Загадка фальтера

Автор:
Андрей Ваон
Загадка фальтера
Аннотация:
Чего это лабуда - в блоге соответствующем пояснение:
http://litclubbs.ru/posts/2467-chto-ja-pisal-chetyre-goda-nazad.html
Текст:

Было примерно так:

В мои уши вонзился дикий ор. Орущим я же и оказался. И сразу я поперхнулся этим несусветным криком. В глазах что-то замутнело, обозначился слабый свет, как водится, в конце туннеля. Стены отеля, да и сама комната исчезли в непонятном тумане. Декорации для дурной мистификации, словом. Ни тяжести, ни лёгкости во членах. Ощущения обыкновенные.

А что же мне так оралось? Ведь уже сразу после мне усмехалось. То ли Рай впереди, то ли сон забористый отворяет свои врата. Да что ж сидеть (парить, стоять, лежать, существовать) – вперёд, как мотылёк на свет.

Туннель какой-то неупругий вокруг, что ли. Я ткнул рукой в сторону: вата сероватая, но невесомая и совсем неосязаемая; пальцы мои, однако, стены поглотили. Руку отдёрнул и продолжил движение, свет приближался.

Но нет - ни ворот, ни Петра, ни лампочки какой-нибудь Ильича тоже нет. Ну, да ладно, глянем. Вышел куда-то наружу.

Идиллическая полянка, газончик, берёзки а ля рус, и всё накрыто крышкой антрацитового неба. Хм… Свет кругом, чернь на небе, и как-то всё согласуется, будто так и было. Ну, да ладно (заклинило на этих ладно, прилипла икота), куда там меня закинуло, что тут? Ступил - трава мясистая, густая. Сразу как-то потянуло к земле, обозначилась тяжесть. Не хотелось сопротивляться, я прилёг, прохладу ощутив голой спиной. Градусов было самое то, что уныло называют комнатной температурой. Лежать было приятно, но ощутимо. Над головой разверзлось глубинная чернота. Будто кино сейчас покажут. Внутри всё подобралось, как в детстве: ждёшь за дверью неясного – страшно или весело, но точно не скучно.

Дальше пробел, плохо запомнилось. Сознание щёлкало сценами. Участие моё в этих сценах сомнительно, скорее, наблюдателем я законным (или окольно пролез), но не действующим героем. Вот вроде и потрогать могу, да проносится всё мимо.

Картина первая.

Ничего. Нет ничего. Ни света, ни движения, ни воздуха, ни атома, ни даже бозон Хиггса не пролетит (вперёд я забежал, ну, да ла…вот, чёрт!). Времени, само собой, тоже нет. Вселенная из точки ещё не вышла. Тьма плотная, хоть вилку втыкай. Вязкая, забористая, поглотила всё кругом. Точнее, ничего не поглотила, так как ничего и нет. Замерло всё до рассвета. Ну, не до рассвета, но ожидание присутствует. Бесконечное тягуче ожидание.

Раз! Всё развернулось, завертелось, разлетелось. Ослепительно, взрывательно вызрело! Вот теперь ощущение мимолётности овладело мной, Вселенная (а это, несомненно, она из точки зародилась) росла и расширялась. Формировались галактики, зажигались звёзды. Некоторые гасли, возникали новые. Вот, получайте картинку.

Знакомые очертания Солнечной системы. Вот тут Меркурий мелким шариком, вот Венера облачная, краснел Марс. Более дальние тоже тут. Сатурн вращал кольцами, Юпитер поражал громадой. Все крутились, заворачивались вокруг Светила. Ласково оно грело лишь уже поголубевшую Землю. Наполнилась, видимо, органическими и не очень соединениями, обретала постепенно жизнь. Тут у меня зачесалась лопатка – наверное, травинка сухая попалась – я так понял, акт первый окончен. Дальше разглядывал Землю во всей первобытно красе.

Картина вторая.

На Земле ещё местами булькало, Пангея на глазах расползалась на Лавразию и Гондвану. Щёлку пошире открыли мне на животный мир. Мелькали динозавры, кто-то ещё. Просто эти неуклюжие громадины отпечатывались наиболее ярко. Их курочило, они менялись, вымирались, сменялись другими. Мощь Вселенной показывала свой норов.

Тут я чихнул – дело шло к Зарождению Человека. Ох, как не понравится сие моей скептической части души (да и теологической тоже не понравится). Но Бога мне не показывали, всё научная картина рисовалась. Ага, вот и оно – Появление. Непонятные, большие обезьяны ковыряли землю то камнями, то деревяшками. Нехитрые движения (хотя заставь меня такую штуковину выстругать – я бы не взялся), обезьяна распрямлялась, укорачивались руки, выпрямлялся лоб. Банальщина, подумалось. Дальше шкуры на чреслах, копья, сборища на стоянках, охота сообща, рукоделие, земледелие, приручение, даже, вон, живопись на полотнах скальных. Драчки, само собой, за место под солнцем, за женщин поурожайнее, за корм золотистый. Очеловичился.

Тут на лежанке моей прежде ласковой стало неуютно, закололо, защекотало под боком. Кино, видать, кончилось. Просветили невежду. И на том спасибо. И стоило так орать.

Я присел. Пейзаж вокруг не менялся, лишь свет немного потускнел. Фильмов больше не показывали, но и позывов что-то делать не появлялось. Да и вообще, непохоже было на то, что меня для того сюда выдернули, чтобы приобщить к Великому. Дали взглянуть, так сказать, в щёлку на Мироздание. Скука смертная.

- Несильно большая тайна, надо сказать, - хмыкнул я вслух. И на тебе, случились сразу какие-то подвижки. Чернь наверху засерела, мутно переползая в светло-голубой, за берёзками засквозил просвет. Апатичное благодушие дало трещину, и засвербило желание поглядеть, разузнать. А что там. Крякнув, сел, разжал с хрустом, потянулся. Берёзки ряды сомкнули плотно, пришлось прошкрябаться. Оцарапался – сразу почувствовал колкость этого Мира (сна, галлюцинации, видения?). Но прорвался сквозь, а там пустота белая теперь для разнообразия. Как-то не слишком наполнено фантазией, подумалось; переливается пустопорожнее, цвета меняет, да картинки для школьников показывает. Пустота всё же была какая-то не особенно пустая, она пучилась и пухла, роняя внутри себя неясные тени, рождая некоторые наполненности. Вдруг царившая доселе тишина, булькнула каплей, звякнула камушком и вот, впустила в себя шумы природные, да идиллические. То птичка затрещит, то ветер зашумит, то ручеек зажурчит, да и зашебуршалось всё вместе. А я воспарил в этой пустоте, не слишком заботясь о том, что ждёт, и где твердь под ногами. И хотя левитация пронзала невесомо весь организм, будто лечу и изнутри тоже, я ощущал напор воздуха и тяжесть земную. Но тут гармония полёта физического и душевного проглотилась, и бухнуло меня вниз. Желудок подскочил, внутренности подобрались, под ложечкой засосало, сердце ухнуло – вся физиология наружу. Я падал незримо, но мощно и со свистом. Падение было безнадёжно, и меня убаюкало; тянуло, притягивало, но куда я падал, было не видно, и не ощущалось. Времени никакого не было, я двигался в это наполненной пустоте, как падают во сне, просыпанием лишь ограничиваясь. Может быть, я орал и было мне страшно, а может, мне было всё равно, и я озирался с улыбкой – всякое лыко тут было се ля ви. Пока не треснуло меня о…

Нет, это была не поверхность, не вода, не газончик липовый, не кровать и не панель. Спикировал, да замер. Вокруг замельтешило, завибрировало. Остров не остров, крепость не крепость, океян ли вокруг шуршал – любую картину земную пристегнуть было можно, а может, они мелькали постоянно, подстать нужному персонажу, да эпизоду. Ах да, забыл сказать, народу кишело – тьма!

Люди мелькали знатные - кто только не показался из известных (это я мало ещё, кого узнал). Ленина видел, да и Напалеон мелькнул, а вон, на Буцефале верном в шапке своей золотой ещё один воеватель, свиты непонятные, орды охотников в шкурах и без, Ньютон с яблоком, Диоген (по бочке и узнал)… тысячи и миллионы перед глазами замелькали, засткрекотал аппарат, перелистывая.

Все были при делах, своих, вполне земных…Стоп!

А не та ли это Марианна Николаевна, что в Берлине комнату мне сдавала, да почила лет …цать назад? Глядит грустно, с половником, варево своё приготовила, ждёт и меня к обеду. Здесь уже стало интереснее, мельтешение замедлилось, я стал узнавать лица поприземлённее. «Ага, сейчас, значит, среди умерших пройдёмся, узнаем, как им тут живётся», - удивительно спокойно подумалось мне.

Тоже мне, картина маслом. Пресно, рулька с капустой, пельмени без сметаны. Не хватает ещё только совсем вульгарного Бога с бородкой, да верхом на курчавом облаке. Но опять подметил в себе мерное такое созерцательное состояние, нету ни злости, ни скуки, ни брезгливости, ни презрения, но и радости нет, ни любопытства, ни зуда, который, было, зашкворчал, да смолк вот. А народ кругом призрачный продолжал кишеть. Одна морда лица примелькалась совсем уж до замыливания. Протёр глаза. В немытом, нечесаном мужике, каком-то обмякшем и кислом, узнал себя! Противность почувствовал, прямо плюнуть захотелось.

- Вот уже и поинтереснее, спасибо, - охнул всё же от эмоций. А мужик этот, ну, который я бесхребетный, маялся, тыкался, не зная, куда себя приложить. Так помер иль нет … И что не помер, а застрял где-то посредь, показало вот что. Народ замешался в однородную кучу, уж и лиц было не различить, круговерть разошлась страшная. А он, то есть я, одной своей харей противной светит, не смешивается. Нависает и глазеет на мешанину эту людскую. А там, будто раков в ведре раскрутили. Только, раз, и остановка. И страсти несусветные показываются. А мы с двойником моим кисельным наблюдаем. Ага, что-то несвершённое (на тот момент - кивнём на отель мышкой возле холма) мне давай показывать, мысль просочилась, возбудив червяка любопытного. Да что там нового, не унимался скептик – войны, да беды, да побрякушки новые… Чего мы там не видывали.

Точно, так и есть: разруха, голод, трупы кругом, народец хилый с оружием. Даже и подробности выяснять не стал. Уэллса все читали, тухлятина она и есть. Зевнул. А этот ротозей пялится, будто и не я вовсе. И вот этот водоворот, совсем даже не страстей, устаканился, задрожал и остановился. И пречудная картина сложилась, будто река сибирская промерзла насквозь. Интерес, наконец, всамделишный во мне голову свою приподнял - я стал разглядывать.

И, да, надо описать состояние моё – я всё же приземлился, почувствовал твердь, и тяжесть в ногах. Закрепился, ощутил тело своё доселе зыбкое очень. А клубок этот (как-то незаметно он уплотнился, уменьшился и скукожился в куколку) притулился на поляне всё той же, с которой я начал вальсировать в этом непрочном мирке. Только теперь было совсем уж гнусно по-земному. А ля рус этот не сквозил теперь, кричал! Будто не в предельную даль меня занесло, а на равнину Русскую. Небо расширилось голубизной, раздаваясь по краям слегка в темь; Солнце шпарило, осколками разбиваясь в негустой листве незыблемых берёзок. Пичуги щебетали, перелистывая свой нехитрый досуг, всякие насекомые шуршали в разных слоях обитаемого пространства, даже какое-то мелкое млекопитающее затесалось.

Но надо же было рассматривать этот клубок – для этого же он раскрутился предо мной. Или не для меня…Но всё равно надо.

Тут я встал в оцепенении. Внезапная догадка вновь подкосило только зачавшееся любопытство. Я только лишь случайный наблюдатель. Только лишь случай зацепил меня в этот кисель, где жужжат насекомые и жрут свои орешки бе́лки. А я-то, грешным делом (двусмысленность прорезалась, а то и трёхсмысленность), самолюбивым наглецом-гордецом подумал о какой-то там избранности.

- Трр, - замотал я головой. Ладно, нужно не мандражировать, а посмотреть, что там и как. А то, как бы не проглядеть свой «сон» в ненужных размышлениях. Так что вернёмся, давайте, к клубку.

Клубок меня будто ждал, такой неприметный раздулся в футбольный мяч с запутанным наполнением, никакого магического искрения, никаких лиц и душ, ничего «необычного». Я как-то подлез, ввернулся, и эффект был получен. Эффект впечатляющий и неожиданный, удар по сердцу, молния для глаз, кусок перчённый для мозга. Даже глупо это каким-то потрясением назвать. Должно быть, я снова заорал. Но где-то там, не в здешних местах, тут же меня придавило и опоясало этими бесконечными связями и объектами. Они были круго́м, сзади и спереди, сверху и даже снизу (я вновь куда-то подлетел), голова тоже разбухла от сонма ниток и верёвочек. Каждый был связан с каждым через кого-то ещё, звенья были все замкнуты хотя бы через одну нить, никто не сидел букой-монахом в отдельности, при каждом же был и образ его. Ага, души, догадался я. Плясали тут же, не отлетали, чтобы не говорили, от хозяев. Голова шла кру́гом, камнем навалились впечатления, но яснее не становилось. Я вновь мотнул своей башкой – проветрил и встряхнул сваленные в кучку мысли. Так, и эти тоже упорядочились. Поближе стали известные персонажи, да события какие-то выкристаллизовались. Что-то такое стало очерчиваться, принимая понятные формы. Как бы обличить это понятие в слова… Я будто погрузился в пучину, узрел отдельных людей во всей их совокупности жития… смерти тоже; видел их от начала до конца, на одной шкале, в любой момент они представляли одно целое. И в то же время перед глазами, какой поворот на их пути, чем был подвигнут, и кто его погнул, путь этот. От того они и переплелись, что одно тянуло за собой другое, то третье; все вместе свели Ленина в могилу, а Наполеона согнали на остров; и вот, Марианна Николаевна варит суп, поэтому Зинка опаздывает на трамвай, а там масло разлилось. Ну, положим, масло это в другом немного месте, но тоже здесь про него видать. Предо мной была шкала длиной в жизнь для каждого, кто существовал, существует и будет существовать на планете Земля (тут я задумался, а нет ли тут пришельцев каких-нибудь… а что вообще за планета Земля, не вся ли Вселенная однородная, не это ли мне здесь инсценируется… Да, лучше и не думать пока, голова раздувается, а мысли сворачиваются в вафельные трубочки). И не сама эта одновременность сущего била ладошкой по щеке для пущего внимания, а то, что двоились (троились, разбегались на четыре, пять…) пути эти неровные, дробились и дрожали. Да, уже обмолвился я про них, обозвав душами, но совсем не потустороннее или что-то отделимо от тел было в них. Это была неотъемлемая часть, такая же, как все эти привязки-ниточки, только чуть менее явственная, чем основная «дорога». Эти наброски карандашные говорили лишь об отсутствии фатализма и окончательной предначертанности каждой души человеческой (здесь уже душа – та, которых Чичиков собирал, а не пошлость метафизическая) – то есть, чуть там какая-то случайность, чуть кто «дёрнет» и всё быстро перересовывается, дрожащая тропинка становится столбовой. И вот как раз на этих альтерах скопилось то любопытное, что захапало моё внимание, заставляя вертеть усталым уже кумполом во всех доступных измерениях.

Некоторые версии судеб известных исторических фигур заставили хихикнуть, в других случая рот разомкнулся широкой «О», там непроизвольно ойкнул, тут ахнул, здесь зажмурился. Пошлость и тут же бьющая наотмашь заковыристость шли рядом, потираясь плечами, «продолжения» были на любой вкус и цвет… Дай, думаю, гляну, как пуля дантесовская мимо пролетела. Ага, нашёл ниточку (еле дрожащую, но соплёй тонюсенькой пришпандоренную к основной стезе Поэта), разглядел поподробнее. А там ещё не один Онегин сокрылся, там такие ого-го и огага! Я зачитался… Времени, стало быть, тут тоже не было – откуда же иначе я торчал над томами этого альтернативного Александра Сергеевича, а птички всё так же полуденно чиркали своим звонкими голосами в тонких ветвях.

Нет, думаю, нужно что-то посерьёзнее (при всём уважении к Пушкину) глянуть. Вот только будущего мне не надо, а то морлоки какие-нибудь, да Синеусовы обложат (кстати, их обоих – художника этого бедолагу и жёнушку видал; про лютики, да фунт стерлингов поверх). Так что, чего вокруг да около, понятно, что понадобилось: куда ни кинь, как бы ни вульгарно это было, куда ни раскинь тут свои путанные мозги (не растерять бы их совсем), этим событием колыхнуло всех, вся разворотило, раскурочило, повернуло и разбомбило.

Что там с этим Принципом Гаврилой (был бы он хорошим мужем?), какой у него альтер? Передвинувшись бочком, покряхтев, размотал Паутину, нашёл нужное место. Ого! Сколько там сплетений, точек узлов, расхождений, дроблений. Куча мала, кладбище судеб целых народов, стран (где-то там, в Будущем, кстати, явно недалёком, судя по шкале, что-то подобное меня уже смущало, тёмное пятно маячило – ну, его, к Бесу, даже и не полезу туда), размазанная цивилизация, раскрошенная на мельчайшие куски, разорванная на лоскуты. Захотелось выть – но сколько уже? Скрепился и поджался я; откопал Сараево.

Ну, конечно, целые кучи дрожаний вокруг, некоторые поустойчивее, другие еле живые. Только что за чёрт?! Та ниточка, что действительна пока была, обозначавшая то самое, что знаю я, знают сотни и тысячи других людей, она же тонкая, как былинка иссохшая! Как же это так? Как получилось, что из сотни вариантов, получился этот, такой жалкий и хилый, который похерил всё и развалил… А казалось, что всё равно угрохали бы Франца Фердинанда. А видишь как оно, цепь случайностей. Ну, раскрутим тогда что тут потолще.

И стал распутывать и разматывать другой сюжетец, Принцип даже в Сараево не был в этот день, да и Млада Босна скорее не существовала, чем чего-то там планировала. И всё мне судьбы людей попадались боснийских, сербских – это и понятно, я ж в тот регион полез географический. И, скажу я вам, не особо радостная эта столбовая дорога оказалась. Не с сербов начали, а поляков многострадальных прижали, украинцев, само собой, топнули попутно. Русские опять же сразу напряглись, шашки оголили – как же братушки, не одни, так другие. Эх…братья-славяне. А босняки, кстати, всё равно под пресс попали, да и остальные… Не то, не то! Хоть и жирным шоссе казалось… Я судорожно, как греческая арфистка или гусляр ещё домонгольский, стал перебирать другие струны-дорожки, выглядывать под лупой глаз своих напряжённых. Копался, раскручивал, законопатился весь потом, как шахтёр вкалывал – без толку всё!

Не здесь война началась, так там, не сегодня, так завтра. Напряжение витало, токи шныряли по нервам, государи друг на друга косились, цыкали зубом и держали за спиной кинжал, банкиры науськивали. Нарыв созрел не в Сараево, он там только прорвался. Тут такая гуща цепочек подводила, что разматывай, до Адама дойдёшь, или кто там с четверенек первый поднялся. Вот только там и можно искоренить. Убивали, убивают и будут убивать, этим вся Паутина сочилась, об этом кричала чуть ли не каждая ниточка-судьба. Снова захотелось подвывать (орастая всё же тут какая-то атмосфера). Да… а я-то думал, что уж зачерствел, да цинизмом покрылся, как коростой, не проймёшь, не пробьёшь. Пришлось всё-таки поскулить, скулы заломило, так завыл.

Куда-то улетучились те качели, замершие в равновесии внутрях, раскачались, не остановишь. Вылез из Паутины, весь какой-то покореженный и поломанный, будто поколачивали, да роняли меня. Упал на газончик, тяжело дышу, в глазах не небо ласково голубое, а серпентарий этот клубящийся. Вскочил, ринулся в сторону, в берёзки, сквозь ветки, проволокой царапающие, через траву, ноги хватающую. Бежал, ровно стрекозёл какой молодой; лёгкие рвало, печень вопила, стреляла насквозь, колено левое заклинило, хромал именно козлом однобоким. Но ковылял, рвался наружу! Нет, не потянул, упал – да там же, где стартанул. Издевательство вышло кругом: и берёзки эти нелепые, и небо, чердаком накрывшее, и газончик этот бесконечный. Упал, руки ноги раскинул, кривым взором в ненавистную бирюзу уткнулся. И клубок этот никуда не делся, весь человеческий блуд, блуждание то есть, наружу… Сами сотворили без всякого Боженьки эту бессмыслицу великую, где негде приткнуть что-то человечное, хоть корчат из себя хозяев. Уже и в Космос свои ручонки ненасытные готовы протянуть, и там чего отграбастать, отгрызть – такое тоже виднелось

И так во мне сердце расходилось, что в ушах зашумело – думаю, чуть ещё добавить волнений и хана придёт, с цветочками в гробик и положат, ежели вывалюсь из этого Рая кривого, водицы рябоватой.

Только никуда я не девался, видать, испивать мне эту чашу и дальше надо до краёв налитую, уже расплескалось кругом, не подберёшь. Вздохнул, сел. Клубок шевелился, переливался, зазывая. А чего я там не видел? Уже и любопытство никакого, одни разочарования. Не видел… Себя не видел! Не видел про себя я ничего. Вот он тот глоток, что завершит мои метания здешние, та капля, которая переполнит и вытолкнет меня наружу или куда там. Пора, я знал это, я понял это наверняка железно и бетонно. Чего там страшней я увижу, кроме судьбы человеческой, ведь и моя там похерилась где-то безутешно. Я подгрёб, шатаясь, влез в эти узелки бесконечные.

А вот же он, на шкале моей – двойник мой медузный, не я, а он болтался, нанизанный на вертикаль эту гнутую моей судьбинушки реализованной и не очень. Уселся, так сказать, поудобнее – думал, интересное кино сейчас погляжу, приготовился к потрясениям, уже жаждал прямо их, так меня это кровоточащая бездна утомила, душу вынула… Вынула! Так вот же отчего он такой безхребетный мается – тут я весь и остался, а он там, там теперь витает, глупости разносит и людишек пугает. Тут его остов остался, я отщепился, да наблюдателем воцарился. Амёбный болтался, я на него поглядывал – да подмигнул мне стервец осоловело, да с озорством – откуда только взялось в аморфном в нём такое.

Более явственно обозначался этот персонаж, мой «представитель» в миру, с момента узлового, когда, похоже, я отправлен был сюда неведомыми до сих пор мне силами. Какое-то незначительное совпадение: девицы эти, решил задачку, погода была приятственная, звезды на небе сошлись, в нужных координатах попался в соответствующее время. Прямо узелок крепкий такой на моей нити. До – какие-то перепутки многочисленные (О! Да я мог избежать той Ольги Сократовны, что нервы мне потрепала, а казалось ведь - неизбежно), но всё сходится к этой точке пресловутой. А вот после – совсем всё неоднозначно. Сеть разухабистая вширь расходится, цепляя многих. Что характерно, где этот стервец лучом фонарика проливает свет отсюдова знаний этих, не весть каких, на другие пути-дорожки – там прямо коллапс случается, нити рвутся, переходят в дрожащую форму, вихляют и пропадают вовсе. Да, думаю, гадёныш-то народ пугает, стращает, будто просвещая, обнажает суть, чем и портит ход вещей. Вон, и Синеусова хотел раскурочить, да чего-то поумерил свой пыл, лишь чуток зайчиком отражения приоткрыл завесу, да того не сильно зацепило; в силу тугоумия ли, зашоренности, или большой влюблённости художника, не знаю, только уберегло. Несколько покривило, конечно, тропинку, но всё же не как того доктора несчастного, не разорвало.

Тусклая, однако, перспектива вырисовывалась – я тут, выходит, застрял смотрящим, а там гуляет остов мой, шугая человеков «открывшейся истиной», секретами, выходит, бытия.

Тут мысль моя витиеватая стрельнула по мне прямёхонько! Ведь где-то тут и предельная моя даль должна быть. То есть, как бы это всё тут и есть, но и мой личный предел, моего сознания. Не может быть тут бесконечным всё, есть столкновение смертельное, надо только дать мысли выпихнуть наружу свою думу (ошибся, сразу скажем, жестоко).

Нужно втолкнуть себя в ту точку, из который Фальтер альтернативный (не слишком ли тавтологично?) вылез; совместиться, слиться обратно, да изжить себя из этой нелепой, с намёками, Вселенной. Захотелось выпить и закусить, плотской любви захотелось, воздуха, в конце концов, вдохнуть настоящего, а не этого рафинированного с нарочитым и мёртвым наполнением. Да как только туда влезть-то, засунуться внутрь, уйти от роли Наблюдателя, стать участником?

Задумался я крепко, до тишины звенящей в опухшей уже голове. Глаза отстранились от мозга и нащупали сами собой до поры незамеченное: небо это надоевшее своим сиянием не было столь гладким и однородным, каким казалось доселе. Напрягши взор, увидел точки чёрные, угри на гладком, казалось, лице. Горох этот перцовый пульсировал и кружил, меняя положения. Я же продолжал пялиться, выискивая подробности. И под этим напряжением моим личным, или ещё по каким причинам (тут же всё по велению палочки какой-то волшебной приходит в движение и меняется) началось сближение. Некоторые из россыпи стали укрупняться, расширились в своих объёмах. Во мне проросло нетерпение – я полез на берёзку. Выбрал наименее хрупкую, захрустел суставами и ветками, стал карабкаться. Пока выполнял хитрые эволюции по подъёму своего не самого тренированного тела, ситуация наверху ещё изменилась и, похоже, уже замерла в своём новом равновесии.

Сказать, что меня вновь поразило, значит, опять орать, потеть и готовиться, а у томился.. – но ведь опять потрясение! И, как я понял, оно было результирующим, квинтэссенция моих мытарств. Раскрылось всё в полной, так сказать, красе небывалой с расщеплением сознания и поглощением души.

Рядом с моим мирком нависали точно такие же! В каждом клубке сидел свой герой, свой грудничок, с вылупленным любопытством, раздирающий сплетения и связи. Каждый мнил себя Наблюдателем, каждый «вершил» судьбы, дёргая за верёвочки с угуканием следя за реакцией.

Только у одних переход случался с рождением, у других со смертью физической, третьих с ментальной, с болезнью, с влюблённостью, с ударом головы, со спасеньем внезапным от смерти. Просто от радости душевной и благодушия, да звёзды так сошлись – как в случае со мной. Не осталось ни черепка от моей исключительности (все тут Фальтеры) – для каждой душонки человеческой нашлась такая отдушина, каждый хребет свой оставлял или тут, или в том, «настоящем» Мире. У каждого случался перелом и переход. Только касания Мира этого и того сопровождались схлопываниями – существуйте и наблюдайте, да только не вмешивайтесь.

Не каждый творец своего Счастия, но каждый смотрит на свое Счастье в упор, только не знает, какую струну дёрнуть.

Другие работы автора:
+1
91
08:56
+1
Ну и зачем всякие разные курсы при этаком таланте)
09:18
Действительно)
Загрузка...
Маргарита Чижова №1