Станционный смотритель

Автор:
Ниловъ и сыновья
Станционный смотритель
Аннотация:
Эх, да какой русский не любит весёлой песни и быстрой езды! Эдак возьмёт тебя за душу иная жизнерадостная мелодия и вот уже разгорячённая кровь заиграла в жилах твоих. И думаешь: «А гори всё синим пламенем!». Мчишься обгоняя ветер, испуганных обывателей на кондовых таратайках да важных купчиков на роскошных экипажах. Летит дорога так, что не замечаешь никого вокруг, будто один ты в целом мире, и несёт тебя безудержно в тартарары до первого бетонного ограждения.
Текст:

Если бы вы только могли ощутить то самозабвенное упоение, которое охватывает меня, когда шагаю я по просторным коридорам дворца Союза писателей! Повсюду ослепляющие лучи боготворящих и завистливых взглядов. Почтительный шёпот, порхая игривым ветерком, ласкает слух:

- Смотри, смотри светоч русской словесности. Собственной персоной! Ах, какая душка!
- Вы читали его новый роман — просто гениально! Да в сравнении с ним Достоевский или Толстой пигмеи! А он титан, без пяти минут нобелевский лауреат.
Из-за угла возникает экзальтированная и весьма смазливая поклонница, одна из многих. В её изящных ручках раскрытый томик моих стихов в подарочном издании.
- Заклинаю, маэстро, - она близка к обмороку, - ваш автограф.
Размашисто рисую витееватую подпись золотым «Паркером». Спину сверлит трепетный взор осчастливленной девы, в тайне мечтающей о приватном уроке творческого мастерства. Но не сейчас, может позже.
На мне белоснежная рубашка навыпуск, льняные брюки и лёгкие парусиновые туфли. Непринуждённой танцующей походкой выхожу в май. Ох, уж этот май озорник, гомонящий птичьими трелями и женскими прелестями влекущий!
Приветливо сигналит мой персональный лимузин. Водитель Селифан услужливо распахивает дверцу. Утопаю в неге кожаного кресла.
- Трогай, Селифан, - велю я вальяжно.
Двигатель урчит, как пригревшийся на коленке кот. Мышами по глади столичного автобана шуршат шины.
- Селифан, музыки, - ёрничая ставлю ударение на «ы».
Должно быть, так в старые времена в «Славянском базаре» вопили подгулявшие купцы: «музыки» и швыряли в оркестр мятые банкноты.
Из динамиков непритязательным мотивчиком звучит кларнет в унисон со знаменитым тенором: «When I get older losing my hair many years from now».*
Эх, да какой русский не любит весёлой песни и быстрой езды! Эдак возьмёт тебя за душу иная жизнерадостная мелодия и вот уже разгорячённая кровь заиграла в жилах твоих. И думаешь: «А гори всё синим пламенем!». Мчишься обгоняя ветер, испуганных обывателей на кондовых таратайках да важных купчиков на роскошных экипажах. Летит дорога так, что не замечаешь никого вокруг, будто один ты в целом мире, и несёт тебя безудержно в тартарары до первого бетонного ограждения.
Селифан правит сноровисто. Мягко скользит лимузин, глотая вёрсты, а за окном сливаются в одну вытянутую линию дома, скверы, пешеходы. Тяжелеют мысли, смыкаются веки и затухающим эхом отдаётся: «Give me your answer, fill in a form».

Селифан дремал на облучке. Толкнул его в спину ласково. Всполошился малахольный, взмахнул кнутом:
- А ну, залётны-я!
Дёрнули кони, пустились резвой рысью.
Дорога. До самого горизонта скатертью выстелилась она. Скрипят несмазанные колёса, подпрыгивает тарантас на ухабах, поднимая пыль столбом. Заводит унылую ямщицкую песню хмельной возница. И тошно становится на душе от той песни.
Как грустно, туманно круго-ом,
Тосклив, безотраден мой пу-уть,
А прошлое кажется сно-ом,
Томит наболевшую гру-удь.
- Послушай-ка, певун, - прерываю я селифановы стенания, - где это мы с тобой очутились? Поди, проворонил, да и свернул не туда, мерзавец!
Замечаю, что речь моя чудна стала. Излагаю, будто мелкотравчатый помещик-самодур из стародавних времён.
- А мне почём знать! Нешто не должно было сворачивать, коли дорога повернула, - словно подыгрывая мне, отвечает Селифан, как отвечал бы кучер надоедливому барину.
Горазд Селифан препираться, этого у него не отнять. Посему прекращаю диспут и до рези в глазах всматриваюсь в темнеющую даль. Что там за краем, давящего своей безмерной громадой пространства?
- А тут гляди не гляди, окромя почтового стана, всё одно ничего не углядишь, - бурчит Селифан, будто не впервой заехал он на сей тракт. - Вестимо, глухомань-с.
С удивлением пялюсь на чуть сутулую спину возницы. Затем снова привстаю и вижу, действительно, на поросшем бурьяном пригорке кособочится почтовая станция.
- Лошадок бы сменить не мешало, - канючит Селифан и без лишних слов, не спрашивая моего дозволения, натягивает поводья.

Пока возница распрягал усталых коней, перебрасываясь с дворней сальными остротами, я решил нанести визит на станцию.
Надо сказать, что как снаружи, так и внутри почтовая станция являла собой довольно печальное зрелище. Перекошенный домик с полуразвалившимся крыльцом и ветхой крышей органично вписывался в убогий пейзаж. Скудное убранство комнат, режущий око беспорядок, горшок с засохшим бальзамином, грязь и паутина по углам — всё носило отпечаток неприглядной бедности и беспросветной апатии.
Из-под тряпья, что было навалено на печи, послышался простуженный голос:
- Курьерских не дам! И не просите.
- Да, я собственно не для того зашёл.
С печи свесились босые ноги. Их обладатель — сгорбленный старик в потёртом зелёном сюртуке с удивлением взирал на того, кто не клянчит курьерских.
- Во-первых, правила приличия требуют засвидетельствовать вам моё почтение, - продолжал я. - А во-вторых, хотелось бы справиться в какие палестины меня занесло?
- Станционный смотритель Самсон Вырин, по чину вселенский регистратор, - старик кряхтя слез с печи и подал жилистую руку, - к вашим услугам.
Имя моё и род занятий регистратор выслушал снисходительно, мол, все проезжие давно уж ему знакомы и записаны в казённых бумагах.
Он натянул стоптанные сапоги, валявшиеся неподалёку, и расправил свой сюртук. За приоткрытым окном слышалось как Селифан по своему обыкновению бранится с прислугой.
- Эдакому фетюку не то что курьерских, - говорили ему с насмешкой, - но и водовозной клячи доверять нельзя!
- Что за хамово отродье, - ответствовал нимало не смущаясь Селифан, - ишь разлаялись! Смотритель ваш, как миленький, нам курьерских на блюдечке поднесёт. Барин мой с самим министром культуры на дружеской ноге! Бывало обнимет его и спросит: «Ну что, брат?». — «Да так, брат, - отвечает тот, - так как-то всё не так». Однажды барину даже министерское кресло предлагали. Только не согласился он! Слишком хлопотов много, говорит.
Старик затворил окно и, вздохнув, произнёс:
- Наши палестины известные. Сплошная фантасмагория да и только.
Он потрогал ладонью медный самовар, стоявший на столе в окружении немытых чашек, и спросил:
- Не желаете ли чаю, сударь, покамест самовар не остыл?
Я вежливо отказался, собираясь с мыслями. Вселенский регистратор?! Эк меня угораздило вляпаться.
- И что один вы тут, э-э-э… регистрируете?
Авось, старикан-то малость не в себе, за ним обязательно кто-нибудь здравомыслящий присматривать обязан.
- Как перст, - отвечал Вырин, разбивая мои надежды об адекватном собеседнике. - Была дочь — помощница, да сбежала.
Приходилось где-то читать мне, будто разубеждать умалишённого в его бреде опасно. Потому я, стараясь придать голосу искреннее участие, спросил:
- Куда же, позвольте полюбопытствовать?
- В плерому, - старик утёр непрошеную слезу засаленным рукавом, - с вертопрахом своим.
Вырин наполнил чашку густым чаем и, отхлебнув глоток, проворчал:
- Ох уж мне эти щелкопёры, бумагомараки проклятые! Демиурги бестолковые!
- Так вертопрах тот, что вашу дочь соблазнил — никак сочинитель?
Признаюсь в тот момент шевельнулась во мне гордость за весь писательский цех. Ещё одна славная победа служителя муз над дамским сердцем!
- Поначалу ротмистром он числился, а ныне тоже скверным ремеслом занялся. Что ни день — так новую юдоль плодит. А мне отдувайся! - брюзжал смотритель. - Ведь всякую душу в подорожную внести надобно, всякой собственный жребий назначить. Одной курьерских подать, чтобы ей фьюить — и в дамки, а другой шиш с маслом — пускай пешим порядком до самой смерти плетётся.
Видимо, случай был, как выражаются врачи, совершенно запущенный. Однако, сие прискорбное обстоятельство не отменяло потребность заполучить отдохнувших лошадей и выведать дорогу.
- Что же ваш ротмистр в борзописцы подался? Не сладка что ли ему военная служба? - полюбопытствовал я, желая разговорить и тем задобрить сумасбродного старика.
- Дурной пример, знаете ли, заразителен, - откликнулся Вырин. - Случилось некоему гению сочинить на досуге бытие наше. И меня, и дочь мою Дуню, и этого вот вертопраха ротмистра Минского — всех нас вызвать к жизни силою мысли.
Смотритель оглядел с тоскою своё жилище.
- Гению то лишь игра, а нам трагедия. Представьте каково узнать, что ты всего-навсего чья-то прихоть, чернила на кончике пера! Счастье твоё, даже сама жизнь — фантазия беллетриста! Вот Минский и возжелал, подобно тому гению, в плероме творить, а чтоб не скучать Дуню украл.
- Но с какой стати, я оказался в вашей истории? - вырвалось у меня.
- С такой, что вы, господин литератор, родом из мира, который гусар Минский выдумал. Но, поди, с перепою напутал и вас на перекладных сюда отправил.
- Как прикажите это понимать — напутал?! - закричал я, не в силах выдержать глумления над здравым смыслом.
- Нечего так волноваться. Сейчас оклемается, да и вернёт вас обратно, - улыбаясь, спокойно разглагольствовал Вырин. - Молитесь только, чтобы туда вписал, куда следует, а то у него бывают затмения… Хе-хе!
За окном раскатисто громыхнуло.
- Пробудился, наш пантократор. Слышите как свирепствует? - старик указал кривым пальцем на окно. - Не иначе денщика распекает. Угомонится — поедут с Дуней, Минский отчего-то её теперь Дульцинеей величает, по плероме на ихних щегольских дрожках кататься. После закроется в кабинете. Тут только держись — начнёт куролесить пером по бумаге так, что чертям тошно сделается. Испишет чернильницу — вот и пожалуйте готов целый мир. А то, что творение криво и уродливо выйдет — ему и дела никакого нет, то что мириады ни в чём не повинных существ обречены страдать — ему пустой звук! Малого того, каждый его мир, словно вшами, кишит борзописцами разной масти, так вдобавок любой из них собственную вселенную норовит из пальца высосать. Ну а в тех вселенных ещё щелкопёры заводятся, коим невтерпёж тоже чего-нибудь насочинять и не видно сей беллетристике ни конца ни края!
Распалённый обличительной речью старик размахивал чашкой, проливая остатки чая. Было что-то в его виде комичное и вместе с тем жалкое. Лишь чёрствое сердце не могло тронуть горе маленького никчёмного человечка, хотя и раздутое им до вселенских масштабов. Искренне верил он вздору, порождённому больным воображением. Пожалуй, так твёрдо верим и мы тому, что будто бы в силах постичь как устроено мироздание.
Отворилась дверь, прервав скрипом мои мысли. Ввалился развязно Селифан.
- Барин, как насчёт лошадок? - спросил он меня, покосившись на дряхлого смотрителя. - Пора бы и ехать, покуда дождь не зарядил.
И я, в свою очередь, обратил молящий взор на Самсона Вырина.
- Да разве я, деспот! - воскликнул в сердцах старик. - Курьерскими, сами понимаете, оделить не имею возможности, но уж не обижу.
Смотритель велел закладывать тарантас. Я вышел во двор. Подле тарантаса гоголем прохаживался торжествовавший Селифан, с ухмылкой наблюдая за суетившийся прислугой. Вырин то ли со скуки, то ли, ввиду особого расположения ко мне, явился проводить нас.
- Куда же нам теперь? - спросил я.
- Не всё ли едино, - безучастно ответил старик. - Поезжайте, не мы выбираем дорогу, а дорога выбирает нас.
Селифан ловко взобрался на облучок. Что-то гикнул на своём ямщицком наречии и хлестнул коней. Тарантас качнулся. Заныли несмазанные оси. Завертелись колёса, оставляя след в дорожной пыли. Я обернулся. Сумасшедший старик, застёгнутый на все пуговицы мятого сюртука махал нам вслед.

Птицей летит тарантас, запряжённый проворной ямской тройкой. Сызнова мелькают бесчисленные вёрсты. Опять передо мной сутулая спина возницы в драном зипуне. А в груди его зачинается та самая печальная ямщицкая песнь.
Унылы нескончаемые пустоши, что проносятся мимо. Мрачно свинцовое небо. Вся жизнь в такой момент представляется мне невзрачной пустошью, что высушили злые ветра судьбы. И оттого кажется жизнь столь же беспросветной как грозовое небо.

Капли косого дождя били по грязному стеклу маршрутки. Волглая одежда липла к продрогшему телу. Если бы вы могли только ощутить то отвращение, что испытываю я, когда приходится трястись мне в наших маршрутках! Повсюду пустые скучающие глаза. Гнетущая тишина иногда прерывается кряхтением или куплетами шансона, которыми отравлен разум любого водителя маршрутки. Отчего-то раздражает напускная вежливость одних пассажиров или нарочитое хамство других. Может быть, оттого, что за их вежливостью и хамством стоит лишь бездумное позёрство равнодушных друг к другу людей. Во время всего пути не покидает почти неодолимое желание побыстрее выбраться из пропахшего бензином и засаленными купюрами полутёмного мирка.
Кто-то сзади несмело тронул моё плечо.
- Передайте за проезд.
Через мгновение, не дождавшись ответа, ткнули кулаком в спину.
- Слышь, ты чё глухой? Деньги передай.
Старушка, что устроилась напротив, испепеляла негодующим взглядом.
- С утра уже нализался, - подытожила она, оставив от меня лишь горстку пепла. - А ещё книжки читает!
Из кармана моей балоньевой куртки предательски торчал томик Пушкина. Я неловко взял протянутую горсть нагретой чужим теплом мелочи и вручил её водителю. Импозантная девица, сидевшая рядом, брезгливо посмотрев сначала на классика, а уж потом на его читателя ретировалась на свободное кресло.
Тем временем старушка обратила свою излишнюю бдительность на происходившее снаружи.
- Товарищ шофёр, вы не туда повернули, - заверещала она.
- Бабка, сиди пока сидишь, - сердито проворчал водитель. - Я же тебя не учу щи варить. Пробка впереди. Здесь срезать можно.
Во избежание дальнейшей полемики он крутанул на полную ручку громкости радиоприёмника. Обшарпанный салон сотрясли знакомые, но вызвавшие непонятное волнение слова:

«Give me your answer, fill in a form
Mine for evermore
Will you still need me, will you still feed me
When I'm sixty-four?».

Подняв глаза я обнаружил, прикрученную над окном табличку гласившую: «Вас обслуживает водитель: Селифанов Н.В.».
В полном смятении я выскочил из маршрутки, когда та притормозила у ближайшего светофора.
Не судите строго, но на одно мгновение мне померещилось, будто это не моя жизнь! Разве жалкое прозябание заурядного путевого обходчика, которому уже за шестьдесят и есть моя одна единственная жизнь?! И в безнадёжно серый мир с октябрьской слякотью я попал случайно, по ошибке. За какие-то грехи выкинули меня из вечного мая и цветущей молодости. Или всё же прав начальник нашей станции, что любит повторять: «Не мы выбираем дорогу. Дорога выбирает нас»?
Сам не свой от таких мыслей я брёл не разбирая пути. Нахохлившиеся мокрые голуби смотрели мне вслед. Из луж выглядывало хмурое небо. Одной нескончаемой стеной тянулись грязные дома, переломанные заборы и голые скверы. Ноги невольно привели меня туда, куда ходили они уже не один десяток лет.
У подъезда на облезлой скамейке сидела под зонтом моя Дульцинея.
- Папа, я заждалась тебя! Где ты пропадал? - ласково сказала она и обняла меня за плечи.
И знаете, что я подумал тогда: может, дорога, по которой шёл я всю жизнь сделала верный выбор.


* В рассказе использованы фрагменты:
1) Песни «When I’m Sixty-Four (Когда мне будет шестьдесят четыре). Автор — Пол Маккартни.

2) Романса «Ямщик не гони лошадей». Авторы — Яков Фельдман (музыка), Николай фон Риттер (стихи).

+3
137
12:05
+2
Мне понравилось. Интересно thumbsup
14:44
+1
Спасибо!
14:45
+1
Хороший постмодернизм)
15:10 (отредактировано)
+2
Вспомнился Тютчев:

«Нам не дано предугадать,
Как слово наше отзовется, —
И нам сочувствие дается,
Как нам дается благодать...»

Нам не дано предугадать,
судьбы крутые повороты
её падения и взлёты
Нам не дано предугадать.

Нам не дано себя понять,
какими будем через годы,
как не познать каприз природы…
Нам не дано себя понять.

Нам не дано, увы, узнать,
чем наше слово обернётся,
когда последний день прервётся…
Нам не дано, увы, узнать.

Нам не дано вернуть назад
весны прелестное дыханье
и детских лет воспоминанье
нам не дано вернуть назад.

Коль не дано, так будем ждать,
и не грешить, как это было,
чтоб сердце от обид не ныло…
Коль не дано, так будем ждать.

А так ведь хочется узнать..."

Можно использовать хоть в виде эпиграфа, хоть в виде эпитафии.

Ну, и замечание
Птицей летит тарантас, запряжённый проворной ямской тройкой


Тарантас слишком легкая повозка для трех лошадей, разнесут ведь в хлам. Хватит и одной лошадки.
16:15
+1
Насчёт тарантаса. «Рыжий ямщик начал с недовольным видом впрягать в тарантас трех чахлых лошадей.» В.А. Сологуб «Тарантас. Путевые впечатления» (1840). Спасибо за комментарий.
18:13
+1
А, точно. С таратайкой перепутал
19:58 (отредактировано)
Замечательная история! И написано великолепно. thumbsup
Слог понравился!
20:20
+1
Спасибо, Светлана! Мы старались.
Загрузка...
Константин Кузнецов №2