Возле ада

Автор:
agerise
Возле ада
Аннотация:
Части третья и четвёртая
Текст:

3.

«Вот я и дома. Нежданно-негаданно. Господи да что со мной? Я же вырос тут, в этом же коридоре играл, этими же... Отрубленными ручками».

Трясло так, что поскрипывали пружины раскладушки. Ржавое старьё. Ещё когда дядь Валер приезжал, на ней спал, ногами под кухонный стол, чтобы в сортир можно было пройти.

«Я замёрз, наверно. В вагоне отопление шпарило. Колбасит, как при гриппе. Ручки те самые, можно подумать, в кладовке лежали. Почему они не гниют, кстати? Высыхают, сморщиваются, темнеют. Ногти длинные становятся, как будто кисти отрублены у злых маленьких фей, но не гниют, почему?»

Пахло щами.

«У батареи капуста киснет, и тесто дрожжевое поднимается к завтрему. А всё оно кажется, будто плотью мёртвой тянет».

Малявка спать легла, Игнатку домой увели, за дверью остался его световой меч, спиртовка без керосина, кастрюлька игрушечная и в ней настоящие ручки.

«Тесто на пироги с мясом, угадал. Тёть Нина, когда мясную вырезку приносила в пятницу, то всякий раз и ручки новые высыпала на стол, копытца, хвостики: «На те, Ромка, на баловство». Первая игрушка после мячика с полосками. На меня ещё все ругались, что я, как соску, их в рот тяну, вместо неё. Да не очень-то и ругались. Между собой только перебрёхивались, никто не отнимал, господи».

Вчера после обниманий на крыльце, вошёл и офигел: под лестницей племяшка его, Серафимка с Игнатом, соседским пацаном, из обрубков «суп варят». Рядом самокат валяется, надпись на руле «Super», вертикально "STELS", ибо – что за интерес мальчишке кашеварить? Он покрошил врагов в капусту, и теперь наблюдает за несуществующим огнём под кастрюлькой. Важный такой, матёрый такой.

– А! – заверещала изобретательная Серафимка, заглядывая в кастрюльку, и лупя по ней поварёшкой. – Они пытаются собрать из себя мега-бойца!

Пнула варево, суп выплеснулся, ручки разлетелись. Лазерный меч в руках героя рубил с новой силой.

– Глянь, Ромка, племянница-то твоя как подросла!

Он кивнул, и подбородок неожиданно упёрся в костяшки рук, сцепленных под горлом. Что за чёрт.

«Тёть, дядь, баб, дед... Все тут родня на каком-то киселе. Я уж и забыл, кто кому тёть-дядь конкретно. Я, походу, малявке этой».

– Прям невеста.

– В город-то заберёшь после школы, коль надумает там куда поступать? Обзавёлся хоромами царскими?

Отец вмешался:

– Не рано загадываешь? Баба ты неумная, ещё дожить надо.

Постарел отец.

Ночь. За стенкой шепчутся:

– ...к Наташке на могилку отправится, я тебе говорю, затем и приехал...

– ...пс, очень надо ему! Да он мать-то и не помнит, на похоронах не был. Как померла, уж три года прошло. Как жила, так и померла, пьянь такая. Ромка видел-то её в детстве трезвой пару раз. То в больничке лежит с циррозом своим, с гепатитом, то в больничке работает. А что, санитарки всегда требуются. Если б она с каждым приезжим не мутила, так может и на сына бы время нашлось. Всё убежать пыталась. Да кому она там нужна, кому мы все нужны.

– ...с мясокомбината ушла, – поддакнула тёть Люда. – Запила тогда по-чёрному, помнишь? Вместе вы гудели. Я тебе не в упрёк. А затем и с кроличьей фермы ушла. А уж там не в пример платили. И крольчих шкурок завались...

– ...ох, уж да.

– ...как это её угораздило? Уж какую шапку она себе тогда пошила! Полушубок-то какой! И Ромку не надо было ни с кем оставлять. С собой брала, он играл с крольчатами, грузить их помогал в вагоны. Маленький был, а толковый! Сена им клал в ящики.

– ...Ромка-то навряд ли помнит, мал тогда был. И чего ушла?

– ...а чему и удивляться? Ты-то не знаешь, а я знаю, рядом жили. Наташкин дед, Семёныч, он какой охотник заядлый был! И отца, и внуков так воспитывал: и на зверя ходить, и поросят резать, что б всё видели как есть и сами умели, что бы могли, рука не дрогнула. Но Наташка-то – девчонка. И разница по возрасту с ними. Отец зимой тогда Наташке зайца недобитого принёс, подранка... Когда она всё горжеточку, как у соседки просила... На мол, доча, сделай сама, ошкурь, мы выделаем. Тогда с ней первый припадок и случился. В Козлецы её тогда отправили на лето, и вроде как, осенью уже и забыла, да не только зайца, а всё.

– ...прямо-таки, всё!

– ...врать не стану, что вот в голову её заглянула. Только помню, что таблицу умножения мы вместе учили, а в сентябре она ни гу-гу. Ни пятью пять, ни дважды два! Мне мать тогда велела: «Ну, зайди к Нечаевым! Поиграй с Натахой, позанимайся чуток. Не второй раз ей заново в школу идти». А мне по душе не очень, мне бы на речку, на рынок и то веселей. Наташка, она не то, что смурная или дикая стала, а наоборот, прозрачно так смотрит. Ты ей одно говоришь, она соглашается. Наоборот, противоположное тому говоришь, опять соглашается! Не в издёвку, нет. Как с ней и быть? Сама-то больше молчком. И подросла, не изменилась. Чего ты женился-то на ней? Теперь скажи!

– ...может, за то и женился.

«Люда права, как всегда. Хорошо, что отец с ней сошёлся. На кладбище я не собирался, зачем приехал, не знаю».

Прислушался и, как в детстве, звук ада почудился из-под земли. Неопределённый звук, послушный воображению... Булькает-кипит, а то крик чей-то... Огонь потрескивает, будто новый костерок разжигают, а то, как ветер огненный проносится с шумом... И всегда звук поезда...

«Фантазия? Но ведь ад же действительно там. Как забыть? Как тут не пофантазировать немного».

Такое нередко бывает: за мать, да и за отца внука любили две бабки. А друг дружку терпеть не могли! Обе жили не то чтобы в пригороде, но на двух противоположных окраинах. Огороды, речки, каникулы, пирожки... Одной нет уже, вторая древняя совсем. Марь Лексеевна.

– ...ну, если захочет, можно и на кладбище заехать...

– ...как захочет. Проснётся, ты не копошись долго-то, сервиз в сумке, картошки я наварю, перекусили и поехали. Не ближний свет, когда ещё доберёмся. Лексеевна будет рада, хоть повидает его, а то каждый день: «Не прислал ли письма? Что-то, важное, – говорит, – у меня есть сказать для него».

- ...я говорю: «Лексеевна, так сама напиши! По интернету-то я в тот же день перешлю Ромке! Напиши, чтоб приехал. Тебя авось послушает!» Старая, а упрямая как осёл, головой мотает: «Нет, говорит, зачем его звать? Не нужно этого, совсем даже не нужно. Но вот если приедет, Ромка сразу к ней, вишь ли, появиться должен. «Как приедет, пусть разом, перво-наперво ко мне зайдёт!» Чего там важного, а? Повидать охота, вот и вся важность!

– ...эт да, повидает напоследок.

– ...ну, что болтаешь? Ещё нас переживёт. Любите вы, бабы, всех заранее хоронить.

– ...так ей ж без году девяносто! Дай ей, конечно, ещё столько, дай ей бог...

«Опа, у Марь Лексеевны именины. Как я вовремя, как она там. Без году девяносто...»

Утреннее солнце на досках по-деревенски крашеного пола.

Не колбасит, отпустило.

Зевнул во всю пасть:

– Где у вас тут коробку конфет купить?

Из-за стены:

– Проснулся? Утречко доброе! Ничего не надо, всё припасено у нас, честь по чести вручишь!

– Нет надо! Болван, забыл, не подумал вообще.

– Тогда у рынка, на пятый трамвай пересядем, там и купи. Где-где, в Агнищеве сроду ничего не менялось.

Что верно, то верно.

4.

Скатерть клеёнчатая, вытертые углы – деревянная столешница. Забыл уже, что такие потолки бывают, как будто на голове лежит, и балка макушкой чувствуется.

– Чайку и в дорогу! Расскажи чего-нибудь, Ромка, сидишь, молчишь. Он, глядь, зуб какой отцу сделали! Недорого! Я кур забила пяток, а Катерина добавила, – хлопнула отца по рукаву, – покажи.

Отец усмехнулся и мотнул головой.

– Упрямый! Смотри у меня, о, два таких!

Оттянула верхнюю, уже накрашенную помадой губу. Матернулась, виновато стрельнув глазами, словно при малом ребёнке, и принялась обратно помадиться.

Новый резец и клычок выделялись округлой белизной между соседними зубами.

– Металлокерамика... На конус тебе чёт как-то странно их сделали. Кусать ими удобно, тёть Люд?

– Не керамика, Ромка, настоящие! Удобно. Когда отрастают, я подпиливать хожу. Мне-то бесплатно ставили. Добровольцев набирали тогда. Кое-кто испугался, а я пошла и вот при зубах теперь! Отцу бы зрение поправить в их буржуинской клинике. Повлияй, Ромка, а то не поддаётся никак!

– Ваша чудо-клиника колдует и с офтальмологией? Хрусталики тоже не искусственные, настоящие?

– Почём мне знать? Там не только с глазами, со всяким берут, и с давлением, и с травмами. Вон было, под новый год с фейерверка парня увезли, которому глаз выбило! Представляешь, Ромка, был кареглазый, а когда повязку сняли, один глаз голубой!

Отец кивнул:

– Видал его, батарейками торгует на рынке. Торговал, там глазом не обошлось. Он какой-то скрюченный стал, кашлять начал, обратно в клинику забрали.

Вздрогнул:

«Батарейками? Кирюха что ли?»

Кроме как от родни, из Агнищева от него одного сообщения приходили. Как раз мелочёвкой на рынке торговал. В разные школы ходили, у Марь Лексеевны на каникулах сдружились. Парень лип к нему. Дурацкий парень, но добрый. Выдумывал квесты всякие, загонами делился не по-пацански. Всё предлагал серьёзный бизнес замутить.

«Провинциальный фантазёр, ни капитала, ни образования».

Понял, что не обломится ему, притих. А где-то в феврале путаная личка в соцсети пришла, как с пьяных глаз. Не обратил внимания. Отвечать не на что было. «Уматывай». Куда? «Не приезжай». А то собирался? Как от бабы личка, которой сто лет не отвечали, а она – не пиши мне больше! Поржал: «Бизнес предложения иссякли».

Зашли в трамвай, и сразу всплыло, ну, буквально в ту же секунду... Великий азарт, главная игра школьная: чёрта выследить! На земле чёрта увидать!

Жителей ада в городе отродясь не встречали. Днём ли, ночью, им строго заказано наверх подниматься. Так и людям нет хода вниз, по крайней мере, с возвратом. Но малышня, глядя на вывески с чертенятами, рассматривая клейма на сумках, на донышках фарфоровых сервизов с клюквенно кровавой росписью, не могла с этим смириться. Мелкие рассуждали между собой: «Это всё взрослые опять врут! Конечно, по городу черти тоже свободно ходят, как мы. Что черти – не люди что ли?!» На вопрос: «Почему же их не видно?» Ответ был такой: «Видно. Через стекло. Из окна, из автобуса или трамвая».

Подталкиваемый тёть Людой, отец сел к окну. Она, пакетами заложенная, рядом.

– Ромка, вон место у кабины, иди, садись. Долго ехать-то.

– Тёть Люд, постою.

Напротив окна, не оторваться. За каждым прохожим глаза высматривали след копыт, искали верёвку хвоста. Медлительный трамвайный поворот за угол, где уж наверняка... Разминулись с автобусиком, увозящим работяг на загородные стройки... Вне возраста профили мужиков, откинутые головы, прикрытые глаза, опущенные, кемарящие. И вдруг приплюснутое лицо в заднем лобовом стекле.

«Надсмотрщик? С кнутом? Почудилось, руками за оба поручня держится».

Человек за стеклом иногда может уставиться, не моргая, забыв, что и на него смотрят.

«Однако... А из трамвайного в автобусном окне, увидишь чёрта? Они ездят в нашем транспорте? Как считалось?» Этого не вспомнил.

Старые-старые горы окружают Агнищев, покатые чёрные горы. На них он стоит.

Когда трамвай начинал взбираться по холму, они гребнями чёрных волн поднимались над крышами. Когда вниз – пропадали. То выше, то ниже. Горы играли с городом, как тёмные волны, разбиваясь где-то на подступах. Вздымались и опадали. Перехлёстывали волнорез.

«Трамвай железный, явно слышимый, идущий зримым путём – располагающая штука, имхо. Гулкое нутро, деревянные скамьи. Что-то амулетное есть в нём... А?.. По какой такой причине рогатых можно увидать лишь из окна? Ведь как-то и эта загогулина объяснялась. Вспомнил! От начала был уговор между городом и адом: не соприкасаться напрямую. Ни копытом, ни взглядом. Иначе всех до одного черти утащат в ад».

За окном тянулась ровная, непрозрачная ограда. Торговки пластмассовыми цветами. Ворота.

– Остановка «Кладбище», следующая «Рынок».

Тёть Люда что-то шепнула, косясь в окно. Отец исподлобья глянул мимо. Почти.

– Тёть Люда, бать... Не, вы езжайте дальше! Зачем вам со мной выходить. Я отсюда пешком до рынка, там гостинец куплю и приеду.

Отец кивнул:

– Сам-то найдёшь? Дальняя она по левой аллее, последняя. Там за ней не хоронили никого.

Вышел из трамвая под ветер, под голый утренний холод. Между холмов кладбище, вечно сквозит.

Уже не последняя, вон яму роют.

Фотография на овальной эмали, какую нашли. Юное лицо девушки, вчера с выпускного. Такой не помнил мать.

«...зачем пришёл? Как не придти, я часть моего народа. А он знатный поминальщик, неисправимый. И на свадьбу забьёт, если что, и на крестины с именинами, но только не на поминки. Что сказать? Пускай тебе будет лучше там, чем было здесь, – два жёлтых цветка положил и конфету, – леденец тебе в дорогу».

Когда уходил, над свежей ямой группа безутешных родных и близких собачилась, окружив кого-то из кладбищенского начальства. Требовали другой участок. Мужик в костюме тряс головой, игнорировал конверт в пухлой руке бабы и повторял:

– Только здесь! Из столицы приказ, не могу, как хотите, а я не могу! Закапывать умерших от асфиксии только здесь! Или кремация. Нет, не могу, как хотите. Сказал нет, значит, нет.

«От асфиксии, – обернулся, – от ЛА? Чёрт, отец словом не обмолвился, ни так, ни в письме. С другой стороны, какая разница?»

Другие работы автора:
+1
52
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...
Жанна Бочманова №1