Кукушкины слезки (Глава X)

Автор:
Влад Костромин
Кукушкины слезки (Глава X)
Аннотация:
Продолжение нашумевшего мистического триллера "Змеиный узел"
Текст:

X

– Что у отца странное поведение, я понял не сразу, – рассказывал Виталий, подбрасывая хворост в пламя – упырь горел неохотно, но дров не жалели. – Просто, когда с детства живешь в таких условиях, то не можешь понять, что родители поступают странно. Сравнить то не с чем.

– И когда ты понял, что что-то не так? – спросил Андрей Иванович.

– Когда он сказал, что ему Гайдар свою книгу подарил.

– Егор Гайдар? – удивился лейтенант.

– Нет, Аркадий Гайдар, Голиков который: «Голубая чашка», «РВС», «Школа».

– Так он же вроде как погиб в войну?

– Там такая история была. Теплым апрельским утром я притопал в школу. Плюхнулся за обшарпанную зеленую парту, не забыв от нахлынувшего чувства любви ко всему миру хлопнуть стареньким кожаным ранцем, доставшимся еще от дедушки, по спине Андрею Родину. Возмущенный приветствием друг вскочил, чтобы жестоко отомстить, но тут в класс зашла учительница.

– Здравствуйте, дети.

– Здравствуйте, Ирина Сергеевна! – вскочив, дружно, как курсанты на плацу, ответили все три класса.

– Садитесь, – учительница прошла к доске. – Дети, какой праздник наша социалистическая Родина отмечает в апреле? – спросила, став у доски.

– Первое апреля? – предположил кто-то.

Все, кроме Ирины Сергеевны, засмеялись.

– Нет, первое апреля это буржуазный пережиток, навязанный нам мировым милитаризмом…

– И израильской военщиной, – подсказал я.

– И израильской военщиной, – по инерции повторила она. – Виталий, при чем тут израильская военщина?

– Отец так говорит…

– Ясно, – было заметно, что большого желания ссориться с отцом у Ирины Сергеевны нет. – Так все-таки дети, какой наша страна праздник празднует в апреле?

– Наша мирная страна, – вновь встрял я.

– Да, наша мирная страна. Спасибо, Андреев, но не пора ли тебе немного помолчать?

– День рождения вождя социалистической революции, великого Владимира Ильича Ленина! – выпалил Андрюха, потеребив октябрятскую звездочку на лацкане синего школьного пиджачка.

– Спасибо и тебе, Андрей, молодец, этот великий праздник мы празднуем 22 апреля. А еще?

– Мы празднуем день рождения великого вождя советского народа – Иосифа Виссарионовича Сталина? – ободренный похвалой, предположил Пончик.

– Сталина? – закашлялась учительница.

– Да ты что, Сталин в декабре родился, – не выдержал я. – А у меня мать родилась в апреле и мы всегда празднуем.

– А еще? – безнадежно, как лиса на виноград, уставилась на нас учительница.

– Пасха? – предположил кто-то.

– Напрягитесь же, дети. Космос…

– Гагарин! День космонавтики! – обрадовался Андрюха, раздуваясь от гордости.

– Ух ты, наконец! – обрадовалась Ирина Сергеевна. – Дети, а кто знает, что такое космос?

– Это такая пустота, из которой такие камни – метеориты падают, – сказал я.

– Как из пустоты могут камни падать? – возразил Андрюха.

– От планет куски, – попытался доказать я.

– Да брешешь ты все! – не верил Андрюха.

– Дети, дети, спокойнее. Виталий прав.

– Ирина Сергеевна, вы про военщину? – уточнил я.

– Нет, я про метеориты! Действительно, в космосе есть планеты.

– И Гагарин? – спросил кто-то из младших детей.

– Нет, Гагарин вернулся, но вы молодцы, дети, – тоном жизнерадостной идиотки похвалила учительница. – Теперь, в честь этого торжественного события…

– Праздника? – уточнил Андрюха.

– Да, в честь торжественного праздника, мы проведем мероприятие.

– Какое? – заинтересовалась Танька Фомячева.

– Наша планета из космоса кажется такой беззащитной, и мы сделаем ее чище! У нас страна трудящихся и мы с вами, дети, тоже должны трудиться. Мы проведем субботник!

– Сегодня пятница? – не понял я.

– Да, сегодня торжественная пятница и мы отметим ее субботником в честь дня космонавтики и мира во всем мире!

– И против израильской военщины? – опять переспросил я, представляя, с какой гордостью вечером заявлю родителям, что мы боролись с израильской военщиной.

– Андреев, не мешай нам праздновать! – ответила Сергеевна, вполголоса добавив: – Достал уже этот еврейчик! Так дети, выходим из школы и убираем территорию, прилегающую к конторе и детскому саду, – командовала она, – о граблях я побеспокоилась.

– Пускай перед садиком детсадовские убирают, – начал пререкаться Андрей. – Чего мы должны за них убирать?

– Так, хватит спорить! СССР первая держава, которая в космос вышла, а ты как подкулачник делишься с младшими детьми! – высказала Ирина Сергеевна. – Грабли в руки и вперед, вместе с нормальными детьми радоваться дню космонавтики! А кто считается с младшими, тот не советский школьник, а буржуй какой-то недобитый. Тебе понятно?

– Понятно, – пробубнил друг в ответ.

Мы разобрали стоящие в конторском коридоре под досками почета и позора грабли и гурьбой вывалили на улицу. Обрадованный скворец встретил наше появление особенно прочувствованной трелью. Грачи с берез, росших у столовой, его дружно поддержали. Сергеевна, стоя на крыльце, как Суворов, взмахами рук распределяла фронт праздничных работ.

– Вы туда, вы туда, а Андреев с Родиным за свои дурацкие вопросы будут скрести кусты перед детсадом.

Уныло, как военнопленные, мы исполняли торжественную повинность, вдыхая одуряющий запах от взбудораженной ночным дождем близкой липовой аллеи, распустившей почки, набухшие розовато-зелеными драгоценными камнями.

– Люди в космос летают: Гагарин, Леонов, Терешкова, а мы тут мусор скребем, – плюнул на изумрудно зеленеющую траву Пончик. – Нечестно!

– Коммунист не должен бояться самой черной работы – так Ленин сказал, – как мог, утешил я друга. – Будем скрести грязь, учиться, станем коммунистами, а потом и космонавтами.

– Тьфу на тебя! – толкнул меня в куст.

Я не удержался на ногах и упал.

– Родителей вызову! – подбежала, учительница, заметившая со своего наблюдательного поста непорядок. – Что вы за свиньи? Все дети рады, трудятся, а вы, как не знаю кто, как Мальчиши-плохиши! Таких недисциплинированных граждан никогда не возьмут в космонавты!

– Зачем ему в космос, он Лениным будет, – огрызнулся Пончик. – Космонавтов много, а Ленин один, – логично заключил он.

– Андрей, немедленно, слышишь, немедленно помоги подняться товарищу, иначе я за себя не ручаюсь! И прекрати мне тут антисоветскую агитацию, – понизила голос Ирина Сергеевна. – Ведешь себя как единоличник!

Рослый друг протянул мне руку, но я не спешил вставать – лежа в кустах и вдыхая терпкий запах молодой травы, я заметил денежку. Не обращая внимания на протянутую руку помощи, я коршуном выхватил из цепких лап струящегося зеленью куста монету и лишь после этого встал. Отряхиваясь от грязи, незаметно сунул добычу в карман.

– Еще раз и все! – напутствовала Ирина Сергеевна. – Те, кто ставит частнособственнические интересы выше интересов общества, в космос не полетят никогда!

– А как же тогда американцы на Луну полетели? – опять задал я вопрос.

– Это частный случай, не позволяющий судить об общей картине. А ты своим головотяпским непониманием ситуации льешь воду на мельницу мирового империализма и, – сделала паузу и торжественно закончила, – израильской военщины! Понял?

– Понял, – пристыженный выволочкой, я больше не осмелился спорить, опасаясь долгой лекции «о руководящей роли партии и правительства в то время, когда наши космические корабли бороздят просторы…».

– Заруби себе на носу: Советский союз первым полетел в космос и никак иначе! – удовлетворенная победой, она отошла.

– Я бы полетел туда, – глядя на лазурь, увидев которую Грабарь бы удавился от зависти, указал на солнышко Андрей. – На Солнце.

– Там так горячо, что и до нас тепло долетает, сгоришь.

– Тогда на Марс.

– Во, на Марс еще можешь успеть, – сжалился я, – если дисциплинированным будешь, – все-таки не удержался от подначки.

– Да ну тебя! Скреби лучше, а то вон лист остался за тобой.

– А за тобой два листа, – указал я.

Пару часов мы душевно скребли радующуюся весне природу.

К обеду учительница сжалилась и выстроила нас.

– Молодцы дети, все славно потрудились, даже Виталий с Андреем. Сегодня вы получили важный урок – только опираясь на коллектив можно чего-то добиться. И в этом вам помог подвиг простого советского парня Юрия Алексеевича Гагарина, который на детище Сергея Павловича Королева первым на нашей планете полетел в космос! Без помощи товарищей и партии он был бы простым безвестным лейтенантом, а так покорил своей улыбкой весь мир! Ура, дети!!!

– Ура!!! – закричали мы, и грачи испуганно шарахнулись с берез.

– Космос полон манящих и непознанных тайн и дисциплина откроет вам путь! Не следует забывать, что наша страна не только впервые в мире запустила в космос человека, но и отправила туда женщину! Ура!!!

– Ура!!! – опять проорали мы.

– Влад, о чем это говорит?

– Что женщина тоже человек? – не понял я.

– Это говорит о том, что надо не умничать как обезьяна, а слушать старших! Полет женщины в космос демонстрирует социалистическое равенство! Понятно?

– Понятно, – ответил строй.

– Поставьте инвентарь на место и можете идти по домам, сегодня уроков не будет.

– Спасибо, Ирина Сергеевна, – ответили мы.

– Помните, только дисциплинированные дети станут космонавтами и полетят к другим мирам, – напоследок напутствовала она.

– Пошли ко мне, – предложил я Андрею. – Котят наших посмотришь.

– Пошли. А интересно, на девятое мая училка нас заставит окопы рыть?

– Я откуда знаю? Смотри, что нашел, – похвастался я. – Пятнадцать копеек.

– 53-го года, – Андрюха с интересом осмотрел мою находку. – Повезло тебе. Старые монеты в цене. Поменяемся на что-нибудь?

– Нет, – хотя меняться после прочтения «Тома Сойера» я очень любил, но отдавать редкую денежку было жалко. – Начну коллекцию собирать.

– Если передумаешь, то скажи.

Придя домой, мы увидели отца, важно, как вожак макак, сидящего за столом в прихожей и плотно закусывающего. Перед ним стояла ополовиненная бутылка водки и лежала доска с порезанным салом, чесноком и луком.

– Привет, пионеры! Чего так рано? – весело осклабившись зубастой акульей пастью, спросил он.

– Так праздник же сегодня, – отрапортовал я. – День космонавтики.

– Молодцы. И как отметили?

– Провели субботник.

– И все?

– Боролись с израильской военщиной.

– Это похвально, как говорится, сын достойный своего достойного отца.

– Еще я монету нашел, – ободренный похвалой, признался я, протягивая ее отцу.

– Монета это хорошо. Это даже, можно сказать, чудесно, – осмотрел находку. – У меня тоже была когда-то монета, так матерые филателисты ходили ко мне по ночам. И космонавтика это хорошо. Меня чуть в космонавты не взяли, но потом передумали, а так бы быть тебе сыном космонавта, – потрепал меня по волосам.

– Ты бы как Гагарин был? – уточнил я.

– Может даже лучше. Я же Гагарина видел, вот как вас, – глядя в наши наливающиеся неприкрытым восхищением глаза, соловьем заливался отец.

– Правда? – спросил я.

– Юру Гагарина? – уточнил Андрюха.

– Конечно, Юрку Гагарина. Других же не было, – кивнул головой и по-ленински монументально задрал руку. – Простой такой парень, вроде меня, ну, может, чуть попроще... Уму непостижимо, как благодаря руководящей роли партии и лично Никите Сергеевичу Хрущеву простой русский парень попал, как говорится, не на Колыму или за Можай, а на околоземную орбиту, – склонив голову, как сыч, посмотрел на нас.

Терзаемый шустрым червячком сомнения, приползшим на смену бесу, я начал лихорадочно вычислять. Отец 1957 года рождения, а Гагарин погиб году в 68-69-м где-то.

– А когда ты его видел? – наконец не выдержал я.

– Нас, школьников, в Москву возили и на Красной площади мы его встретили, – вздохнул родитель, наполнив еще рюмку. – Земля ему пухом! – водка провалилась в бездонное горло.

– А еще кого вы видели? – Пончик не сводил с него восхищенного взгляда.

– Еще? – задумался отец, взгляд его блуждал по сторонам как экспедиция Амундсена. – Еще? – налил в рюмку, махом выпил. – Еще? – взгляд зацепился за книжный шкаф, сквозь дверь выглядывающий из моей комнаты. – Аркадия Гайдара я видел!!!

– Ух ты! – восхищенно вскликнул Андрей. – Живого Гайдара?

– Да вот как тебя, – небрежно взмахнул рукой отец, – Прямо вот так стоял передо мной, смеялся, даже книжку мне подарил. Вон там, в шкафу стоит, – узловатый палец указал нужное направление. – Можешь взять почитать, очень интересно – про штаны из «чертовой кожи», вроде как Коля наш сейчас носит.

– А Горбачева вы видели? – преданно как щенок глядя в глаза, спросил Пончик, вспомнив горячо обсуждаемого деревенскими мужиками генсека и его «сухой закон».

– Горбачева? – отец задумался, пустив морщины по обширному лбу. – Горбачева пока что нет, но думаю, что увижу. Ладно, пойду на работу, а вас с праздником, щеглята, – с сожалением посмотрел на опустевшую бутылку и встал с табуретки. – Без партии вам не бывать орлами. Учитесь хорошо, дикобразы, и скоро станете космонавтами. Или комбайнерами – передовиками.

– Нет, мы лучше космонавтами, – вежливо отозвался я.

Андрюха согласно закивал.

– Зря, – не согласился отец. – Коммунистическая партия в моем лице вполне бы сделала из вас победителей социалистического соревнования с вручением переходящих красных вымпелов и радиоприемников «Ленинград-002». Ну, пока подумайте, время у вас есть, – ворча гордо, как насытившийся булкой голубь, закрывая за собой дверь на веранду, напутствовал он.

– Какой у тебя батя! – с восхищением и завистью сказал мне Андрюха. – Мне бы такого! И Гайдар книжку подарил, и Гагарина видел, и чуть в космос не полетел!

– Угу, – согласился я, точно помня из предисловия к «подаренной» книге, что автор погиб в первые дни Великой отечественной войны. – Самое место ему в космосе…

– Забавно, – оценил Володя. – Я бы до такого не додумался.

– И что самое главное, он сам искренне верил во все свои выдумки. То рассказывал, как в Афгане воевал; то, что был секретным космонавтом; то, что выиграл в Париже на выставке медаль за успехи в куроводстве. Или когда ему в Покровке повариха зуб выбила за то, что черный перец в столовой воровал, так он же всем рассказывал, что зуб выбили, когда помогал КГБ обезвреживать банду контрабандистов.

– Может он просто того? Псих? – лейтенант посмотрел на следователя. – Что думаете?

– Не знаю, Володя, я не психиатр, чтобы определять ясность рассудка Андреева-старшего.

– А с Екатериной Егоровной что не так?

– За ней тоже с детства заметил странности. Когда мы жили в Покровке, то, квартира была на втором этаже, балкон незастекленный. Однажды в воскресенье мать нашла на балконе гнездо с пищащими птенцами.

– Вить, а Вить, – сказала отцу, жующему на кухне, – у нас птенцы.

– У нас не птенцы, а спиногрызы, – отец зло посмотрел на меня. Я стоял на табуретке, ожидая, пока ему захочется послушать стишок. – Чего в рот заглядываешь? Это некультурно.

– Можно мне, – сглотнул слюну, видя, как челюсти отца безжалостно перемалывают бутерброд с салом.

– Чего тебе?

– Сало…

– По сусалам! Губа не дура, – почесал левой рукой ухо. – Я в твоем возрасте на лебеде и сныти жил, а тебе сало подавай.

– Не давай ребенку сала, – вошла мать, – руки будут жирные, шторы испачкает.

– Ну и пусть пачкает.

– Не тебе стирать!

– Видал, – подмигнул, – мамка не разрешает. Так бы я тебе дал, но мамку надо слушаться.

– Там птенцы, – снова начала мать.

– Где?

– На балконе.

– Большие?

– Нет, мелкие еще. Пищат так смешно, – улыбнулась мать.

– Жалко, – доел бутерброд и принялся делать следующий. – Можно было бы «цыплят табака» зажарить.

– Вить, тебе бы только пожрать! Голубь – птица божия. Его есть нельзя.

– Опять начались бабкины сказки, – недовольно поморщился. – Кать, я кандидат в члены партии, атеист, а ты про бога плетешь. Нет его!

– Хорошо, пусть нет, – боязливо перекрестилась, – но все равно, голубей есть нельзя.

– Почему?

– Голубь – птица мира.

– Сама ты птица мира. На голодный желудок никакого мира не будет, – начал жевать. – Война войной, а обед по расписанию.

– Я их оставлю?

– Оставляй, подрастут – посмотрим, на что они сгодятся.

Мать хлопотала над птенцами едва ли не больше, чем над новорожденным Колей, но выжила только одна голубка, которую мать прозвала Гулей. За лето Гуля окрепла и оперилась. Сидела на руках матери, важно ходила по квартире, гадила отцу в обувь. Никуда не улетала, следила с балкона за улицей.

– Вить, мы так можем голубей развести, продавать будем, – мать нежно гладила Гулю. – Разбогатеем.

– Как же, разбогатеем, – бурчал отец, вытряхивая с балкона помет из туфлей, – держи карман шире. Скорее в навозе утонем.

– Когда птичка обгадит, это к богатству.

– Тьфу ты, – плевался вниз, – опять бабкины сказки. Чему ты детей учишь?

– Учу ухаживать за животными, природу любить.

– Этих уродов, – погладил испачканной пометом ладонью меня по волосам, – только природу любить и учить.

Голубка крепла, наливалась. Часто сидела у меня на плече, смеша отца.

– Пиастры, пиастры, – непонятно кричал он. – Ха-ха-ха! подойди ближе.

Я подходил.

– Как курица прямо, – брал за клюв и качал, – натурально. – Гладил по перышкам, прощупывая грудку. – Как говорится, в строгом соответствии с законами диалектики, количество переходит в качество. Учись, карандух, – гладил меня по голове, вытирая пальцы о волосы. – Сегодня курица летает, а завтра жаришь ты ее.

– Гулю нельзя жарить, она хорошая.

– Шучу я, – зверски улыбался, – не боись. На безрыбье и курица птица.

В конце лета отца отправили руководить совхозом в Карловку и мы остались вчетвером: я, Коля, мать и Гуля.

– Скоро в другую деревню переедем, – говорила по вечерам мать, стоя на балконе и гладя птицу, – там лучше будет.

– Почему лучше?

– Потому, – вздохнула, – что тут мы лишь семья помощника агронома, а там будем семьей директора, а это две большие разницы. Разбогатеем, – улыбалась мечтательно, а голубка курлыкала в ответ, – Гуля нам богатство принесет. Не зря на Витьку гадила.

В конце осени позвонил отец и велел паковать вещи.

– Дождались! – ликовала мать. – Наконец-то! Скоро уедем из этой постылой деревни! Ура! – скакала по комнате с Колей на руках.

Утром на балконе застала соседского кота, жрущего Гулю.

– Гулю съели! – всплеснула руками. – Ты чего спишь, падла? – напустилась на меня.

– А что я?

– Ты должен был за хозяйством следить! – тяжелая рука матери сшибла меня с ног.

Я заплакал.

– Хнычь теперь, не хнычь – толку нет, – рассматривала истерзанное тельце. – Сгубили Гульку, – горько заплакала. – Вся жизнь теперь наперекосяк пойдет, – всхлипывала. – А ты спал, как тюфяк! Такой же лежень, как и батя твой!

Отрыдав, положила Гулю в морозилку:

– Похороним в Карловке, – достала кусочек сосиски. – На, и подмани эту скотину рыжую! Только по тихому, что бы никто не видел.

Мне было жалко дружелюбного кота, но ослушаться матери я не посмел. Дождался на лестнице и поймал доброго соседского Ваську.

– Пожалеешь, – прошипела мать, выхватывая у меня из рук Ваську и запихивая в посылочный ящик. – Подушку неси, – велела мне.

Я принес подушку, она положила ее на ящик.

– Это чтобы не орал.

– А с ним ничего не будет?

– Эта падла подождет… – потерла руки, – еще не вечер. Вот завтра как погрузим вещи, так и разберемся…

– А что ты хочешь с ним сделать? – подозревая недоброе, спросил я.

– Узнаешь.

И я узнал, сквозь слезы глядя из окна отъезжающего грузовика, загруженного нехитрыми пожитками, на раскачиваемое ноябрьским ветром рыжее тельце, которое словно поздний лист свисало с балкона на обрезке бельевой веревки.

– Да, после такого оживший мертвец уже не кажется таким странным делом, – Володя сплюнул. – Что за жизнь у тебя была.

– Ну, – Виталий развел руками, – так вот получилось. Я не виноват.

– Никто и не говорит, что виноват.

– Возникает ощущение, – задумчиво сказал Андрей Иванович, – что ваша семья в Карловке вовсе не случайно оказалась.

– Не знаю. Бате место предложили, вот мы и переехали.

– Место директора, – сказал Володя, – и это при том, что у него брат сидел.

– Странно, конечно, – следователь почесал щеку. – Да и сам факт: из помощников агронома сразу в директора – впечатляет.

– «Мохнатая» рука в обкоме?

– Не знаю, да теперь это уже не существенно. Теперь мы имеем то, что имеем: какой-то змеиный узел, а не деревня.

Все замолчали, размышляя.

– Интересно, он так и должен гореть? – спросил Виталий.

– Не знаю, я раньше их не сжигал, но могу сказать, что характер горения отличается от характера горения человеческого трупа.

– А трупы сжигали? – спросил лейтенант.

Следователь промолчал.

– Заметили, а ведь жженым мясом эта тварь не воняет, только болотом припахивает, как старый сом, – вставил свою лепту Виталий.

– Сома старого есть нельзя, – сказал лейтенант. – Их чертовыми конями не зря зовут.

– Бабушка сказки про упырей рассказывала, а тут…

– А тут как в сказке, – подхватил лейтенант, – чем дальше, тем страшнее.

– Скоро совсем светать начнет, – Виталий посмотрел на небо в просвете деревьев. – Думаю, через пару часов надо выдвигаться в сторону Давыдичей.

Мимо, заставив вздрогнуть, бесшумно пролетела широкая тень. Села на ветку, в зыбком свете раннего утра оказавшись крупной совой белого цвета с темными поперечными пестринами. Широко распахнув ярко-желтые блюдца глаз, сердито уставилась на людей.

– Так и заикой стать недолго, – Володя опустил наган. – Или сердечко прихватит.

– Странно, – следователь смотрел на птицу, – на полярную сову похожа. Откуда она здесь?

– Может это на рассвете кажется, что она такого цвета? – предположил Виталий. – А так обычная?

– Ка-ка-ка-ка, – сказала сова и громко свистнула.

Упырь вспыхнул ярким фиолетовым пламенем и рассыпался всполохом искр, ослепив людей. Когда зрение вернулось в норму, совы на ветке уже не было. Резко запахло жженым машинным маслом.

– Запах откуда? – заозирался Володя. – Это нормально для сожжённых упырей?

– Знаете, – тихо сказал Андрей Иванович, – читал я в одной папке под грифом «Соверешнно секретно» о такой вещи, но это было в Америке…

– Значит, к нам вместе с перестройкой с гнилого Запада пришло, – уверенно сказал лейтенант. – Раньше всего этого не было, а как рынок объявили, так началась вакханалия разной нечисти заморской.

– Володя, ты прямо как Гоголь рассуждаешь.

– Я не знаю, что там Гоголь, а только союз зря развалили. Хлебнем мы еще горюшка с этой свободой и демократией, помяните мои слова.

– Все что ни делается – все к лучшему.

–В этом лучшем из миров, – дополнил Виталий. – С разными людьми в больнице общался, – пояснил на изумленный взгляд следователя.

– Тебе на пользу пошла больница, – с сомнением сказал Андрей Иванович, вспомнив, как Виталий пытал врача, которого язык не поворачивается назвать врачом.

– То, что не убивает меня, то делает меня сильнее, – отозвался Виталий. – Скажите, Андрей Иванович, а вам не кажется, что странности вокруг Карловки разрастаются, как раковая опухоль?

– Ты так думаешь?

– Забыли кладбище? Я раньше ни о чем подобном в Афоньевке не слышал. Да и про упырей в наших местах тоже не особо. Может то, что прячется в Карловских лесах, разрастается?

– За это время так расширилась зона странности? Все может быть, удивляться тут нельзя ничему. Сюда бы хорошо команду ученых из Академии наук да группу спецназа им в помощь. Но, увы, – развел руками, – в нынешней стране не до этого. Придется самим, по мере сил и возможностей.

– А может и Союз из-за этого распался? – смущенно сказал лейтенант.

– Из-за чего? – не понял Виталий.

– Ну, что опухоль эта в Карловке разрастается.

– Да ты совсем того, что ли?

– Знаешь, Виталий, – сказал Андрей Иванович, – я бы не стал эту гипотезу, какой бы невероятной она не казалась, сбрасывать со счетов.

***

Коля Андреев прошел мимо дома по проселку к перекрестку. На перекрестке свернул влево, обошел по посадке крайнюю улицу и по полю, на котором когда-то нашли бомбу, подобрался ко двору токаря. Собака лениво тявкнула в конуре – замер. Никого. Все спят. Зашел в калитку, шмыгнул к белокирпичному сараю. Достал связку ключей и начал подбирать подходящий. Замок открылся на двенадцатом ключе. Сунул ключи и замок в карман. Достал пластмассовый пузырек с длинным носиком – смазал машинным маслом дверные петли. Собака вновь тявкнула – замер. Дверь открылась «без шума и пыли». Как хорь нырнул в темное нутро сарая.

Справа в плечо ткнулась большая рогатая голова – корова. Начал ощупывать дощатую перегородку. Вот и дверь. Приоткрыл. Куры сонно заквохтали. Не то. Закрыл. Следующая дверь встретила блеянием. Овцы. Закрыл. А вот и знакомый запах – явно свинарник. Зашел в хлев и начал искать по полу спящих поросят. Раздался пронзительный визг – Коля наступил на поросенка. Нервы поросенка не выдержали и он кинулся наутек, оглушительно визжа. Коля рванул следом, споткнулся об другого поросенка и упал. Вскочил, пулей вылетел во двор. В доме уже зажегся свет в окнах, собака захлебывалась истошным лаем.

Поросенок сломя голову, проскочил в калитку. Коля повернул влево и кинулся бежать вдоль околицы, надеясь запутать преследователей. Лай подхватили другие собаки, деревня просыпалась. Хлопали двери, вспыхивали окна, скрипели калитки. Добежав до конца улицы, перебежал на соседнюю и по ней пошел в сторону дома, пытаясь отдышаться.

Из темноты вылетел УАЗ, ослепив ночь внезапно вспыхнувшими фарами.

– Мы им сейчас раздерем, как хуту тутси! – кричал сидящий на пассажирском сиденье директор. – Зигзаг, гони! Теперь они в наших руках.

УАЗ болидом летел по улице. Путь до околицы оказался невероятно коротким.

– Налево, – командовал Андреев. – Явно к дороге будут пробираться.

В свете фар, будто пойманный заяц, на асфальте мелькнула телега.

– Вот они! Это Орешниковы! – от крика директора у Лобана заложило уши. – Ату их!

Машина прыгнула вперед, словно укушенная оводом лошадь.

– Левее!!! – Виктор Владимирович распахнул дверцу и шандарахнул из ружья в изумленное ночное небо. – Сигналь!

Лобан надавил на клаксон, разорвав истошным гудком ночь.

– Стойте, выродки! Побью к чертям!

Если в деревне еще кто-то до сих пор спал после выстрела и сигнала, то теперь точно проснулся. УАЗ едва не налетел на телегу, директор высыпался на улицу и размахивая ружьем, орал:

– Лежать! Все лежать! Руки вверх! Ноги на ширину плеч!

– Владимирыч, ты-ты-ты-ты чего? – возле телеги скорчились помощники мукомола Пыка и Мыка.

– Лежать, скоты! – Андреев врезал Пыке сапогом в бок. – Где поросята?

– Ка-ка-ка-кие по-по-по-ро-ро-ся-та? – Пыка от страха стал заикаться еще больше.

– Толика токаря поросята.

– Владимирыч, – подал голос Мыка, – мы не при делах. Мы никаких поросят не брали.

– Молчи, свинокрад! От тебя не ожидал.

– Да не брали мы поросят, – слегка пришел в себя Пыка.

– Что вы тогда тут делаете?

– Мы это… – замялся Пыка.

– Не юли!

– Короче, комбикорм Капитану продали…

– Воруете, падлы, – ласково сказал директор и зарядил каждому сапогом под ребра.

– Мы это… Владимирыч… мы поделимся… А поросят мы того… не брали…

– Лежите, лишенцы. Встанете – убью. Зигзаг, отойдем.

Андреев и Лобан отошли к машине.

– Подрыв основ государственного строя, – солидно сказал Виктор Владимирович, – иначе не скажешь. Эти падлы-мукокрады осмелились пойти против меня, представителя государственной власти. Ничего, Зигзаг, они еще за все ответят, – достал платок и звучно высморкался в него. – Скажу тебе по секрету, – понизил голос, – это неуловимые братья Орешниковы.

– Чэ-Пэ, а кто это? – Лобан тоже понизил голос. – Что за братья?

– Это главари банды контрабандистов! – щелкнул зубами, как Серый волк. – Я когда банду раскрыл, с КГБ вместе, то они сбежали и теперь мне мстят. Зловещие персонажи, скажу я тебе. Завод «Красный пролетарий» знаешь? В Москве.

– Ну…

– Там станок нашего токаря сделан. Так вот, братья Орешниковы пробрались в заводоуправление и унесли красную ковровую дорожку.

– Ого, – Лобан уважительно посмотрел на директора. – Но это же Пыка и Мыка, они тут всю жизнь живут.

– Могли маски одеть. Помнишь, как в «Фантомасе»?

– Маски? – Лобан задумался. – Если маски…

– Предлагаю их пристрелить. При попытке к бегству.

– Ты что, Чэ-Пэ? А если это не маски?

– А если маски? – настаивал Виктор Владимирович, давно уже сам поверивший в свою выдумку с братьями Орешниковыми. – Ты предлагаешь отпустить опасных рецидивистов? Пускай и дальше воруют заборы и разбирают крыши?

– Я не предлагаю… я… может, лучше милицию вызвать? Они разберутся? – просительно посмотрел на директора.

– Никакой милиции, – отрезал Андреев. – Хватит наматывать сопли на кулак. Я тут шериф, я сам разберусь!

Вернулся к лежащим. Нагнувшись, ухватил зайца за ухо и стал тянуть, упершись коленом в плечо.

– Ты что, Владимирыч? – Мыка заверещал, как настоящий заяц в когтях коршуна.

– Чего орешь?

– Больно же!

– Не бреши, это маска.

– Ты что, Владимирыч, нет на мне никакой маски!

– Не бреши! – закинул ружье на плечо и ухватил рукой за второе ухо.

– А-а-а! Оторвешь же!

– Ты Мыка, тебе положено длинные уши иметь и с ними мыкаться неприкаянно, – отпустив уши, брезгливо вытер руки об одежду Мыки и, встав, подошел к Пыке.

Пригнувшись, ухватил несчастного за кожу на щеке и начал тянуть вверх.

– Ты в маске!

– Владимирыч, нет у меня маски. Отпусти, все отдадим, что за сено взяли. Больше воровать не будем! Отпусти, Христом богом молю!

– Шлепнуть вас что ли?

– Владимирыч, не убивай! – Пыка вскочил на колени и молитвенно сложил руки. – Сроду больше не украду.

– И я! – Мыка прыжком, которому бы позавидовал настоящий заяц, оказался на коленях рядом с собутыльником. – Век за тебя Бога молить буду.

– Лучше моли коммунистическую партию, – помахал перед лицами коленнопреклоненных стволами ружья. – Вы точно не Орешниковы?

– Отродясь никаких Орешниковых не знал, – всхлипнул Пыка и посмотрел на подельника.

– Даже не слышал про таких, – горячо подтвердил Мыка.

– Ладно, – после тяжелых раздумий, от которых по лицу отца буграми ходили мышцы, вспучиваясь в самых неожиданных местах, сказал директор, – поверю вам условно-досрочно. Но если еще раз…

– Нет, нет, мы не будем, – в один голос закричали помилованные.

– Катитесь отсюда, чтобы ноги вашей здесь не было.

Вернулся к машине, влез, не закрывая дверь.

– Я вспомнил…

– Что?

– Они тут не всю жизнь жили, – Лобан опустил глаза, – они из какой-то Бобровки за полгода до вас приехали. И фамилии какие-то странные, Трапезон и Якобхерсон…

– Зигзаг, думаю, это они, – выпрыгнул и выстрелил сначала в Пыку, потом в Мыку. – Выходи, прикопаешь где-нибудь, я домой сам доеду. Телегу и лошадь можешь забрать.

– А Леня-мукомол как? – глухо спросил Лобан.

– А что Леня?

– Он их может начать искать…

– Не начнет, я к нему сам заеду. Заодно ключи заберу от мукомольни. Ну, действуй, время не ждет, тебе еще могилу копать.

– Я лопату возьму?

– Бери.

+2
90
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...
Сергей Ярчук №1

Другие публикации