тёмные косы вспугнутой птицей, и дробные шаги застучали по каменной тропке от крыльца.

Мало времени оставалось у Альги.

По правую руку солнце заходило, по левую тьма наползала из-под печи, где давно огня не водилось.

Четыре шага осталось князю до порога, а во дворе уж она, темнокосая, караулит, изнемогает. Сполошно оглянула Альга избу, в глазах туман, из углов дым. Услышала, как мох шипит между брёвнами, да махнула рукой, крикнула страшным беззвучным криком. Птицы под потолком ожили, юркнули в печь и, не успел князь двух шагов ступить, оказались на улице, у крыльца, вцепились когтями в долгие косы соперницы незваной, закружились, крыльями забили в лицо. Та взвизгнула, завизжала, да Альга широким взмахом накинула на избу такую тишину, что и грома горячего снаружи не услыхать, не то что девичьего визга.

Князь не дрогнул, не обернулся; шаг, и ещё шаг, как ни в чём не бывало. Вот уже ему только руку протянуть, тяжёлую дверь толкнуть осталось… Сердце Альги колотилось в груди загнанным зверем, трепетало дикой перепёлкой, звенело, что резец о камень.

— Стой! — велела князю с былой властью, какой обладала, покуда его шила. — Стой, князь!

Обернулся на неё; скрипнул кожаный пояс, сошлись на лбу светлые брови.

— Добром расстанемся, золотошвея. Не желаю иного.

— Откуда ведать тебе, милый мой, что не только золотом вышиваю? — прошептала, что змея прошипела, и швырнула ему туесок с лесной ягодой.

Костяника, малина, барбарис, шелковица, шиповник да бузина плеснули, словно кровью, в лицо князю.

— Подарок мой прощальный, — молвила Альга, подняла руку с иглой, и вспыхнули золотом дом, и лес, и далёкая тропа, и земли до самого Грозогорья. Один княжий стан темнел в пламени, а потом обвились лозой тёмные косы, белые руки, и исчезло. Всё исчезло.

Опало слепое пламя, выступило из белизны лучистое окно, выглянула печь, прялка, лавка, кувшин. Снова очутилась в своей избушке властная, спокойная Альга. Выплеснула огонь — прохладнее стало на душе, тише, суше, что в лесу по закатным звёздам.

Собрала с полу ягоды, рассеяно махнула ладонью — исчезли нежные лепестки, сок кровавый из половиц вытянуло. Повертела в руках уцелевшую малину — рассыпчатая, крупчатая, алым соком сочится.

— Не бывало счастья от этой ягоды.

Смяла в пальцах, швырнула вслед князю да спиной ко всей истории обернулась — до поры до времени.

— В третий раз князь к другой от тебя повернул. Сила швейная из рук ушла, зависти да гордыни не вытерпев. Не пора ли смириться, золотошвея?

Чей это голос был, она и не узнала никогда. Но ответила:

— Ушла сила, да не вся. Поборемся ещё за любовь, за золотое лето.

+1
18
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...
Станислава Грай №1