Айзек Азимов. Мемуары. часть 2

Автор:
bellka8
Айзек Азимов. Мемуары. часть 2
Аннотация:
Вашему вниманию предлагается любительский перевод на русский язык книги Айзека Азимова "Мемуары" 1994 года.
первая часть здесь - http://litclubbs.ru/articles/16520-aizek-azimov-memuary-chast-1.html
Текст:

Неудача

Я намеревался поступить в Колумбийский колледж, элитную школу Колумбийского университета. Мой отец не мог позволить себе платить за обучение, но он предложил мне попробовать решить этот вопрос самому. Первое, что нужно было сделать это сходить в учебное заведение. Я отправился на собеседование к соответствующему должностному лицу в Колумбийский университет, в кампус которого я впервые попал 10 апреля 1935 года.

Интервьюер меня не взял. Я знаю почему. Квота Колумбийского колледжа для евреев на следующий год уже была заполнена. Это был мой первый серьёзный опыт с тормозящим эффектом антисемитизма. Однако он был добр и объяснил отказ тем, что я несовершеннолетний. Мне должно было быть шестнадцать, чтобы поступить в Колумбийский колледж.

Мужчина предложил мне поступить в колледж Сет Лоу, ещё один университетский колледж. Я заметил, что это учебное заведение также устанавливало минимальный возраст в шестнадцать лет, но в не элитной школе это не имело значения. Он был расположен в Бруклине, я мог бы проучиться в нём два года, а потом перевестись и оставшиеся два года обучения провести став студентом уже Колумбийского колледжа.

Я согласился. Я едва ли мог сделать что-нибудь ещё.

Отец, однако, остался недоволен. Он был готов пойти на любые неприятности, даже занять денег, чтобы отправить меня в Колумбийский колледж, но не в Сет Лоу. Поэтому я закусил губу и пошёл в городской колледж, в который я тоже подал заявление и который принял меня. Плата за обучение не взималась, но это была своего рода гетто-школа, сильно еврейская, и у выпускников было мало шансов найти достойную работу. Я провёл там три несчастных дня, и единственное, что я помню, - это физический осмотр. Всем остальным поставили штамп WD, но на моем был штамп PD. Спросил я, что это значит. Мне сказали, что WD означает «хорошо развитый». PD соответственно «плохо развитый». Тот факт, что я был на три года моложе всех остальных обследованных, не принимался во внимание. Я почувствовал себя оскорблённым. Но потом пришло письмо из Сет Лоу. На чём я остановился? Отец, вскрыв письмо, позвонил им и объяснил, что я не могу позволить себе платить за обучение. Ему предложили стодолларовую стипендию, и он не смог устоять. Я переключился на Сет Лоу. Позже я получил письмо из городского колледжа. Они просмотрели результаты теста на интеллект, который сдавали студенты, и очень хотели, чтобы я пришёл и обсудил свою карьеру в колледже. Я ответил довольно холодно и сказал, что уже слишком поздно. Я собирался в Колумбийский университет.

Этот инцидент, кстати, привёл к серьёзному спору с отцом.

В России получение письма было таким редким явлением, что любой член семьи, который получил его в свои руки, первым вскрывал письмо. Я был раздосадован, в Соединённых Штатах так не поступают. Письмо, адресованное мне, мог вскрыть только я. Отец был озадачен этой странной исключительностью, но с тех пор моя почта стала частной.

Сет Лоу оказался тоже школой-гетто, наполовину еврейской, наполовину итало-американской. По-видимому, она получила всех неординарных студентов, которые не могли быть втиснуты в квоту Колумбийского колледжа.

Сет Лоу не была успешной школой. После первого курса его закрыли, и нас всех перевели в кампус на Морнингсайд-Хайтс. Всю оставшуюся часть моей учёбы в колледже я сидел в классе Колумбийского колледжа, слушал их лекции, говорил тесты и был отмечен их стандартами. Это сделало меня членом класса? Нет, этого не произошло. Я был классифицирован как обычный студент. Когда пришло время выпускаться, каждый выпускник из класса Колумбийского колледжа получил степень бакалавра искусств, или бакалавра наук, либо профессиональную квалификацию. Я тоже получил степень бакалавра наук, довольно престижную степень. Я думал, что получил её, потому что специализировался на научном предмете, но нет, это был жест доброй воли для второсортного гражданина, как я случайно узнал, и это было ещё одним источником раздражения для меня.

Более того, университет в конечном итоге создал школу общих исследований для расширения университета. В ней учились главным образом те студенты, которые посещали вечерние курсы, потому что им приходилось работать днём. В эту школу они включили различные категории, включая и студентов университета и колледжа. Это означает, что я числюсь выпускником общеобразовательной школы, и любой небрежный биограф сделает вывод, что я ходил в вечернюю школу. Но это не так.

Конечно, в конце концов, Колумбийский университет был доволен моими успехами, чтобы дать мне почётную докторскую степень. И когда руководство Колумбийского колледжа само пригласило меня поговорить с ним, у меня было достаточно влияния, чтобы настаивать на том, что я стану членом класса университета 1939 года.

В 1979 году я присутствовал на встрече выпускников сорокового года. Это было не потому, что я желал этого (я вообще не посещаю встречи выпускников, потому что не люблю погружение в ностальгию), но пришёл на эту встречу, чтобы покрасоваться, так сказать. Я не знал никого из тех, кто присутствовал на встрече выпускников, но они все знали обо мне, не думаю, что кто-то из них помнил меня как одноклассника.

Во многих отношениях моя учёба в колледже была провалом, возможно, даже хуже, чем в средней школе. Это также привело к дальнейшему снижению моего академического опыта. В начальной и средней школе я был умным ребёнком. В школе я был одним из самых умных детей. В колледже я был просто умным ребёнком без особых отличий.

Самый большой кризис произошёл в конце моего обучения в колледже.

До тех пор, пока я учился в начальной школе, средней школе и колледже, я был учащимся, который живёт дома, работает с семьёй в кондитерской, все было привычно и спокойно.

Однако шли годы, приближался выпускной вечер в колледже, предстояло получить степень бакалавра, и мне следовало найти работу. Выпускной должен был состояться в 1939 году. Мне должно было исполниться девятнадцать, а работу всё ещё было трудно найти.

Более того, некоторые виды работ были для меня закрыты, несмотря ни на что. У меня не было ни малейшего шанса получить ту работу, на которую евреи автоматически не допускались,— работу, которая ставила бы человека на лестницу продвижения к наиболее престижным и прибыльным должностям. Но я не буду ссылаться на антисемитизм. Даже если бы я не был евреем, но оставался самим собой, я не подходил бы под это определение. Я не выглядел хорошо, я был неуклюжий, покрытый прыщами, у меня была легко вызываемая улыбка, которая, я думаю, придавала глупое выражение моему лицу, и, в довершение всего, я не умел находить общий язык с людьми. Я не мог представить, что кто-то захочет взять меня на работу.

Единственным решением было остаться в колледже и, если возможно, получить дополнительную квалификацию для работы, с которой я смогу трудиться самостоятельно. По странному стечению обстоятельств я уже достиг этой цели, сам того не зная. В младших и старших классах колледжа я продал свои первые два или три рассказа и стал профессиональным писателем.

Однако я не мог себе представить, что смогу сделать со своими рассказами что-то большее, чем заработать несколько долларов на булавки. Мысль о писательстве как о карьере, к тому же хорошо оплачиваемой, пришла бы в голову только страдающему манией величия, а я, при всей моей самоуверенности, не страдал ею.

Рабочие места, открытые для евреев, и обещающие социальный престиж и хорошую жизнь, были профессиями в следующих сферах: врач, дантист, юрист, бухгалтер и так далее. Конечно, лучше быть врачом. Очень многие нью-йоркские врачи были евреями, и это был верный способ для еврея преуспеть в обществе, которое было умеренно антисемитским.

Случилось так, что мой отец долгое время предполагал это. Как только я закончу колледж, рассуждал он, я, естественно, поступлю в медицинскую школу и стану врачом. Поскольку мне никогда не приходило в голову не соглашаться с отцом в подобных вопросах, я, естественно, тоже так считал.

Однако время шло, и в моём сознании начали появляться сомнения. Во-первых, откуда взять деньги? Я не мог позволить себе платить за обучение, книги и оборудование. Я окончил колледж по самой ничтожной случайности, с помощью летней работы, продажи нескольких рассказов, очень маленьких стипендий и наскребания всех доступных семейных денег. Не было ничего лишнего. Медицинская школа будет намного дороже. Не было никакого шанса, что я смог бы потянуть её.

Хуже того, в 1938 году у моего отца развилась стенокардия, и возник серьёзный вопрос - сможет ли он продолжать работать в кондитерской, и не придётся ли мне взять на себя всю полноту власти и отказаться от всякой надежды стать кем-либо, кроме лавочника.

К счастью, мой отец, который в то время весил 220 фунтов (почти 100 кг.), быстро сбросил вес до 160 (72,5 кг.) и оставался таким до конца своей жизни. Он продолжал принимать лекарства и работать в кондитерской, но карьера медика оставалась под вопросом.

Плюс ко всему это был вопрос о том, что я должен покинуть дом. Что, если меня примут в медицинскую школу в Огайо или Неваде?

Дело в том, что я прожил дома всю свою жизнь и покидал Нью-Йорк лишь в редких случаях и на короткое время. Опять-таки, как и в случае с долгими часами, я мог бы восстать против этого, и когда представился бы случай, и мне не нужно было бы больше оставаться дома, я мог бы с величайшей радостью ухватиться за эту возможность, чтобы увидеть мир. Мой брат, Стэнли, отреагировал именно так. Он и его жена путешествуют по всему миру и обожают это занятие. К сожалению или, возможно, к счастью, желание путешествовать никогда не бурлило во мне. Я не хотел уезжать из дома. На самом деле я ужасно боялся покидать дом. Я не мог уснуть, когда думал, что мне, возможно, придётся уехать и быть полностью самостоятельным и заботиться о себе самому. Я не знал, как это делать.

Конечно, по мере того как жизнь шла своим чередом, я был вынужден покинуть дом и жить самостоятельно, взяв на себя ответственность за жену и детей. Однако как только я оказывался дома, мне не хотелось никуда уходить оттуда.

Это продолжалось всю мою жизнь, и моё отвращение к путешествиям, моё желание остаться дома, в своей уютной и знакомой обстановке, усиливалось. В настоящее время я живу на Манхэттене и живу здесь уже двадцать лет. Я делаю всё, что в моих силах, чтобы никогда не покидать Манхэттен. Откровенно говоря, я не в восторге от того, что покидаю свою квартиру. Я завидую вымышленному детективу Ниро Вульфу, который практически не покидал своего дома на Западной тридцать пятой улице.

Третья причина была самой простой. Чем больше я думал об этом, тем больше понимал, что не хочу быть врачом, каким бы то ни было врачом. Я не выношу вида крови, меня тошнит при любом упоминании о ранах, мне становится плохо при описании болезней. Я понимаю, что человек может пересилить себя. В колледже, когда я изучал зоологию, я привык к препарированию, но мне не хотелось снова проходить через этот болезненный процесс.

К счастью, проблема медицинской школы была решена за меня самими медицинскими школами, и решение было правильным. Я обратился только в пять медицинских школ в районе Нью-Йорка (поскольку я решил не покидать дом). Две из них, включая колледж врачей и хирургов Колумбийского университета, сразу же отвергли меня, вероятно, потому, что их квота для евреев была заполнена. Три других пригласили меня на собеседование, и, как обычно, я произвёл на интервьюеров неблагоприятное впечатление. Заметьте, это было сделано не нарочно. Я изо всех сил старался быть обаятельным и милым, но этого просто не было во мне, по крайней мере, в то время.

Все пять школ отвергли меня ещё на первом курсе колледжа, а когда на следующий год я снова подал заявление, оно было отвергнуто ещё быстрее.

Это было большим разочарованием для моего отца. Это был первый раз, когда его замечательный сын взялся за что-то, что он считал важным, и потерпел поражение. Мне кажется, он считал, что в какой-то степени это моя вина (а так оно и было), и какое-то время отношения между нами оставались прохладными. Что касается меня, то я испытывал некоторую уязвлённую гордость; иначе я не был бы человеком. Мой лучший друг в колледже, с более низкими оценками, но с гораздо большим опытом социального взаимодействия с людьми, был принят в медицинскую школу, и на короткое время я был поражён болезненным чувством, которое я почти никогда не чувствую — зависть.

Однако я выздоровел, и прошедшие годы только подтвердили моё убеждение, что я никогда бы не поступил в медицинскую школу. Я испытал бы гораздо большее унижение, если бы мне пришлось бросить школу, даже если бы у меня было столько денег, сколько требовалось, просто потому, что у меня не было необходимых способностей и, более того, подходящего темперамента.

Какой это был бы удар! От этого я мог и не оправиться. Я никогда не думаю об этом опасном периоде своей жизни без чувства огромной благодарности к проницательности и уму различных людей, отвечающих за требования к абитуриентам, которые запретили мне поступать в медицинскую школу.

Футуристы

Я стал «фанатом» научной фантастики (сокращённо от «фанатик», я не шучу) к середине 1930-х годов. Под этим я подразумеваю, что не ограничивался только чтением научной фантастики. Я пытался участвовать в этом процессе. Проще всего было писать письма редактору.

Во всех научно-фантастических журналах были колонки с письмами, и читателей поощряли писать. Теперь меня больше всего привлекали «Удивительные истории» («Astounding»). Это началось в 1930 году, когда журнал находился под руководством Clayton Publications. Однако Clayton Publications были вынуждены выйти из бизнеса из-за депрессии после мартовского выпуска 1933 года, тогда журнал был подхвачен Street & Smith Publications, крупнейшим из издателей макулатурных журналов.

Через полгода после его смерти «Astounding» был воскрешён октябрьским номером 1933 года. Под творческим руководством своего нового редактора, Ф. Орлина Тремейна, он быстро стал самым успешным и лучшим из научно-фантастических журналов. Журнал существует и сегодня, хотя и сменил название, но не отказался от научной фантастики. В январе 1990 года журнал отпраздновал своё шестидесятилетие (но болезнь, к моему крайнему разочарованию, помешала мне посетить это мероприятие).

Поразительно, что первое письмо я написал в 1935 году, и оно было напечатано. В нём я просто перечислил истории, которые мне нравились и не нравились, объяснил, почему и попросил печатать более качественные тексты, а не публиковать типичные и банальные истории. В конце концов, журнал наполнили со временем хорошие истории. Однако следует понимать, что это стоило не малых денег и кропотливого труда редакторов.

К 1938 году я писал письма в «Astounding» каждый месяц, и они обычно печатались. Это оказалось более значительным, чем я мог себе представить. Были и другие способы быть фанатом. Отдельные поклонники могли встретиться друг с другом (эту возможность предоставляла колонка «письма», поскольку там публиковались имена и адреса). Если бы фанаты были в пределах досягаемости друг друга, они могли бы встречаться, обсуждать истории, обмениваться журналами и так далее. Это переросло в «фан-клубы». В 1934 году один из журналов изобрёл американскую лигу научной фантастики, и фанаты, присоединившиеся к ней, смогли завести друзей в ещё более широких областях.

Застряв в кондитерской, я ничего не знал о фан-клубах, и мне никогда не приходило в голову вступить в Лигу. Тем не менее, молодой человек, который учился со мной в школе, заметил моё имя на письмах в «Astounding» и прислал мне открытку в 1938 году, приглашая меня на заседания клуба научной фантастики Квинса.

Возможность прийти на заседание чрезвычайно взволновала меня, и я сразу же начал переговоры с родителями. Во-первых, я должен был убедиться, что на время встречи меня не будет в кондитерской. После этого мне пришлось уговорить их дать мне денег на проезд и ещё несколько десятицентовиков на тот случай, если мы решим поесть в клубе, и мне придётся что-нибудь купить.

Могу сказать, что я никогда не получал никаких карманных денег. Я работал в магазине за еду, еду, одежду, образование, и мои родители считали, что этого достаточно, и я тоже. Я слышал о карманных деньгах для детей в кино, на комиксы и так далее, но у меня всегда было смутное чувство, что это романтический отход от реальности.

Конечно, если мне нужны были деньги для какой-то важной цели (проезд в школу, обед или даже что-то легкомысленное вроде кино), мне никогда не отказывали, но я должен был спросить. Только после того, как я начал получать чеки за свои рассказы, я смог открыть свой собственный банковский счёт, но обычно все эти деньги шли на обучение и другие неизбежные школьные расходы и ни на что больше.

Позже мне показалось странным, что, несмотря на то, что отец оставил меня без гроша, он без колебаний разрешил мне пользоваться кассовым аппаратом. Конечно, в кассе записывались все продажи, и если бы я случайно взял четвертак, это было бы заметно, но вполне возможно, что я продал немного конфет или сигарет, а затем «забыл» положить деньги в кассу, а убрал бы их в карман. Однако я был тщательно воспитан, и мне никогда не приходило в голову сделать что-либо подобное, и, очевидно, моему отцу никогда не приходило в голову, что я могу это сделать.

Во всяком случае, я получил разрешение присутствовать на собрании фан-клуба и получил необходимые для этого средства, а 18 сентября 1938 г., я впервые встретился с другими поклонниками научной фантастики. Однако между первым приглашением и второй карточкой с инструкциями, как добраться до места встречи, в клубе «Квинс» произошёл раскол, и небольшая отколовшаяся группа образовала новую фан-организацию. (В конце концов, я понял, что фанаты научной фантастики - сварливая и спорная компания, и что клубы постоянно распадаются на враждебные группировки.)

Мой школьный друг принадлежал к небольшой отколовшейся группе, и, не зная, что я не пойду в Квинс-клуб, я присоединился к ним. Активисты отколовшийся группы считали, что поклонники научной фантастики должны занять стойкую антифашистскую позицию, в то время как основная группа считала, что научная фантастика выше политики. Если бы я знал о расколе, я бы решительно встал на сторону отколовшейся группы, так что, оказавшись там, я оказался в нужном месте.

Новая группа дала себе довольно длинное и высокопарное название, но они широко известны как футуристы, и они, безусловно, были самым удивительным фан-клубом, который когда-либо был основан. Он состояли из группы блестящих подростков, которые, насколько я мог судить, были выходцами из неблагополучных семей и вели жалкое или, по крайней мере, небезопасное детство.

Я снова стал чужаком, потому что у меня была дружная семья и счастливое детство, но в остальном я был очарован ими и чувствовал, что обрёл духовный дом.

Чтобы рассказать вам, как изменилась моя жизнь, я должен объяснить свои взгляды на дружбу.

В книгах и фильмах часто слышишь о дружбе детства, которая длится всю жизнь; о бывших одноклассниках, которые годами общаются друг с другом; об армейских приятелях, которые постоянно напиваются и заново переживают радости казарменной жизни; о товарищах по колледжу, помогающих друг другу в жизни ради старых школьных уз.

Это может случиться, но я всегда настроен скептически. Мне казалось, что люди, которые вместе ходили в школу или вместе служили в армии, жили в состоянии вынужденной близости, которую они не выбирали для себя. Своего рода дружба-по-обычаю-и-близость могла существовать среди тех, кто любил друг друга независимо или кто был брошен в социальную общность вне искусственной среды школы или армии, но не иначе.

В моем случае у меня не было ни одной школьной дружбы, которая пережила бы школу, и ни одной армейской дружбы, которая пережила бы армию. Отчасти из-за того, что не было возможности общаться вне школы или армии, а отчасти из-за моего эгоцентризма.

Однако, как только я познакомился с футуристами, всё изменилось. Здесь, хотя у меня было мало шансов на социальное взаимодействие большую часть времени, хотя я иногда оставался вне контакта с тем или иным в течение длительного периода времени, я завёл близкую дружбу, которая длилась в некоторых случаях в течение полувека, вплоть до настоящего времени.

Почему? Наконец я встретил людей, которые горели тем же огнём, что и я; которые любили научную фантастику так же, как и я; которые хотели писать научную фантастику так же, как и я; у которых была та же страсть в глазах, что и у меня. Мне не нужно было сознательно узнавать родственную душу. Я сразу же почувствовал это, не вдаваясь в рассуждения. На самом деле, в некоторых случаях, как в футуристах, так и вне их, я чувствовал родство душ и вечную дружбу даже с людьми, которые мне не очень нравились.

В любом случае я намерен посвятить небольшие очерки в этой книге людям, которые оказали сильное влияние на мою карьеру или чья жизнь определённым образом переплеталась с моей, и я не могу сделать лучше, чем начать с некоторых из наиболее известных футуристов.

Фредерик Пол

Фредерик Пол родился в 1919 году и был всего на несколько недель старше меня. Когда в сентябре 1938 года мы встретились как фантасты, каждый из нас приближался к своему девятнадцатому дню рождения. Несмотря на равенство нашего хронологического возраста, он всегда был по житейски мудр и обладал большим здравым смыслом, чем я.

Фред выше меня, говорит очень тихо. У него ярко выраженный прикус и часто насмешливое выражение лица, что делает его похожим на кролика, но, по-моему, это мило, потому что я очень люблю его. У него светлые волосы, которые уже начали редеть, когда я встретил его.

Фред очень необычный человек. Он не вспыхивает время от времени, как я, и как некоторые другие фантасты. Вместо этого, он горит ясным, ровным светом. Он один из самых умных людей, которых я когда-либо встречал, и он часто пишет письма или колонки для ФАН-журналов или профессиональных журналов, выражая свои взгляды на научные или социальные вопросы. Я читал их жадно, потому что он пишет ясно и обаятельно, и за пятьдесят лет я ни разу не имел случая не согласиться с его словами. В очень редких случаях, когда он высказывал точку зрения, отличную от моей, я сразу же видел, что был неправ, а он прав. Думаю, он единственный человек, с чьими взглядами я никогда не расходился.

Я всегда чувствовал себя ближе к нему, чем к любому другому фантасту, хотя наши личности и обстоятельства были такими разными. У него было неспокойное детство, хотя он никогда не говорил об этом подробно, и Великая депрессия вынудила его бросить школу. Он всегда с юмором говорит о себе «бросившим школу». Не позволяй ему дурачить себя. Он продолжал свою программу самообразования до такой степени, что знает гораздо больше о гораздо большем, чем многие люди со своим интенсивным образованием.

Его общественная жизнь была более бурной, чем моя. Во-первых, он был женат пять раз, и его нынешний брак, пятый, с Бетт, кажется стабильным и счастливым.

В то время, когда мы встретились, он и другие фантасты писали научную фантастику в сумасшедшем темпе, в одиночку и в сотрудничестве, под различными псевдонимами. Я не присоединился к ним, настаивая на том, чтобы писать свои рассказы самостоятельно и под собственным именем. Так случилось, что я был первым фантастом, который начал продавать рассказы под своим именем.

Фред начал использовать своё имя в рассказах в 1952 году, когда он в сотрудничестве с другим футуристом, Сирилом Корнблатом, опубликовал трехчастный сериал в журнале «Galaxy» под названием «Операция «Венера»». В 1953 году она появилась в новой форме под названием «Космические торговцы» и завоевала популярность как для Фреда, так и для Сирила. Каждый из них впоследствии стал крупным писателем - фантастом.

Его связь со мной?

В 1939 году он просмотрел мои рассказы, отвергнутые различными журналами, и назвал их лучшими отказами, которые он когда-либо видел (это было очень обнадёживающим), и дал мне отличные советы о том, как улучшить мой стиль. Затем, в 1940 году, когда ему было всего двадцать лет, он стал редактором (и очень хорошим редактором) двух новых научно-фантастических журналов, «Удивительные истории» и «Супернаука». Для этих журналов он купил несколько моих ранних рассказов. Это держало меня на плаву до тех пор, пока я не получил возможно писать для лучшего журнала в области научной фантастики. Мы с Фредом даже одно время работали над двумя историями, хотя, боюсь, не очень хорошими.

В 1942 году, когда я застрял и не мог продолжать писать роман, который должен был быть представлен через неделю или около того, он сказал мне, как выбраться из того места, в которое я попал. Я помню, что в то время мы стояли на Бруклинском мосту, но в чем заключалась моя трудность и каково было его решение, я не помню. (Мы стояли на Бруклинском мосту, как я узнал много лет спустя, потому что первая жена Фреда, Дорис, считала меня «проходимцем» и не пускала в квартиру. Я был потрясён, когда нашёл это в автобиографии Фреда, потому что она мне нравилась и я никогда не думал о её отвращении ко мне. Я не мог с ней помириться, потому что она умерла молодой).

В 1950 году Пол сыграл важнейшую роль в публикации моего первого романа. Короче говоря, Фред больше, чем кто-либо другой, кроме Джона В. Кэмпбелла-младшего (о котором я ещё расскажу), сделал возможной мою карьеру.

Сирил М. Корнблат

Сирил М. Корнблат был самым молодым из футуристов и, в некотором смысле, самым блестящим. Он родился в 1923 году, и когда мы познакомились, ему было всего пятнадцать. Он был низенький и пухлый, с вьющимися каштановыми волосами, в его речи присутствовала резкость, так что он не казался приятным человеком.

Он был умнее меня и, по-моему, многообещающим, но, как и в случае с Фредом Полом, его обучение было прервано по какой-то причине, о которой я так и не узнал. Я мог бы позавидовать его светлости, но было ясно, что он несчастлив. Не знаю, чем он был недоволен, но подозреваю, что тем, что оказался в мире, населённом людьми гораздо менее умными, чем он, которые так мало его ценили.

С другой стороны, он не мог свалить меня в одну кучу с «тупицами», и все же у меня сложилось впечатление, что я ему не нравился, и это мягко сказано. У меня нет прямых доказательств. Он никогда не говорил мне в таких выражениях, что я ему не нравлюсь, но он избегал моего присутствия, никогда не говорил со мной и иногда насмехался надо мной. С другой стороны, он всегда был угрюмым и насмешливым, и, возможно, с моей стороны было слишком глупо обижаться, что он ко мне придирается. Возможно, он находил мою неизменную громкую жизнерадостность тяжёлым испытанием для своих нервов, но я делал это не для того, чтобы раздражать его. Я был так же беспомощно весел, как он беспомощно угрюм.

Однажды, когда я пел теноровую песню «A Maiden Fair to See» исполняемую HMSPinafore, я легко пропел высокую ноту в последней строке, и Сирил пробормотал: «Он смог!» - как будто он ждал, что мой голос сорвётся, чтобы насладиться моим замешательством.

А однажды, когда я выступал с докладом на научно-фантастическом собрании, Сирил так часто и так недружелюбно перебивал меня, что я на несколько мгновений замер, чтобы привлечь к себе внимание, а затем громко и отчётливо произнёс: «Корнблат сегодня ты переплюнул беднягу Джордж О. Смита».

Джордж О. Смит был ещё одним писателем-фантастом и безжалостным занудой. На любом собрании он доводил всех до безумия, как ораторов, так и слушателей, своими бессмысленными, непоследовательными замечаниями. Сравнение Сирила с Джорджем, к несчастью, остановило его. Больше никто не перебивал.

Но Сирил оказался блестящем писателем и показал в своём творчестве остроумие и чувство юмора, которых никогда не проявлял в реальной жизни. Он был лучшим в коротких рассказах, и его самый известный – «Марширующие дебилы» (апрель 1951 года). В ней он изображает мир, состоящий в основном из слабоумных идиотов, которые превзошли тех немногих умных людей, которые стремятся поддерживать мир. Уверен, что Сирил выразил в рассказе все, что у него наболело.

Он сотрудничал с Фредом Полом в рамках «Космических торговцев», а также и написал несколько романов самостоятельно. Я убеждён, что он был на пути к выходу из области научной фантастики и вскоре стал бы писать популярные романы и сделал бы себе имя, но все закончилось раньше.

У Сирила было больное сердце, и 21 марта 1958 года он расчистил снег после неожиданного весеннего урагана. А затем он побежал к своему поезду, на станции у него случился сердечный приступ, и он умер. Ему было всего тридцать пять лет.

Дональд Аллен Уолхейм

Дональд Аллен Уолхейм был старейшим из футуристов, он родился в 1914 году. Дональд был самым динамичным членом и доминировал в обществе, но, с другой стороны, он был, вероятно, самым активным поклонником научной фантастики в стране, за исключением, возможно, Форреста Дж. Акермана из Лос-Анджелеса.

Он не был красивым мужчиной, так как нос у него был довольно большой, и когда я впервые его встретил, у него также были (как и у меня) сильные угри. Однако в нем чувствовалась несомненная сила, хотя он был таким же суровым, как Сирил Корнблат. В 1941 году он стал редактором двух научно-фантастических журналов, занимаясь научно-фантастическими и космическими историями. Однако у него не было денег, чтобы заплатить за рассказы, и он должен был зависеть от коллег-футуристов, которые снабжали его материалом, который они не могли продать куда-либо. Он даже попросил у меня рассказ, и я дал ему один, под названием «Тайный смысл», который появился в мартовском номере журнала «Cosmic» за 1941 год. Я не смог продать его, потому что рассказ был ужасным, даже в моих собственных глазах, поэтому я был готов пожертвовать его, без оплаты, ради дружбы.

Ф. Орлин Тремейн, редактировавший «Astounding» до 1938 года, открыл новый журнал «Комета» и платил по пенни за слово. Он сказал мне, что писатели, которые отдают рассказы журналам, не получая за это денег, помогают таким журналам отнимать читателей у журналов, которые платят писателям. Тем самым вредят своим собратьям-писателям и научной фантастике в целом и должны быть занесены в чёрный список.

Это меня напугало. Я тут же позвонил Уолхейму и попросил у него десять долларов за мой рассказ (пятая часть цента за слово), чтобы сказать, что получил за него деньги. Уолхейм заплатил, но вместе с чеком прислал очень неприятное письмо.

Дональд написал несколько рассказов, первым из которых был «Человек из Ариэля» (январь 1934 года), вышедший за пять лет до моего первого рассказа. Больше всего меня поразил «Мимик» (сентябрь 1950 года). Он также написал ряд научно-фантастических романов, в основном для подростков.

Однако было ясно, что он, как и легендарный Джон Кэмпбелл из «Astounding», скорее будет редактировать, чем писать. В 1943 году он редактировал первую антологию журнала «Science Fiction», карманный сборник научной фантастики. Он долгое время был редактором в Ace Books, делая свою работу очень хорошо и внося значительные инновации в издательское дело. Затем он основал DAW Books, первое издательство в мягкой обложке, занимающееся исключительно научной фантастикой, и в процессе этого открыл ряд замечательных писателей.

В 1971 году вышла его книга «Создатели вселенной». Это была история научной фантастики, в которой он пытался развенчать некоторые из самых диких аспектов легенды Кэмпбелла. Он также благосклонно отзывался о моих рассказах из серии Основание (о которых я расскажу позже) и утверждал, что они создали современную научную фантастику. Я не был полностью согласен с ним ни в одном из этих аргументов, но с благодарностью принял его похвалу и, в конце концов, простил ему инцидент с «Тайным смыслом». (Да, я восприимчив к похвалам. Почти все узнают об этом очень скоро, особенно мои редакторы).

Дон перенёс инсульт в 1989 году, который в значительной степени обездвижил его тело, но не ум. Книги Уолхейма продолжают появляться без сучка и задоринки под руководством его жены Элси (его единственной жены, ситуация, которая как я считаю, очень необычна среди писателей-фантастов) и его дочери Бетси.

В Начале Продаж

Только когда мне исполнилось семнадцать, мне пришло в голову, что я должен придумать историю с определённым концом, а не просто выдумывать всё наугад. Я начал писать такую историю в мае 1937 года, назвав её «Космическая спираль», и работал над ней урывками, иногда позволяя ей месяцами оставаться нетронутой в ящике моего стола.

В начале 1938 года, «Astounding» без предупреждения изменил расписание выходов новых номеров. Опасаясь, что журнал перестал публиковаться, я позвонил в издательство и узнал, что «Astounding» выйдет в другой день. Мгновенная паника, которая возникла, когда я подумал, что журнал исчезнет навсегда, заставила меня выудить из ящика стола «Космическая спираль» и закончить его. Я хотел представить историю, пока ещё было кому её представить. Я закончил рассказ в июне 1938 года.

Откуда появилось желание писать и публиковаться? Мне кажется, что к 1938 году я устал от всех журналов, кроме научной фантастики. Я читал исключительно научную фантастику, и её авторы начинали казаться мне полубогами. Я тоже хотел быть полубогом.

Кроме того, я мог бы заработать немного денег, если бы продал какую-нибудь из своих историй, и я отчаянно хотел оплатить часть обучения в колледже, не обращаясь к отцу. Летом 1935 года я несколько недель работал, но мне это очень не нравилось, и я предпочёл бы зарабатывать деньги на пишущей машинке.

Но теперь, когда я написал свой рассказ, как я его передать в редакцию? Мой отец, не более искушённый в житейских делах, чем я, предложил мне лично отнести рукопись редактору и передать ему. Я сказал, что буду слишком напуган, чтобы сделать это. (Я представил себе, как меня вышвырнут из кабинета громкими, оскорбительными фразами.) Мой отец сказал: «Чего бояться?» (Конечно, это же не он собирался относить рассказ).

Повиновение отцу вошло у меня в привычку, поэтому я поехал в Street & Smith Publications на метро и попросил встречи с мистером Кэмпбеллом. Я не мог поверить, когда секретарша позвонила ему и сказала, что редактор примет меня. Что делало это возможным, так это то, что я не был для него неизвестной личностью. Он получал и печатал мои письма, так что он знал, что я был серьёзным поклонником научной фантастики. Кроме того, как я выяснил, он был болтуном без умолку и нуждался в аудиенции, и в данный момент он чувствовал, что я обеспечу ему её.

Джон Кэмпбелл отнёсся ко мне с величайшим уважением, взял мою рукопись, пообещал быстро прочитать и сдержал своё обещание. Я получил её обратно практически сразу ответной почтой, но его письмо с отказом было настолько сухим, что я немедленно начал писать другой рассказ под названием «Каллистанская угроза» Мне понадобился всего месяц, чтобы написать его.

После этого я писал рассказ в месяц и приносил его Кэмпбеллу, который читал его и возвращал с полезными комментариями.

Только 21 октября 1938 года, ровно через четыре месяца после моего первого визита к Кэмпбеллу, мне удалось продать свой третий рассказ «Брошенные на Весте», но не Кэмпбеллу, который его отверг. Я продал её издательству «Amazing Stories», которое только что получило нового издателя, Зиффа-Дэвиса, который решил опубликовать экшен-истории, снизив качество журнала, но увеличив его тираж.

Именно тогда редакция под руководством А. Рэймонда Палмера, который был четырёх футовым горбуном с оригинальным взглядом на мир. В последующие годы он практически в одиночку создал манию летающих тарелок и начал издавать журналы по лженауке. Он умер в 1977 году в возрасте шестидесяти семи лет. Я никогда не встречался с ним лично, но он был первым редактором, купившим один из моих рассказов, и пришло время, когда он с гордостью упомянул об этом факте.

Я получил 64 доллара за рассказ, и он появился в мартовском номере «Amazing» за 1939 год. Этот номер вышел из печати 9 января 1939 года, через неделю после моего девятнадцатилетия. Мой отец посылал тщеславные, витиеватые письма всем своим друзьям (я не знал, что они у него есть) и, казалось, был готов делать это с каждым следующим рассказом, который я продавал. Мне было очень трудно положить этому конец.

Позже я продал свой второй рассказ, «Каллистанская угроза», Фреду Полу, и в апреле 1940 года он вышел в свет. Я так и не продал ни свой первый рассказ «Космическая спираль», ни ещё семь моих ранних рассказов. Ничего из этого больше не существует. Я подозреваю, что когда я уезжал из города в 1942 году (по причинам, о которых я ещё расскажу) моя мать, не зная, что это было, выбросила их. В буквальном смысле они не были потерей; на самом деле, мир выиграл от их исчезновения. Исторически, однако, это был позор. Всегда есть определённый интерес к ранним работам писателей-подростков.

Первая история, которую я продал Джону Кэмпбеллу, называлась «Маятник» и вышла в июле 1939 года. К тому времени «Amazing» опубликовал ещё одну мою историю, очень плохую, под названием «Слишком страшное оружие» (май 1939, «Amazing»), так что мой первый рассказ стал третьей опубликованной историей.

Мне это никогда не нравилось. Я всегда отвергал эти первые два рассказа, потому что не одобрял Зифф-Дэвисий «Amazing Stories» и стеснялся того, что мои рассказы находятся в ужасной компании. Именно в «Astounding» я хотел появиться, и в глубине души я стараюсь считать «Маятник» моей первой опубликованной историей.

Однако я ошибаюсь, потому что эти две истории в «Amazing», возможно, спасли меня от судьбы хуже смерти. Джон Кэмпбелл свято верил в простые имена своих писателей, и я уверен, что в обычной ситуации он попросил бы меня использовать псевдоним типа Джона Смита, а я бы категорически отказался и, возможно, оставил бы свою писательскую карьеру.

Однако эти две ранние истории в «Amazing» появились под моим настоящим именем - Айзек Азимов. Палмеру это было безразлично, благослови его Господь, и, возможно, потому, что дело было сделано и мое имя, каким бы оно ни было, украшало страницу с содержанием научно-фантастического журнала, Кэмпбелл не проронил ни слова, и моё имя появилось в августовском номере «Astounding» в надлежащем виде.

В общем, на последнем курсе Колумбийского университета я заработал 197 долларов. Это было немного, хотя в 1939 году это значило значительно больше, чем сейчас, но это было началом. Это было не только начало того времени, когда я мог сам оплачивать свои расходы на обучение, но и начало моей свободы от рабства, начало моей способности содержать себя.

Это значило гораздо больше, потому что я хотел чего-то большего, чем деньги. Чего я хотел — о чем мечтал, чего страстно желал, так это увидеть своё имя на странице содержания и, ещё большими буквами, на первой странице самой книги.

И это согревало моё сердце.

Джон Вуд Кэмпбелл-Младший

Джон Вуд Кэмпбелл-младший, родившийся в 1910 году, был всего на девять с половиной лет старше меня, хотя, когда мы впервые встретились, я считал его нестареющим. Это был высокий крупный мужчина со светлыми волосами, крючковатым носом, широким лицом и тонкими губами, с сигаретой в мундштуке, навсегда зажатой в зубах.

Он был разговорчив, самоуверен, обладал живым умом и властностью. Разговаривать с ним означало слушать монолог. Некоторые писатели не могли этого вынести и избегали его, но он напоминал мне моего отца, так что я был готов слушать его бесконечно.

Как и у многих гениальных фантастов, у него было несчастливое детство. Я так и не узнал подробностей, потому что он никогда не рассказывал об этом добровольно, а если кто-то не рассказывает сам, я никогда не спрашиваю. Во-первых, у меня нет инстинкта любопытства, а во-вторых, я предпочитаю говорить о себе, чем о ком-то другом.

Он поступил в Массачусетский Технологический Институт, но так и не закончил. Насколько я понимаю, он не умел говорить по-немецки. Он перешёл в Университет Дьюка в Северной Каролине, наиболее известный в моей юности благодаря работе Джозефа Райна об экстрасенсорном восприятии, и это, возможно, повлияло на более поздние взгляды Кэмпбелла на эту тему.

Его первая опубликованная история была «Когда рушатся атомы» в январе 1930 года. Это было время, когда самым известным писателем в научной фантастике был Эдвард Элмер («Док») Смит, который написал «сверхнаучные истории». Смит был первым писателем, описавшим межзвёздные путешествия в своей книге «Космический жаворонок» (август, сентябрь и октябрь 1928 года), и Кэмпбелл хотел подражать ему в рассказах о сверхчеловеческих героях, швыряющихся звёздами и планетами. С «Привилегированного пиратства» (июнь 1930 года) он начал свою знаменитую серию «Wade, Arcot and Morey», которая поставила его почти на один уровень со Смитом.

Смит, однако, продолжал писать свою серию о сверхнауке, пока не умер в 1965 году в возрасте семидесяти пяти лет. Он был одним из самых любимых фанатами писателей-фантастов, но оставался на одном месте. Его первые рассказы на десять лет опережали наше время, а последние - на десять лет отставали, хотя Кэмпбелл продолжал добросовестно публиковать их в журнале «Astounding».

Кэмпбелл же, напротив, устал от науки и двинулся в другом направлении. В 1936 и 1937 годах, он написал восемнадцати серийный цикл рассказов о Солнечной системе. Это была одна из первых проб писателя-фантаста в области чистой науки.

Ещё более важным было изменение стиля его рассказов. Вместо науно-популярных он начал писать фантастические рассказы. Эти новые рассказы настолько сильно отличались от его старых, что ему пришлось использовать псевдоним, чтобы избежать разочарования среди читателей, которые читали эти рассказы, думая, что они будут сверхнаучными. Его псевдоним был Дон А. Стюарт, простая вариация девичьей фамилии его первой жены, Донья Стюарт. Первый рассказ под этим псевдонимом был «Сумерки» (ноябрь 1934 года), классика всех времён.

Он отказался от своих рассказов Кэмпбелла и продолжал свою линию Стюарта, пока не опубликовал «Кто ты?» (август 1938 года). Возможно, это величайшая научная фантастика, когда-либо написанная.

К тому времени, правда, он нашёл своё истинное призвание. В 1938 году он взял на себя редакторство «Astounding» и сохранил его до конца своей жизни. Он быстро изменил название с «Поразительных историй» («Astounding Stories») на «Поразительную научную фантастику» («Astounding Science Fiction»).

Он был самой могущественной силой в научной фантастике, и в течение первых десяти лет своего редакторства он полностью доминировал в этой области. В 1939 году он открыл журнал «Неизведанный», посвящённый взрослым фантазиям, который был единственным в своём роде и неповторимым, но журнал был убит нехваткой бумаги во время Второй мировой войны.

За эти десять лет он открыл и развил дюжину ведущих писателей-фантастов, включая меня. Казалось невозможным, чтобы этот гигант погрузился в сумрак упадка, но он это сделал. Его успех придал научной фантастике новое значение.

Возрос интерес к историям про учёных и инженеров, и составил значительную конкуренцию рассказам об авантюристах и супергероях. В 1949 году журнал «Фэнтези и научной фантастики» (F&SF) был открыт под редакцией Энтони Буше и Дж. Фрэнсиса Маккомаса и оказался успешным. В 1950 году научная фантастика «Galaxy», под редакцией Горация Л. Голда, появилась на сцене и также была успешной. Кэмпбелл остался стоять в тени этих журналов.

Упадок Кэмпбелла ускорялся его собственными причудами. Ему нравилось возиться с краем науки, соскальзывать за грань к псевдонауке. Он, казалось, серьёзно относился к таким вещам, как летающие тарелки, псионические способности, такие как экстрасенсорное восприятие (влияние Райна), и ещё более глупые вещи, называемые «приводом Дина» и «машиной Иеронимуса». Больше всего он отстаивал «дианетику» - своеобразное психотерапевтическое лечение, изобретённое писателем-фантастом Роном Хаббардом. Его принципы были впервые опубликованы в статье под названием «Дианетика» (май 1950 г.).

Все это повлияло на то, какие истории покупал Кэмпбелл, и, на мой взгляд, сильно ослабило журнал. Некоторые писатели писали псевдонаучные вещи, чтобы обеспечить продажи Кэмпбеллу, но лучшие писатели отступили, и я среди них. Я не перестал писать для него и не порвал с ним дружбы, но было немного холодности, потому что я не принял его странных взглядов и сказал об этом.

Я написал рассказ под названием «Вера» (октябрь 1953 года), в котором рассказывал о псионических талантах по-своему. После долгих споров я согласился изменить концовку и так и не простил ему этого.

Кэмпбелл продолжал редактировать «Astounding Science Fiction», чьё имя было изменено на «Analog» в начале 1960-х годов, до своей смерти 11 июля 1971 года в возрасте шестидесяти одного года. Однако в последние двадцать лет своей жизни он был лишь уменьшающейся тенью того, чем когда-то был.

Роберт Ансон Хайнлайн

За первые два года работы с Джоном Кэмпбеллом я познакомился с рядом людей, которые в конечном итоге стали звёздами научной фантастики первой величины. Дружеские отношения, возникшие таким образом, как всегда, когда они были в сообществе научной фантастики, оказались пожизненными.

Причина этого, я думаю, в том, что мы все чувствовали себя частью маленькой группы, высмеиваемой и оклеветанной подавляющим большинством, которое совершенно не понимало нас. Поэтому мы держались вместе ради тепла и безопасности и создали братство, которое никогда не подводило. Конкуренция за продажи не сделала нас врагами. В те дни в научной фантастике было так мало денег, что конкурировать было не за что. Вообще-то, мы писали для любви.

Сейчас, я подозреваю, все по-другому. Писателей-фантастов в десять раз больше, чем было в 1939 году, и деньги, вложенные в авансы, продажи фильмов и так далее, иногда огромны. Мне кажется, что старое чувство братства не может существовать в таких условиях.

В каком-то смысле моя самая важная дружба была с Робертом Ансоном Хайнлайном. Это был очень красивый мужчина с аккуратно подстриженными усами, мягкой улыбкой и манерами, которые всегда заставляли меня чувствовать себя особенно неуклюжей, когда я был с ним. Я играл роль крестьянина, а он был аристократом.

Он служил в Военно-Морском флоте США, но в 1934 году был уволен по инвалидности из-за туберкулёза. В 1939 году, когда ему было тридцать два года (поздно для писателя-фантаста), он взялся за написание научной фантастики, и его первый рассказ «Линия жизни» (август 1939 года) появился через месяц после моего рассказа «Маятник». С момента появления его первого рассказа, благоговейный мир научной фантастики принял его как лучшего писателя научной фантастики за все время её существования, и он занимал этот пост на протяжении всей своей жизни. Конечно, я был впечатлён. Я был одним из первых, кто написал про него хвалебные письма в журналы.

Он сразу же стал оплотом «Astounding Science Fiction», и они с Кэмпбеллом стали близкими друзьями, хотя Хайнлайн поставил условием дружбы, что Кэмпбелл никогда не отвергнет ни одну из его историй.

Хайнлайн так и не оправился от увольнения. Узнав о Перл-Харборе, он попытался завербоваться, но ему отказали. Поэтому он отправился на восток в поисках возможности служить в гражданском качестве.

Ему удалось найти место на военно-воздушной экспериментальной станции, и он огляделся в поисках других ярких учёных/инженеров, которые могли бы присоединиться к нему. Он завербовал Спрэга де Кампа (о котором я ещё расскажу) и предложил мне работу. В конце концов, после долгих мучений, о которых я расскажу позже, я согласился.

Моя дружба с Хайнлайном, между прочим, не следовала гладкому и ровному курсу, который отмечали все остальные мои друзья-фантасты. То, что это будет так, появилось почти сразу, когда мы работали вместе в NAES (Северо-Американская экспериментальная станция). Я никогда не ссорился с ним открыто (я стараюсь никогда ни с кем не ссориться открыто) и никогда не отворачивался от него. Мы тепло приветствовали друг друга, когда встретились до конца жизни Хайнлайна.

Однако в дружбе должна быть определённая осторожность. Хайнлайн не был таким добродушным парнем, как другие фантасты, которых я знал и любил. Он не верил в то, чтобы делать своё дело и позволять тебе делать своё. У него было определённое чувство, что он знает лучше и поучает вас, заставляя соглашаться с ним. Кэмпбелл делал то же самое, но всегда оставался безмятежно безразличным, если вы не соглашались с ним, в то время как Хайнлайн в таких обстоятельствах становился враждебным.

Я не очень хорошо отношусь к людям, которые убеждены, что знают лучше меня, и которые изводят меня по этой причине, поэтому я стал избегать его.

Более того, хотя Хайнлайн и был пламенным либералом во время войны, он сразу же стал крайне правым консерватором. Это случилось как раз в то время, когда он сменил жену с либеральной женщины Леслин на крайне правую консервативную женщину Вирджинию.

Рональд Рейган сделал то же самое, когда он поменял жён с либеральной Джейн Уайман на ультраконсервативную Нэнси, но Рональда Рейгана я всегда рассматривал как безмозглого парня, который повторяет мнение любого, кто приближается к нему.

Я не могу объяснить поведение Хайнлайна таким образом, потому что не верю, что он слепо следует мнению своих жён. Я размышлял об этом (конечно, мне и в голову не пришло бы спросить Хайнлайна — я уверен, что он отказался бы отвечать, и сделал бы это с крайней враждебностью) и пришёл к одному выводу. Я никогда не женюсь на женщине, которая в целом не согласна с моими политическими, социальными и философскими взглядами на жизнь.

Жениться на ком-то, кто находится в полном противоречии с тобой в этих вопросах, означало бы прожить жизнь, полную споров и противоречий, или (в некотором смысле, это ещё хуже), если женщина приходит к молчаливому пониманию того, что эти вещи никогда не должны обсуждаться. И я не видел ни малейшего шанса прийти к согласию. Я, конечно, не изменю своих взглядов только ради мира в доме, и я не хочу, чтобы женщина была настолько слаба в своих взглядах, что сделала бы это. Нет, для начала я хотел бы, чтобы она была совместима с моими взглядами, и должен сказать, что это справедливо для обеих моих жён.

Другая отличительная черта Хайнлайна заключалась в том, что он не был среди тех писателей, которые, достигнув определённого стиля, цепляются за него в течение своей жизни, несмотря на изменение моды. Я уже упоминал, что Э. Э. Смит был таким занудой, и, должен признать, я тоже. Романы, которые я пишу в последнее время, похожи на те, что я писал в 1950-х годах. (Меня критиковали за это некоторые критики, но день, когда я буду обращать внимание на критиков, - это день, когда небо упадёт на землю).

Хайнлайн старался идти в ногу со временем, так что его поздние романы были близки к литературной моде после 1960-х годов. Я говорю «старался», потому что думаю, что он потерпел неудачу. Я не разбираюсь в чужих сочинениях (и даже в своих собственных) и не хочу делать о них субъективных заявлений, но вынужден признать, что мне всегда хотелось, чтобы он придерживался стиля, которого достиг в таких рассказах, как «Некудышное решение» (октябрь 1941 года), которые он писал под псевдонимом Энсон Макдональд, и таких романах, как «Двойная звезда», опубликованных в 1956 году, которые я считаю лучшими из всех, что он когда-либо писал.

Он также сделал карьеру за пределами ограниченного журнального мира научной фантастики. Он был первым из нашей группы, кто снял «сливки», опубликовав «Зеленые холмы Земли» в The Saturday Evening Post.

Какое-то время я даже завидовал ему, пока не сообразил, что он продвигает дело научной фантастики в целом и всем нам легче следовать в этом направлении. Хайнлайн также был связан с ранним фильмом, который пытался быть как науным, так и научно-фантастическим: «Пункт назначения — Луна». Когда в 1975 году американские писатели-фантасты начали вручать свою премию «Великий Магистр», Хайнлайн получил первую премию благодаря всеобщему одобрению.

Он умер 8 мая 1988 года в возрасте восьмидесяти лет от отёка лёгких и сердечной болезни. Он до конца сохранил своё положение величайшего писателя-фантаста.

В 1989 году его книга «Ворчание из могилы» была издана посмертно. Она состоит из писем, которые он писал редакторам и, главным образом, своему агенту. Я прочёл её, покачал головой и пожалел, что она появилась, потому что Хайнлайн (как мне показалось) в этих письмах обнаружил подлость духа, которую я видел в нем ещё во время работы в NAES, но которую, как мне кажется, не следовало открывать миру вообще.

Лайон Спрэг де Камп

Лайон Спрэг де Камп родился в 1907 году, в том же году, когда родился Роберт Хайнлайн. Он высокий и красивый, держится прямо, и у него красивый баритон (хотя он не может петь ноты). Когда я впервые встретил его, у него были аккуратные усы, а позже он добавил аккуратную короткую бороду. В его внешности есть что-то британское.

Из всех людей, которых я знаю он самый неизменный в своей внешности. Я познакомился с ним, когда ему было тридцать два. Теперь, пятьдесят лет спустя, он определённо узнаваем—чуть поредел в волосах, чуть поседел в бороде, но все же тот же Л.С. де Камп. Другие изменились, и если поместить рядом их фотографию из прошлого, то покажется, что это кто-то другой.

Он кажется грозным и отчуждённым, но это заблуждение. То, что он (совершенно невероятно) застенчив. Думаю, именно поэтому мы с ним так хорошо ладим, потому что в моём присутствии никто не может стесняться; я этого не позволяю. Он может расслабиться со мной. В любом случае, моё чувство к нему - одна из самых глубоких привязанностей. С самого начала, когда мы встретились в кабинете Кэмпбелла в 1939 году, когда мне было девятнадцать, а он уже был опытным писателем, он относился ко мне с глубоким уважением и завоевал моё сердце. И все последующие годы мы поддерживали связь по телефону и письмам, когда бывали в разных городах.

Я всегда был слишком поражён благоговением и почтением, чтобы называть Кэмпбелла по имени, и всегда был достаточно недружелюбен с Хайнлайном, чтобы не называть его по имени. Де Камп, однако, для меня «Спрэг», всегда был и всегда будет.

Он женат на своей жене Кэтрин уже более пятидесяти лет (когда мы познакомились, они были молодожёнами). Она родилась в том же году, что и он, и сохранила свою внешность ничуть не хуже его. Казалось бы, они не имеют возраста, они ведут насыщенную жизнь наполненную писательством и путешествиями.

Во время Великой Депрессии Спрэгу было трудно зарабатывать себе на жизнь (как и всем нам!) и в 1937 году он обратился к написанию научной фантастики. Его первый рассказ «Изоляционисты» появился в сентябре 1937 года. Это было во времена до Кэмпбелла, и когда Кэмпбелл взял на себя руководство журналом, он внёс такие изменения в эту область, что многие авторы, которые были известны до Кэмпбелла, не смогли сделать переход и остались на обочине. Это было похоже на бойню среди звёзд немого кино, как только появились «говорящие картинки». Спрэг, однако, легко пережил перемену.

Он один из тех писателей-фантастов, которые одинаково легко справляются и с художественной, и с документальной литературой. Он написал много книг о пограничных аспектах науки и всегда придерживался при этом строжайшей рациональности. Он также написал замечательные фэнтези и отличные исторические романы.

Хайнлайн, Спрэг и я были вместе на военно-воздушной экспериментальной станции во время Второй мировой войны. Мы все были гражданскими, когда начинали. Хайнлайну не позволили получить офицерский статус, а мне этого не очень-то и хотелось. Спрэг, однако, боролся за статус и вскоре стал лейтенантом флота. До окончания войны он был повышен до капитан-лейтенанта, хотя его обязанности держали его за столом в NAES.

Теперь я повторю историю, рассказанную в моей предыдущей автобиографии.

По соображениям безопасности, мы все должны были носить идентификационные значки, когда мы входили на территорию станции. Если мы забывали свои значки, нас подвергали унижению, выдавали временный значок и урезали часовую зарплату.

В первые дни нашего пребывания там мы со Спрэгом часто ходили вместе на работу, и однажды, когда мы подошли к воротам, он схватился рукой за лацкан пиджака и сказал: «Я забыл свой значок!». Для него это было очень серьёзно, так как он полагал, что подобный инцидент, занесённый в его личное дело, может помешать его попыткам стать офицером.

Поэтому я отколол свой значок и сказал: «Вот, Спрэг, возьми его и надень. Никто не будет проверят значок, и ты пройдёшь. Значок вернёшь мне после работы».

Он сказал: «Но что ты будешь делать?»

«Я буду немного нервничать с временным значком, но я к этому уже привык».

Спрэг голос, которого вдруг стал хриплым, пробормотал: «Доброе сердце важнее, чем корона».

С тех пор Спрэг не переставал петь мне дифирамбы, как на словах, так и в печати, хотя и утверждает, что не помнит этого случая. Мне нравится думать, что мои действия были продиктованы искренней любовью к Спрэгу, но если бы я был настоящим циником с даром предвидения, я бы счёл это разумным вложением капитала.

После Второй мировой войны Спрэг остался в Филадельфии, а я вернулся в Нью-Йорк. 27 ноября 1987 года я присутствовал на праздновании его восьмидесятилетия. В 1989 году Спрэг и Кэтрин переехали в Техас, чтобы жить в теплом климате и быть рядом со своими двумя сыновьями, Лайманом и Джерардом. Мы часто разговариваем с ним по телефону вечерами.

Клиффорд Дональд Саймак

Клиффорд Дональд Саймак родился в 1904 году и был журналистом по профессии, работая в Миннеаполисе. Мой первое знакомство с ним произошло, когда я прочитал рассказ «Мир Красного Солнца» в «Чудо-историях» за декабрь 1931 года. Мне это так понравилось, что во время обеда в средней школе я сидел на тротуаре и подробно пересказывал это произведение толпе внимательных детей.

Я не обратил внимания на то, что автором рассказа был Клифф Саймак. Я даже не осознавал этого до тех пор, пока более чем через сорок лет спустя не собрал антологию моих любимых рассказов 1930-х годов, которая была опубликована до золотого века (Doubleday, 1974). К тому времени Клифф стал моим старым и дорогим другом, и я был поражён, узнав, что история, которую я любил, принадлежит ему.

Вообще-то, «Мир Красного Солнца» был самым первым рассказом. Он написал ещё несколько, а потом уволился, потому что ему не нравилась научная фантастика. Однако когда Кэмпбелл взял на себя «Astounding Science Fiction», Клифф был опять привлечён к работе и быстро стал одной из опор Кэмпбелла.

Здесь я должен рассказать о том, как мы стали друзьями, хотя я говорил об этом раньше.

Клифф Саймак написал «Правило 18» (июль 1938 года), и в ежемесячном письме, которые я тогда писал в журнал, я сказал, что мне не понравилась эта история, и дал ей очень низкую оценку.

Тут же пришло вежливое письмо от Клиффа, в котором он спрашивал меня, что конкретно не понравилось и что следовало бы исправить. От его любезности и любезности у меня перехватило дыхание, и, честно говоря, я не могу себе представить, чтобы я проявил такую же любезность к какому-нибудь нахальному молодому хлыщу, который имел наглость критиковать один из моих рассказов.

Это, однако, было типично для Клиффа, который, несомненно, был одной из наименее спорных фигур в научной фантастике. Я никогда не слышал о нем плохого слова, но только всеобщее одобрение и похвалу.

Как бы то ни было, я быстро перечитал «Правило 18» (я уже дошёл до того, что держал свои научно-фантастические журналы) и, к своему величайшему смущению, обнаружил, что это очень хороший рассказ и что он мне нравится.

Меня сбило с толку то, что Клифф скользил от сцены к сцене без какого-либо промежуточного материала, и при первом чтении, так как я не привык к его технике, я запутался. При втором чтении я понял, что он сделал и почему. Это невероятно улучшило рассказ.

Я написал очень скромное письмо и объяснил свою ошибку. Переписка и дружба начались ещё до того, как я продал свой первый рассказ, и продолжались до самой смерти Саймака.

Более того, этот инцидент заставил меня внимательно читать его рассказы и подражать его лёгкому и лаконичному стилю. Я думаю, что в какой-то степени мне это удалось и, что я неизмеримо улучшил мой стиль. Таким образом, он третий из трёх людей, которые сформировали мою писательскую карьеру. Джон Кэмпбелл и Фред Пол сделали это по инструкции, а Клифф Саймак на собственном примере.

Я так часто рассказывал эту историю, что Саймак, самый скромный человек на свете, смущённо спросил меня, перестану ли я когда-нибудь хвалить его.

Мой ответ был таким: «Никогда!»

Клифф был одним из тех, кто получил премию «Великий Магистр» от американских писателей-фантастов, и вполне заслуженно. Он умер 25 апреля 1988 года в возрасте восьмидесяти четырёх лет. Хайнлайн, однако, умер менее чем через две недели, так что смерть Саймака заняла второе место в сознании большинства читателей научной фантастики. Хотя Хайнлайн был более успешным писателем, я не мог не чувствовать, что Клифф был лучшим человеком.

Джек Уильямсон

Джек Уильямсон - замечательное англосаксонское имя, которое просто подходит для журналов, но оно прекрасно приходило и ему самому. Его настоящее имя Джон Стюарт Уильямсон, а Джек - просто прозвище. Он родился в 1908 году и в настоящее время является бесспорным деканом писателей-фантастов, поскольку его первый рассказ «Металлический человек» появился в декабре 1928 года, и он всё ещё активно пишет. На сегодня это рекорд, непревзойдённый в нашей области любым крупным писателем, насколько я знаю. Он - ещё одна любимая фигура, выше всех споров и критики, уступающая только Клиффу Саймаку. Его работы в 1930-х годах были среди историй, которые я любил больше всего.

Он был одним из немногих, кто без проблем перешёл от пре-Кэмпбелла к Кэмпбеллу, и он был вторым человеком (после Хайнлайна), получившим премию Великого Магистра от американских писателей-фантастов.

Моё первое знакомство с добротой Джека произошло в 1939 году, когда после появления моего первого рассказа «Брошенные на Весте» я получил от него открытку со словами: «Добро пожаловать в наши ряды». Это было первое событие, которое заставило меня почувствовать себя писателем-фантастом, и я никогда не переставал быть благодарным ему за этот вдумчивый и щедрый жест.

Уильямс имел бедное детство на юго-западе и ограниченное образование в то время, когда он начал писать. Однако со временем он вернулся в школу и, в конце концов, получил профессорскую должность. Удивительный горец.

Как и в случае с Клиффом Саймаком, я видел Джека только в тех редких случаях, когда мы оба посещали одно и то же собрание научной фантастики.

Лестер Дель Рей

Лестер Дель Рей (простая форма звучного испанского имени) родился в 1915 году. Это невысокий, худощавый парень с громким голосом и драчливым характером. У него треугольное лицо, сужающееся к подбородку, и он носит очки с толстыми линзами с тех пор, как его прооперировали от катаракты. Когда мы познакомились в 1939 году, он был чисто выбрит, но с тех пор отрастил редкую бородку. У меня всегда возникало непреодолимое ощущение, что он похож на Гэндальфа из «Властелина колец» Толкина.

Гораций Голд (писатель-фантаст и редактор, о котором я расскажу позже) любил говорить, что у Лестера «было тело поэта и душа водителя грузовика», и это звучит правильно. К сожалению, Гораций попытался закончить эпиграмму словами: «А у Айзека тело водителя грузовика и душа поэта». Вот тут я думаю, что он ошибался в обоих случаях.

Лестер - один из тех людей, которых удача бросила в мою сторону. Он абсолютно честен, человек слова и абсолютно заслуживает доверия. В конце концов, в мире так много мошенников, так много подонков, так много людей, которые лгут и изворачиваются, и чьему слову нельзя доверять, что иногда возникает болезненное чувство, что жизнь - это мусорная яма, в которой люди - гниющие банановые кожуры. И все же один честный человек освежает воздух, отравленный тысячами негодяев. По этой причине я ценю Лестера и других честных людей, которых встречал в научной фантастике.

В еврейской моралистической литературе есть история, в которой Бог воздерживается от разрушения этого порочного, грешного мира только ради немногих честных люди, которых можно найти в каждом поколении. Возможно, я стал религиозен?

Я бы поверил в это благочестие, и я никогда не смогу быть достаточно благодарным, что так много честных людей встретились на моем жизненном пути, и что я так редко попадал в руки нечестивцев.

У Лестера было четыре жены. Я не знаю, есть ли что-то в писателях, что поощряет развод. Возможно, писатели настолько поглощены собой, как необходимой частью своей профессии, настолько поглощены своим писательством, что у них почти нет времени на семью. Я думаю, есть редкий супруг, который может терпеть это долго. Это может быть особенно верно, потому что писатели так редко становятся богатыми, а супруг не может даже пробормотать себе под нос: «Ну, по крайней мере, он (или она) хороший кормилец».

Я хорошо знал третью жену Лестера, Эвелин. Она была худощава, привлекательна и умна. По-моему, сначала я ей не нравился. Я не знаю почему, я никогда не знаю почему. Однако, узнав меня получше, она полюбила меня. Мне она все время нравилась. Она помогла мне вернуться в научную фантастику после того, как я имел разрыв с этим жанром литературы на некоторое время (это я объясню в своё время). Она сказала мне в марте 1967 года: «Почему ты больше не пишешь научную фантастику, Айзек?» «Ты прекрасно знаешь», - печально произнёс я,- «что поле боя осталось за молодыми. Я устарел».

И она сказала: «Ты сумасшедший, Айзек. Когда ты пишете, ты и есть поле».

Я прижал её к груди, и это помогло мне вернуться в научную фантастику.

Эвелин трагически погибла в автомобильной катастрофе 28 января 1970 года. Ей было всего сорок четыре года.

У Лестера было время, когда мне казалось, что он слишком много пьёт. Я, возможно, преувеличил это из-за моей антипатии к алкоголю, и в любом случае, если у него и были проблемы, он победил их десятилетия назад.

Однако возникает вопрос, Является ли алкоголизм профессиональной опасностью для писателей. Я слышал, что это серьёзно предлагалось, и я думаю, что могу понять, почему это может быть. Писать - одинокая работа. Даже если писатель регулярно общается с людьми, когда он берётся за настоящее дело своей жизни, это он и его пишущая машинка или текстовый процессор. И никто больше не может быть вовлечён в это дело.

Более того, писатель известен своей неуверенностью в себе. Он выпускает чистый хлам? Даже если он популярный писатель, который уверен в публикации всего, что он пишет, он все равно может беспокоиться о качестве. Мне кажется, что сочетание одиночества и неуверенности (плюс, в некоторых случаях, неумолимое приближение дедлайна) делает слишком лёгким поиск утешения в алкоголе. И, конечно, я знаю многих писателей-фантастов, которые много пьют.

Как я избежал этого? Во-первых, строгий отец воспитал меня непьющим. Во-вторых, в моем случае нет причин, которые заставляют писателей пить. Мне нравится быть одному, хотя я могу быть очень общительным, если нахожусь в группе и если мне позволяют говорить. И я никогда не думал, что мои записи могут быть мусором. Я абсолютно некритичен, и мне нравится все, что я пишу.

Что меня удивляет, так это то, что Харлан Эллисон (о котором я напишу позже), более талантливый писатель, чем я, но имевший гораздо более трудную литературную жизнь, также совсем не пьёт. Мы и Хэл Клемент (о котором я тоже напишу позже), по-моему, три самых многообещающих трезвенника в научной фантастике.

Но я отвлёкся.

Жизнь Лестера полностью изменилась, когда он женился на своей четвертой жене, Джуди-Линн. Это было самое драматическое событие, о котором я расскажу позже.

Первый рассказ Лестера «Верный как пёс» (апрель 1938 года) был написан при обстоятельствах, которые часто встречаются в художественной литературе, но не в реальной жизни. Прочитав научно-фантастический рассказ, который ему не понравился, он швырнул журнал об стену и сказал: «Я напишу лучше».

Тогда его подружка, которая слышала его восклицание, сказала: «сделай это».

Лестер тут же сел писать рассказ, а остальное уже история.

Мой любимый рассказ Дель Рея «Жизнь прошла» (май 1939),который я читал в метро и плакал. Я неосторожно сказал ему это однажды, и с тех пор он шутит надо мной по этому поводу.

Теодор Старджон

Теодора Старджона, родившегося в 1918 году, первоначально звали Эдвард Гамильтон Уолдо, но он взял фамилию отчима. Как и Фред Пол, Джек Уильямсон, Лестер Дель Рей и другие, Тед имел трудное детство и ограниченное образование. Неужели ограниченное образование заставляет людей писать из-за отсутствия иной профессии?

Тед перескакивал с одной работы на другую, пока, наконец, не взялся за научную фантастику. Его первый рассказ был «Тот, кто дышит эфиром» (сентябрь 1939). Это было через месяц после первого рассказа Хайнлайна и через два месяца после моего дебюта. В те счастливые дни Кэмпбелл ежемесячно открывал для себя крупных писателей.

Тед, как и Рэй Брэдбери, был очень поэтичным писателем. Брэдбери был единственным крупным писателем 1940-х годов, который не был обнаружен Кэмпбеллом и который практически никогда не продавал рассказы Кэмпбеллу. Они просто не подходили друг другу, но это не беспокоило Брэдбери, который все равно шёл к славе и богатству.

Беда поэтического письма в том, что если вы попадаете в цель, результат прекрасен; если вы промахиваетесь, он ужасен. Поэтические писатели, как правило, востребованы не всегда. Такой прозаический писатель, как я, который постоянно рвётся к пику популярности, но при этом избегает глубин. В любом случае, рассказы Теда всегда были на высоте.

Стерджен был волшебным. Я не уверен, что означает это прилагательное, но что бы оно ни значило, оно подходит Теду. Он был мягким, милым и казался застенчивым, и он был из того типа людей, который молодые женщины любили — даже после того, как он стал старше. В результате у него была сложная сексуальная жизнь и сложная супружеская, которую он никогда не пытался наладить. Это нашло отражение и в его художественной литературе, в которой все больше говорилось о любви и сексе в его различных вариантах.

Он писал довольно много в 1940-1950-х годах, но затем конкуренция среди писателей чрезвычайно возросла, а на позднем этапе его жизни Тед жил бедно. Иногда он писал мне и просил небольшие суммы денег, чтобы избежать неприятных осложнений, и я посылал их ему.

В этом смысле я довольно «мягкотелый», и десятки писателей время от времени просили у меня небольшие суммы. Дело в том, что мои желания малы, и у меня мало поводов тратить свои деньги направо и налево. Даже в армии солдаты выстраивались в очередь за небольшими суммами, которые должен были мне вернуть в день зарплаты. Если вы не курите и не пьёте, деньги остаются в кармане. У меня такое чувство, что каждый раз, когда я даю деньги взаймы, это способ выразить мою глубокую благодарность за то, что я даю их взаймы, а не занимаю.

И я не рассчитывал получить деньги обратно. Рассматривая каждый кредит как виртуальный подарок, я, в первую очередь, принимаю этот вопрос реалистично. Люди, которых обстоятельства заставляют занимать у друзей, часто не в состоянии вернуть долг, и, конечно, я никогда не обманываю их. Во-вторых, не ожидая возвращения долга, я избегаю разочарования. Должен сказать, однако, что во многих случаях, хотя и не во всех, деньги возвращаются.

Однажды ко мне за небольшой суммой пришёл друг-христианин, и я, не говоря ни слова, вытащил чековую книжку и выписал чек. Он пообещал, что вернёт мне деньги через шесть недель, и так и сделал. Затем он сказал: «Сначала я попросил всех моих друзей-христиан, и все они отвергли меня. Я пришёл к тебе, потому что ты еврей, и ты одолжил мне денег».

Я сказал с намёком на мягкую иронию: «Ха, а я не начисляют проценты. Должно быть, я забыл, что я еврей». Но вернёмся к Старджону. Тед был одним из тех, кто всегда возвращал долг, в одном случае прошло так много времени, как он взял в долг, что я даже забыл об этом.

Конечно, это работало в обе стороны. Однажды Тед устроил так, что несколько писателей-фантастов приняли участие в каком-то радиопроекте. К сожалению, импресарио, который отвечал за проект, не смог заплатить и отказался от услуг Теда, задолжав писателям деньги — не большие суммы, но все же это были деньги. Тед работал месяцами, чтобы заставить импресарио извиниться. В конце концов, он это сделал, и чеки были отправлены каждому заинтересованному писателю, включая меня.

Несколько недель спустя, я получил довольно жалобное письмо от Теда. Он подробно описал всю работу, которую ему пришлось проделать, чтобы получить деньги, а затем сказал: «и из всех писателей, которым я послал чеки, вы были единственным, кто написал и поблагодарил меня».

Мне всегда казалось, что нетрудно быть милым с людьми в мелочах, и, конечно, это должно сделать их готовыми быть милыми в ответ.

Аспирантура

Но, несмотря на то, что 1939 год был полон научной фантастики и встреч с фантастами, оставалась серьёзная проблема. Я не мог жить на 197 долларов в год, поэтому считал писательство всего лишь приятным занятием и ничем больше.

Моя неудача с поступлением в медицинскую школу оставила меня с проблемой, что делать, поскольку моя карьера в колледже подошла к концу. Мне все ещё казалось бесполезным просто уйти со степенью бакалавра. Я не мог найти работу, поэтому мне пришлось остаться в школе.

Не став доктором медицины, я начал готовится к получению степени доктора. Не зная, поможет ли мне докторская степень в поисках работы, но самое главное, что она позволит мне оставаться в школе от двух до четырёх лет, и со временем проблема будет решена.

Но если я получу докторскую степень, то, по какому предмету? Когда я учился в колледже, я продолжал увлекаться историей, как и в начале библиотечного чтения. Я давно уже перешёл к чтению Геродота и Эдуарда Гиббона.

Я думал и отчётливо помню это, что, возможно, мне следует стать профессиональным историком. Моё сердце жаждало этого, но я думал, что как профессиональный историк я смогу найти место только на факультете колледжа, возможно, маленьком. Возможно, мне придётся уехать далеко от дома, и я никогда не заработаю много денег.

Поэтому я решил, что должен стать учёным, потому что тогда у меня будет возможность работать в промышленности или в каком-нибудь важном исследовательском учреждении. Я мог бы заработать много денег, прославиться, получить (кто знает) Нобелевскую премию и так далее.

Но иногда можно ошибаться даже после тщательных рассуждений. Я стал учёным, и что из этого вышло? Я нашёл место на факультете колледжа, довольно маленьком и далёком от дома, и никогда не зарабатывал много денег. К счастью, события свели все это на нет, как я расскажу позже.

И все же, знаете ли, я никогда полностью не отказывался от своего желания стать историком. Сын моего брата Стэна, Эрик, после окончания колледжа уехал в Техас, чтобы получить докторскую степень по истории, и я почувствовал явный укол зависти и задался вопросом, как бы изменилась моя жизнь, если бы я сделал это. Однако Эрик передумал, вернулся в Нью-Йорк и стал журналистом, как его отец.

Если бы я решил получить степень доктора наук, какая бы это была наука? К счастью, этот вопрос сам ответил сам на себя. Поступив в колледж, я выбрал специальность, и, поскольку у меня сложилось впечатление, что я собираюсь поступить в медицинскую школу, а значит, и на подготовительные курсы, я выбрал зоологию. Это была одна из моих самых невероятных ошибок. Я не выносил зоологии. О, я бы неплохо справился, если бы дело было только в книжном обучении, но это было не так. Там была лаборатория, и мы препарировали дождевых червей, лягушек, морских собак и кошек. Мне это очень не нравилось, но я к этому привык.

Проблема заключалась в том, что нам нужно было найти бродячую кошку и убить её, сложить в урну, которую мы потом наполнили хлороформом. Как дурак, я это сделал. В конце концов, я всего лишь выполнял приказы своего начальника, как любой нацистский функционер в лагерях смерти. Но я так и не оправился. Этот убитый кот живёт со мной, и по сей день, более полувека спустя, когда я думаю об этом, я страдаю вдвойне.

Я бросил зоологию в конце года.

Это, кстати, пример разделения интеллектуального и эмоционального понимания. Интеллектуально я понимаю необходимость экспериментов на животных, если мы хотим продвинуться в медицине (при условии, что эксперименты абсолютно необходимы и проводятся с минимальными страданиями). Я могу привести красноречивые аргументы.

Однако я никогда, ни при каких обстоятельствах не буду участвовать в подобных экспериментах и даже наблюдать их. Когда приносят животных, я всегда ухожу.

Поскольку зоология была исключена, мне пришлось выбирать между химией и физикой. Физика сразу отпала, потому что она была слишком математична. После долгих лет лёгкого понимания математики я, наконец, достиг интегрального исчисления и столкнулся с барьером. Я понял, что это было все, что я мог сделать, и до сих пор я никогда не выходил за пределы этого самым поверхностным образом.

Оставалась химия, не слишком математическая. Все сводилось к тому, что химия победила по умолчанию, что едва ли было хорошей основой для профессии, но больше делать было нечего.

К сожалению, поскольку я стремился не к докторской степени по химии, а к докторской по медицине, я обнаружил, что поступление в аспирантуру стало проблемой. Мне не хватало знаний по химии. Для медицинской школы - хватало, для аспирантуры - нет. Кроме того, заведующий химическим отделом меня невзлюбил. Я понял это сразу.

Само по себе это меня не очень беспокоило. У меня была долгая история с учителями и профессорами, которые не любили меня, несомненно, по уважительной причине. Однако заведующий кафедрой мог не пустить меня в аспирантуру, и, похоже, он намеревался это сделать.

Между нами началась дуэль. Он то и дело выгонял меня из кабинета, а я возвращался с книгами правил, из которых следовало, что я могу поступить в аспирантуру, если мне дадут испытательный срок до окончания курса, который я пропустил,— физическая химия.

Упорство одержало верх. Я завоёвывал симпатии других сотрудников кафедры, и заведующий уступил, но не облегчил мне задачу. Я мог бы изучать физическую химию при условии, что пройду полную программу других курсов (для всех которых физическая химия была обязательным условием). Более того, я должен был бы получить, по крайней мере, среднюю оценку, или я не получил бы никакого кредита ни на один из курсов, и все деньги, которые я потратил бы на год обучения, были бы выброшены. Это были драконовские условия, но я согласился. Разве у меня был выбор?

Я справился. На курсе физической химии, который читал Луис Хэммет, я был одним из трёх студентов в большом классе, получивших пятёрку, которая всего через полгода перевела меня с испытательного срока в ряды обычных аспирантов.

В то время мне было двадцать лет, и это был мой последний школьный триумф. По правде говоря, моя академическая карьера неуклонно катилась под откос. В колледже я все ещё был способным студентом. К тому времени, как я поступил в аспирантуру, я стал просто посредственностью. Другие студенты в целом, казалось, понимали материал лучше и легче, чем я, и я был просто безнадёжен в лаборатории. Эксперименты редко мне удавались, а когда удавались, я проявлял меньше ловкости и опыта, чем кто-либо другой в классе.

В каком-то смысле это было неудивительно. Другие студенты сделали химию делом всей своей жизни. Они всерьёз стремились занять позиции в науке или промышленности. Я просто тянул время, работая над химией по принципу «все-остальное-ещё-хуже», просто чтобы оттянуть тот злой день, когда мне придётся искать работу и (я мрачно чувствовал), что мне не найти её.

Но что случилось с моим воззрением (так крепко державшимся в детстве), что я стану замечательным человеком? Теперь, когда я больше не был памятником блистательной сообразительности, а всего лишь обычным студентом второго уровня (которого все еще не любили мои профессора), должен ли я втянуть рога, потерять хотя бы часть самоуверенности, отойти на задний план и приготовиться к безвестности и сожалениям о жизни, так хорошо начатой и так плохо поддерживаемой?

Как ни странно, ничего этого не произошло. Я был совершенно непоколебим, и моё мнение о себе оставалось твёрдым. Видите ли, я стал мудрее. Я начал понимать, что школьные успехи - это нечто большее, чем оценки и контрольные, потому что они были лишь более или менее произвольными и тривиальными критериями, предназначенными для оценки прогресса молодёжи в учёбе. Истинная ценность того, что я сделал в школе (и в библиотеке), состояла в том, чтобы заложить основу знаний и понимания в самых разных областях.

Не имело значения, что аспиранты-химики вокруг меня были лучше в химии, чем я. Большинство из них были практически неграмотны в каждой из дюжины областей знаний, в которых я чувствовал себя как дома.

Я начинал понимать, что я не специалист, что в любой области знаний найдётся много людей, которые будут знать гораздо больше меня, которые смогут зарабатывать себе на жизнь и прославиться, работая в этой области, в то время как я не смогу. Я был специалистом широкого профиля, знавшим почти обо всем. Было много специалистов сотни или тысячи различных видов, но, сказал я себе, будет только один Айзек Азимов. Вначале это чувство было смутным, но со временем становилось все сильнее.

Мания величия? Нет! У меня было твёрдое понимание моих способностей и талантов, и я намеревался показать их миру.

По мере того как мои успехи в химии продолжали угасать (и, увы, они угасали), мои успехи в литературе продолжали расти, и моё чувство собственной незаурядности укреплялось (и, возможно, более логично), чем когда-либо.

Женщины

К счастью, я никогда не испытывал смущения или сомнений по поводу секса. Даже в детском саду я обнаружил, что на маленьких девочек гораздо приятнее смотреть, чем на маленьких мальчиков. В то время я никогда не спрашивал себя, почему это так. Я просто принял это как факт.

Со временем я, конечно, узнал о природе секса. Это было не от моих родителей, вы понимаете. Мои отец и мать и не подумали бы обсуждать со мной секс (или, подозреваю, хотя, возможно, я обижаю их, даже друг с другом). А я, со своей стороны, и не мечтал обращаться к ним с вопросами на эту тему.

О сексе я узнал не из каких-либо разумных источников. Я узнал об этом из искажённых и несовершенных знаний других мальчиков. Это обычная судьба, навязанная подросткам обществом, которое слишком чопорно и лицемерно, чтобы учить сексу, как любой другой отрасли знания.

Принимая во внимание, как важен секс, как велик источник радости, как огромен источник страданий и болезней, как он пронизывает ухаживания и брак, не странно ли, что мы идём на все, чтобы научить наших детей играть в футбол и не делаем никаких усилий, чтобы научить их играть в секс?

Любая попытка ввести занятия по половому воспитанию в школьную программу всегда встречает ожесточённое противодействие. Среди тех, кто выступает против этого (после того, как вы избавитесь от лицемерия «морали»), есть мнение, что изучение секса побудит молодёжь экспериментировать с ним и приведёт к нежелательной беременности и болезням.

Мне это кажется нелепым. Ничто на свете не может помешать молодым людям экспериментировать с сексом, если только их не держат в невежестве и неволе так жестоко, что их жизнь искажается и разрушается. Отнимая тайны секса и обращаясь с ним открыто, акт лишается своей незаконности, своей привлекательности как «запретного плода». На мой взгляд, хорошее знание всех аспектов секса, включая правильные методы контрацепции и гигиены, фактически уменьшит нежелательную беременность и болезни.

Конечно, я мог бы узнать о сексе немного больше, чем мне рассказывали мальчики, и проверить свои смутные и несовершенные знания. Конечно, было бы легко экспериментировать с молодыми женщинами. Лучше всего было бы встретить молодую женщину с сексуальным опытом, которая с удовольствием научила бы меня.

Дело в том, что я этого не сделал. Не из-за отсутствия желания с моей стороны. Я с тоской смотрел на молодых женщин и научился флиртовать довольно грубо, но из этого ничего не вышло.

Главная причина в том, что у меня не было времени. В колледже я занимался зубрёжкой, а в кондитерской - работой. Чтобы повеселиться, отец решил купить вечерний выпуск «Дейли Ньюс», который не доставляли прямо в газетные киоски. Поэтому каждую ночь моего позднего подросткового возраста, без исключения и независимо от погоды, я должен был пройти около полумили до распределительного центра, дождаться грузовика, забрать газеты, заплатить за них, а затем отнести их обратно в магазин. Это занимало все мои вечера и делало невозможным даже невинное общение с молодой женщиной.

На самом деле, у меня не было свидания с девушкой, пока мне не исполнилось двадцать лет.

Ситуация усугублялась тем, что в возрасте от двенадцати до девятнадцати лет я посещал среднюю школу для мальчиков, колледж Сет Лоу и Колумбийский колледж, из всех классов которых исключались девочки. Это означало, что в школе я оставался в монастырском одиночестве.

Возможно, все было не так уж плохо. Отсутствие противоположного пола означало, что я мог сосредоточиться на занятиях, не отвлекаясь на девушек. Кроме того, из-за того, что меня переводили из класса в класс, все молодые женщины в моем классе были бы на два года старше меня, смотрели бы на меня как на ребёнка и с презрением отвергали бы любые мои попытки.

Не все было хорошо. Отсутствие женщин способствовало искажению моего социального развития. Это также означало, что я начал свою брачную жизнь (в возрасте двадцати двух лет) девственником, с новой женой, которая тоже была девственницей. Моралистам это может показаться замечательным, но я думаю, что это обернулось катастрофой.

Разочарование

Наконец, поступив в аспирантуру в возрасте девятнадцати лет, я оказался на занятиях с молодыми женщинами. К счастью, молодая женщина за соседним столом на моем курсе синтетической химии была блондинкой, привлекательной, всего на год старше меня и гораздо лучшим химиком, чем я.

Когда я был одним из трёх, кто получил пятёрку по физической химии, она тоже была одной из отличниц, и ей это давалось гораздо легче, чем мне.

В сложившихся обстоятельствах я не считаю удивительным, что влюбился. Глупо было делать это с такой быстротой, но, думаю, это было вполне естественно.

Меня нисколько не беспокоило, что она была гораздо лучшим химиком, чем я. Оглядываясь назад, я понимаю, что это было самым убедительным доказательством того, что к тому времени я изменил свои приоритеты. В прежней жизни, когда оценки были для меня важнее всего, я никогда по-настоящему не любил студентов, которые учились лучше меня или даже пытались сделать что-то лучше меня (хотя я никогда не тратил своё время на ненависть или зависть). Если бы у меня все ещё был такой взгляд на «ум», её успехи в химии меня бы оттолкнули.

Эта блондинка была милой и доброй девушкой, которая изо всех сил старалась никогда не ранить моих чувств, хотя и не проявляла ко мне ни малейшего романтического интереса. Мы встречались несколько раз (мои первые свидания), и она терпела мои невероятные бестактности. Например, она научила меня, что кафе самообслуживания - не единственное место, где можно поесть, и привела меня в маленький ресторан, предупредив очень осторожно, что мне придётся оставить чаевые.

На самом деле самый счастливый день в моей жизни наступил 26 мая 1940 года, когда я взял ее с собой на Всемирную ярмарку, провёл с ней целый день и даже умудрился несколько раз поцеловать.

Но это был конец. К тому времени она получила степень магистра, и этого ей было достаточно. Она нашла работу в промышленности в Уилмингтоне, штат Делавэр, и 30 мая попрощалась со мной, оставив меня в полном унынии.

После этого я видел её дважды. Однажды я поехал к ней в Уилмингтон, и мы вместе пошли в кино. Четверть века спустя я выступал в Атлантик-Сити перед Американским химическим обществом, и женщина, которая спокойно ждала, чтобы поговорить со мной после лекции, сказала: «Ты помнишь меня, Айзек?»

Это была она, и я узнал её, но не было никаких эмоций или влечения. Я ужинал на променаде с ней и её мужем. К тому времени у неё было пятеро детей.

То, что произошло после нашего расставания, кажется мне теперь (теперь, спустя полвека) самой интересной частью всего события. В первый и единственный раз в жизни я испытал горе. Разбитое сердце, насколько я могу судить по своему ограниченному опыту, - это боль, которую человек испытывает, потеряв объект любви, в том случае, когда объект любви, не отвечая на любовь, обрывается (доброжелательно или жестоко) и исчезает. Человек, которого вы любите, ушёл, но все ещё существует и просто недоступен. Это довольно благоприятная ситуация по сравнению с безвозвратной потерей через смерть любимого человека, но, тем не менее, болезненная.

Долгое время я бродил без улыбки, несчастный. Для меня облака висели близко, и солнечный свет был бессмысленным. Я почему-то не мог думать ни о чем, кроме молодой женщины, а когда я думал о ней, грудь сжималась, и мне было трудно дышать. Я решил, что в жизни нет никакого смысла, и был совершенно уверен, что никогда не переживу этого. На самом деле, я не был уверен, что не было бы хорошо просто лечь и умереть от разбитого сердца.

Странно то, что я пережил это и не помню точно как. Это было поэтапно? Медленно ли с каждым днем облегчался груз? Или я просто проснулся однажды утром, насвистывая? Я даже не знаю, сколько времени ушло на восстановление.

А когда все закончилось, не осталось и следа. Вот почему я говорю, что она доброкачественная. Я предполагаю, что чем моложе вы, когда испытываете чувство разбитого сердца, тем мягче приступ и быстрее восстановление. Интересно, исследовал ли кто-нибудь подобные вопросы? Предполагая, что мои предположения верны, я рад, что испытал это не позднее, чем в двадцать лет.

Я хотел бы сделать ещё одно предположение, что разбитое сердце даёт определённый иммунитет, если человек не невероятно эмоциональный. По крайней мере, после моего опыта с разбитым сердцем, я был очень осторожен, чтобы не позволить моим эмоциям убежать со мной. Я держал свои чувства к молодым женщинам под контролем и позволял им расти только в том случае, если они оправдывались реакцией, которую я, казалось, чувствовал. В результате я больше никогда не страдал от разбитого сердца.

В конце концов я женился дважды, каждый раз по любви, но, как мне нравится думать, разумно, и во второй раз более разумно, чем в первый.

«Приход ночи»

К весне 1941 года, я опубликовал пятнадцать рассказов, четыре из них в «Astounding Science Fiction». Я также написал около десяти рассказов, которые не были проданы. Большинство моих опубликованных рассказов были действительно плохими. К тому времени я уже начал писать серию рассказов о «позитронных роботах», которые должны были приобрести известность. Я опубликовал три из них. Это были «Необычный друг», для который я позже назвал «Робби» (сентябрь 1940), «Логика» (апрель 1941) и «Лжец» (май 1941). Они были прекрасны.

Однако за почти три года продаж мне так и не удалось сделать ничего выдающегося.

Однако 17 марта 1941 года, когда я посетил офис Кэмпбелла, он зачитал мне следующую цитату из раннего эссе Ральфа Уолдо Эмерсона под названием «Природа»: «если бы звезды появлялись один раз ночь через каждую тысячу лет, как бы люди верили и поклонялись и сохраняли в течение многих поколений память о Господе Боге».

- Думаю, Эмерсон ошибается, - сказал Кэмпбелл, - я считаю, что если бы звезды появились один раз ночь каждую тысячу лет, люди сошли бы с ума. Я хочу, чтобы вы написали об этом рассказ и назвали его «Приход ночи».

Алексей Паншин, крупный историк научной фантастики, убеждён, что Кэмпбелл решил, что именно я был достоин написать это. Я так не считаю. Я думаю, что Кэмпбелл просто ждал, когда кто-нибудь из его надёжных авторов придёт к нему, и я оказался тем самым первым. Если так, то мне повезло. Это мог быть Лестер Дель Рей или Тед Старджон, и я упустил бы шанс всей своей жизни. Я работал над «Приходом ночи» так же как и над любым другим рассказов, и продал его Кэмпбеллу в апреле. Рассказ появился в сентябрьском номере журнала за 1941 год.

Для меня это была просто очередная история, но Кэмпбелл, гораздо лучше разбиравшийся в подобных вещах, отнёсся к ней как к чему-то необычному. Он впервые заплатил мне премию, прислав чек на полтора цента за слово, а не на обычный пенни. Он не сказал мне, что делает это, так что мне пришлось немного поразмыслить, а затем, в соответствии со строгим этическим кодексом, внушённым мне отцом, я позвонить ему и сказать, что он заплатил мне слишком много. Кэмпбелла это очень позабавило. Он привык к жалобам на то, что он платит слишком мало; это был первый раз, когда он получил жалобу на то, что он заплатил слишком много. Разумеется, он объяснил. Он также дал мне обложку - впервые у меня была обложка журнала - и это был главный рассказ в журнале.

История «Приход ночи» с тех пор стала считаться классикой. Очень многие считают, что это лучший рассказ, который я когда-либо написал, а некоторые даже считают, что это был лучший журнальный научно-фантастический рассказ, который кто-либо когда-либо писал. Честно говоря, я думаю, что это смешно и всегда так думал.

Во-первых, история показывает мой достаточно низкий стиль в написании. По моим расчётам, я не избавился от этого наследия до 1946 года.

Хотя я допускаю, что у рассказа есть интересный и расширяющий ум сюжет (о мире в вечном свете, который испытывал темноту только один раз в долгое, очень долгое время), с тех пор я написал рассказы — довольно много из них — которые мне нравятся гораздо больше, чем «Приход ночи».

В последующие годы Кэмпбелл создал так называемую «аналитическую лабораторию», которая сообщала о голосовании читателей по поводу относительной популярности рассказов в том или ином номере. Если бы это существовало в 1941 году, я совершенно убеждён, что история «Адам и не Ева» Альфреда Бестера, которая появилась в том же номере с «Приходом ночи», была бы признана главной историей. Так и должно было быть, потому что Бестер был лучшим писателем, чем я (и тогда и сейчас), и его рассказ был очень хорош.

В последующие годы все более престижные награды присуждались научно-фантастическими организациями за лучшие рассказы года в разных категориях длины. Две наиболее важные из премий - «Хьюго», присуждаемая на Всемирном научно-фантастическом Конгрессе, и «Ньюбола», присуждаемая американскими писателями-фантастами. Если бы они существовали в 1941 году, я убеждён, что «Приход ночи» не получил бы премии ни в какой категории. В тот год Роберт Хайнлайн и А. Е. Ван Вогт были самыми популярными писателями в научной фантастике и абсолютной опорой журнала Кэмпбелла. Они бы наверняка собрали все награды.

И все же «Приход ночи» сохраняет свое ретроспективное положение. В ряде опросов читателей, рассказать о самых любимых историях, он регулярно значился на первом месте. Даже в наши дни я довольно часто слышу, что, когда «Приход ночи» включают в число рассказов, изучаемых на уроках научной фантастики, он неизменно становится самым любимым.

Я никогда этого не пойму.

Тем не менее, это был поворотный момент, даже если я не могу понять причину. После публикации «Прихода ночи» отказы прекратились. Я просто писал и продавал, и в течение года или двух я достиг уровня Хайнлайна/ван Вогта, или почти достиг.

Всего через несколько месяцев после того, как я продал «Приход ночи», немецкие войска вторглись в Советский Союз.

Начинается Вторая Мировая война

Почти в то же самое время, когда я начал учиться в аспирантуре, в Европе разразилась Вторая Мировая война. Я не решаюсь искать внешние причины моего падения в академической науке, но война отвлекла моё внимание от учёбы. Иначе было невозможно. Ни один умный еврейский юноша, годами с болезненным вниманием следивший за ситуацией в Европе, не мог отмахнуться от войны как от чего-то, что его не касалось только потому, что его собственная нация не была её частью и сохраняла нейтралитет. Каждый еврей в мире рисковал, если Германия Гитлера выиграет войну. Я отчаянно не хотел, чтобы Гитлер победил. Отчаянно! Учебный год, в течение которого у меня была моя беспечная маленькая любовь, начался с поражения Польши и закончился разгромом Франции. Каждый день я часами слушал радио и читал газеты в тщетных поисках хороших новостей, чего-нибудь, что могло бы поднять мне настроение. Летом 1940 года моё горе стало ещё тяжелее из-за чего-то очень похожего на горе Европы.

Я уверен, что мои школьные задания пострадали. Было трудно сосредоточиться на них или думать о занятиях как о чем-то важном. Удивительно, что я продолжал писать. Я могу объяснить это только своим опытом в дальнейшей жизни. Когда я чувствовал себя подавленным и несчастным, единственным успокоительным средством (поскольку я никогда не курил, не пил и не принимал наркотики) было письмо. Только писательство притупляло мою тревогу. Однажды, когда Робин сломала лодыжку, я был в отчаянии, думая, что это может помешать росту ноги.

Советский Союз обладал огромными масштабами и с огромной силой. К тому времени, как «Приход ночи» появился в печати, Советский Союз, казалось, был на грани уничтожения.

Соединённые Штаты по-прежнему сохраняли нейтралитет. Конечно, каждая победа Гитлера ослабляла изоляционистские силы в Соединённых Штатах. Каждая победа пугала все больше и больше людей, заставляя их желать, чтобы Соединённые Штаты активно помогали тем, кто сражался с Гитлером. В частности, замечательная позиция Великобритании против Гитлера осенью 1940 года, её победа в битве за Англию возбудили симпатии американцев до такой степени, что мы были готовы на все, кроме войны с Германией. Даже те (довольно многие), кто боялся Советского Союза больше, чем Германии, казались меньшинством по сравнению с тем великим множеством людей, кто разделял опасения побед Гитлера.

Магистр наук

В конце концов, нужно было пройти тесты, чтобы узнать (а), заслуживаю ли я получить степень магистра и (б) если заслуживают, то дадут ли мне право двигаться дальше для получения учёной степени доктора наук.

Молодая женщина, в которую я был влюблён, в конце обучения без труда сдала экзамены и получила степень магистра, и могла бы получить докторскую степень, если бы захотела. Это был признак того, что качество моей академической успеваемости упало, когда я сдавал экзамены, я получил степень магистра, но в моих собственных глазах это был исключительно утешительный приз, так как мои контрольные оценки не позволяли мне получить степень доктора.

Это событие поставило меня в затруднительное положение, в котором я находился уже несколько лет. Если я приму степень магистра и оставлю все как есть, мне придётся бросить школу и найти работу. С другой стороны, я мог бы продолжать посещать курсы, так как мне разрешили сдать тесты во второй раз.

Конечно, ситуация с работой значительно изменилась. Соединённые Штаты готовились к войне, что Франклин Рузвельт называл «арсеналом демократии».

Таким образом, щупальца военных искали способных студентов, которые могли бы заняться военной работой. Я был бы рад взяться за такую работу и чувствовать, что вношу свой вклад в борьбу против Гитлера.

К сожалению, против меня играли два обстоятельства. Во-первых, я больше не был способным студентом, по крайней мере, по химии. Во-вторых, была старая-престарая беда - профессора мало знали меня, и именно на них можно было положиться, рекомендуя того или иного студента.

Я познакомился с одним профессором, которому нравилось дразнить своих студентов. Я отказался подчиниться, и, полагаю, он счёл, что я проявил неуважение к нему, поэтому вряд ли стал бы меня рекомендовать, а возможности у него были значительные. Итак, я был в аспирантуре и все ещё не мог установить достойные рабочие отношения с моим учителем.

Затем у меня возникли неприятности с профессором Артуром У. Томасом, скрягой самого худшего сорта, и в полном отчаянии я попросил собеседования, на котором я попытался представить свою версию проблемы. Он получал жалобы на то, что я пою в химической лаборатории и отвлекаю других студентов — очень похоже на мои ранние проблемы с шёпотом в классе. Я изо всех сил старался выглядеть хорошо и завоевать его расположение, и, как ни странно, мне это удалось.

К моему удивлению, он стал про-Азимов, и вскоре после этого стал исполнять обязанности заведующего кафедрой химии. Я подозреваю, что одной из причин его смены позиции было то, что он дал указания лаборантам (они сказали мне год спустя) дать мне сложные аналитические проблемы и избавиться от меня после неудачи. Однако я упрямо работал, не жалуясь, потому что был слишком глуп, чтобы заподозрить заговор.

Я часто думал о своём разговоре с Томасом и задавался вопросом, как сложилась бы моя жизнь, если бы я постоянно включал обаяние, когда думал, что это будет полезно, вместо того, чтобы принимать позицию: «я прав — ты ошибаешься — и я не собираюсь это делать». Но я никогда этого не делал. До тех пор, пока я не стал полностью самостоятельным работником, у меня были серьёзные проблемы с каждым, кто мог считаться моим начальником. Когда я сдавал свои тесты во второй раз, 13 февраля 1942 года я, наконец, получил разрешение продолжить работу над докторской диссертацией, возможно, благодаря заступничеству ныне любезного профессора Томаса. Но и на этом мои беды не закончились. Я должен был найти профессора, который согласился бы взять меня на работу и дать мне задачу, над которой я мог бы работать, и руководить этой работой компетентно и дружелюбно. К сожалению, профессора, которых я знал на кафедре, не приняли бы меня ни при каких обстоятельствах, а сам Томас был погружен в административную работу и не занимался исследованиями.

Один из студентов, однако, сказал мне, что его собственный профессор, Чарльз Реджинальд Доусон, был добросердечным парнем, который взваливал на себя всех «хромых собак», которых другие не хотели брать. Я не обиделся на это прозвище, потому что признал его уместность.

Я бросился к Доусону, и он взял меня. Это был человек среднего роста, с мягким голосом и спокойным характером. Он никогда не выходил из себя, никогда не злился. Возможно, за это пришлось заплатить, так как он сильно страдал от язвы двенадцатиперстной кишки. Он был бесконечно терпелив и забавлялся мной. Мне это понравилось. Я не против, чтобы меня считали странным, если альтернативой будет считать меня проблемным студентом.

Доусон был вдохновением для меня и джентльменом безупречной доброты. Несмотря на мою безнадёжную неспособность к лабораторной работе, Доусон тщательно и неустанно наблюдал за мной и следил за тем, чтобы я справлялся. Я считаю, что он как-то имел понятие, что я был увлечённым изобретателем идеи и что я был замечательным человеком. (По крайней мере, в одном или двух случаях, когда я подслушал, как он говорил обо мне с другим профессором, мне было трудно узнать себя по его описанию).

Результат? Что ж, он дожил до того, чтобы увидеть меня таким, какой я есть, ему были посвящены мои книги, и я неоднократно хвалил его в печати. (У меня может быть много грехов, но я никогда не практиковал грех неблагодарности).

На самом деле, он сказал мне, что я уверен, было лишь преувеличением, что я был его самым большим притязанием на славу, в конечном счёте, это оказалось, верным. Я не могу в это поверить, но как бы мне хотелось, чтобы это было правдой, потому что я не могу придумать лучшей награды за все, что он для меня сделал.

Перл Харбор

За два месяца до того, как я получил степень доктора наук, японцы разбомбили Перл-Харбор, так что 7 декабря 1941 года мы вступили в войну.

Я думаю, было бы замечательно, если бы я мог сказать, что я немедленно бросил все и пошёл добровольцем в вооружённые силы, а затем сражался всю войну, получая медали и раны.

Если бы мир был идеален, а я был бы идеален, я бы сделал это, но это не так, и я не идеален, и я не сделал этого. Я всегда признавал, что во мне нет ничего физически героического.

Если бы меня призвали, я бы, конечно, поехал, хотя на каждом шагу был бы до смерти напуган. Не представляю, что бы я сделал из себя солдата, и меня парализует мысль, что под вражеским огнём я мог бы стать трусом и с криком убежать или сделать что-нибудь ещё столь же ужасное. Я утешаю себя мыслью, что люди всегда на высоте, что даже трусы найдут в себе силы, когда это потребуется.

Ну, может быть ... но я думал, что смогу использовать свои мозги на службе своей стране лучше, чем своё тело. Да, конечно, мне стыдно, что я не вызвался добровольцем, но мне было бы гораздо стыднее, если бы я попытался изобразить храбрость, которой у меня нет. Во всяком случае, меня не призвали, по крайней мере, не сразу, и я просто продолжал писать и начал работать над докторской диссертацией.

Брак и проблемы

В 1941 году я вступил в Бруклинский клуб писателей. Мы собирались вместе, читали рукописи и критиковали их. Это было довольно забавно. Другому молодому человеку в клубе, Джозефу Голдбергеру, понравилась одна из моих историй, и он предложил мне пойти на двойное свидание. Я объяснил, что у меня нет девушки, и он сказал, что у него есть один вариант. Очень нервничая, я согласился.

Как, в конце концов, я выяснил, подруга Голдбергера, Ли, пыталась решить, выходить за него замуж или нет, и она хотела представить его своей лучшей подруге, чтобы получить независимое мнение. Поэтому она предложила своей лучшей подруге, Гертруде Блюджерман, пойти на это свидание вслепую, хотя бы для того, чтобы осмотреть Голдбергера. Гертруда неохотно подчинилась. Я был описан ей как усатый русский, и одному Богу известно, какую экзотическую личность она себе представляла. Встреча была назначена на 14 февраля 1942 года. Тот факт, что это был День Святого Валентина, не входил ни в одно из наших сознаний, я уверен, и уж точно не в мое.

Я носил усы уже год, но они были очень уродливы, и один сокурсник поставил доллар против моих усов, что я получу степень доктора, тогда 13 февраля я сбрил усы и встретил Гертруду с открытым лицом.

Она бросила на меня испуганный взгляд и (кажется) попыталась отказаться от свидания сославшись на внезапную головную боль, но Ли не позволила. «Это всего на несколько часов», - сказала она, - «и я хочу, чтобы ты помогла мне решить насчет Джо».

Со мной было совсем иначе. Я видел капитана Блада, который представил Эррола Флинна и Оливию де Хэвиленд, и хотя я не из тех, кто влюбляется в кинозвезд, я восхищаюсь некоторыми больше, чем другими. В то время Оливия де Хэвиленд казалась мне воплощением женской красоты. Гертруда, на мой ослеплённый взгляд, была точной копией Оливии де Хэвиленд. На самом деле она была необыкновенно красивой девушкой.

Моя реакция была неизбежна, но теперь я была на три года старше, чем тогда, когда влюбился в девушку в химической лаборатории. У меня не было ни малейшего намерения снова переживать ощущение разбитого сердца. Поэтому я действовал осторожно, поэтапно.

Но я был полон решимости. Таковы были мои манеры и твердость, настойчивость в дальнейших свиданиях, спокойная уверенность в том, что мы поженимся, что она сдастся мне. Она, конечно, не считала меня объектом романтического обожания (да и кто бы считал?), но мне удалось уговорить ее, так ошеломить, что она согласилась рискнуть со мной. Конечно, она восхищалась моим умом. Это помогло. 26 июля 1942 года, менее чем через полгода после нашей встречи, мы поженились.

Это был нелегкий брак. В конце концов, она не была влюблена в меня. Мы оба были девственниками (несмотря на то, что она была на два года старше меня), и секс у нас получался не слишком хорошо, ни у кого из нас не было опыта. Были и другие несовместимости, которые развивались и которые было бы трудно описать. Я даже не собираюсь пытаться.

Однако была одна несовместимость, которую я игнорировал во время ухаживания (по той простой причине, что не имел ни малейшего представления о ее важности) и которая, в конце концов, привела к огромным трудностям в браке.

Гертруда курила!

Позвольте мне вернуться и поговорить о табаке. Одним из главных компонентов продаж в кондитерской был табак. Мы продавали сигареты в пачках и в картонных коробках, сигары в упаковках и в коробках, трубочный табак разных сортов. Не помню, были ли у нас когда-нибудь трубки на продажу, но помню вертикальный дозатор круглых банок копенгагенского табака. Не думаю, что мы когда-либо продавали жевательный табак.

Трубки и сигары были довольно экзотическими, но курение сигарет было почти повсеместным. Отдельные пачки из двадцати сигарет ведущих марок стоили по тринадцать центов каждая, а некоторые менее дорогие - по десять. Более того, мы держали по одной пачке сигарет каждого из ведущих брендов открытыми, чтобы люди могли купить одну сигарету за пенни. Многие подростки, которые посещали магазин и были моими сверстниками, покупали, таким образом, одиночные сигареты, закуривали и уходили, пыхтя.

Сигареты, очевидно, были мне доступны. Мне оставалось только взять одну из открытой пачки. Однако мой отец установил строгие правила. Товары в магазине предназначались для продажи, а не для потребления.

Это было тяжело для меня, когда дело касалось конфет. У нас были коробки и коробки конфет, все открытые и выставленные на прилавке, и молодёжь приходила со своими пенни и пятаками и выбирали то, что они хотели, и я давал им это. Однако мне никогда не разрешали взять конфету для себя.

Нет, я не изголодался по ним. Я всегда мог спросить отца или (что гораздо лучше) мать: «Мама, можно мне батончик «Херши»?» Иногда, но далеко не всегда, она отвечала «да» и я был счастлив. По такому заведённому правилу, я должен был бы сказать: «Папа, можно мне сигарету?»

Я никогда этого не делал. Ни разу. Я знал, что ответом будет «Нет». В результате я никогда не курил. Итак, вы видите, что я не курю по обстоятельствам. Небольшое изменение в отцовском отношении - и я мог бы стать заядлым курильщиком.

Мои сестра и брат тоже никогда не курили, и мама тоже. Стэнли рассказывал мне, что некоторое время (но только некоторое время) мой отец сильно курил, и я слышу это с величайшим удивлением. Мой брат клянётся в этом, и я не сомневаюсь в нем, потому что он честный человек, но как я ни стараюсь, я не могу вспомнить отца с сигаретой в руке.

Возможно, моё ретроспективное отвращение к курению таково, что я просто заблокировал все воспоминания об отце.

Однако в 1942 году, хотя сам я не курил, я не имел ничего против курения. Люди курили в кондитерской, и это нас устраивало, потому что продажа табака составляла большую часть нашего небольшого дохода. Так что я привык к испарениям и не обращал на них внимания. Поэтому тот факт, что Гертруда курила, не показался мне важным в моем плане жениться на ней, и это было катастрофой.

Если бы я чувствовал тогда то, что чувствую сейчас, или через несколько лет после того, как женился на ней, ничто не заставило бы меня жениться на курящей женщине. Свидания, да. Сексуальные приключения, да. Но постоянно держать себя взаперти с курильщиком? Никогда.

Никогда. Никогда. Красота не в счёт, сладость не в счёт, пригодность во всех других отношениях не в счёт.

Но я не знал. На самом деле я никогда не жил в доме или квартире, которые всегда были наполнены дымом и воняли мёртвым содержимым пепельницы. Когда я понял, что жизнь с Гертрудой означает именно это и что спасения нет, наши отношения испарились.

Должен сказать, что Гертруда была во многих отношениях была очень хорошей женой. Помимо того, что она оставалась красивой, она была заботливой экономкой, хорошей кухаркой, абсолютно преданной мне и строгой с домашними счетами.

Вот так маленькие неурядицы могут все испортить. Есть история о человеке, который планировал развод с женой, которую все его друзья считали идеальной. Они спорили с ним, превознося и пересказывая её достоинства, и он слушал, сколько мог. Затем он снял ботинок, протянул его остальным и сказал: «Кто-нибудь из вас может сказать мне, где этот ботинок натирает мне ногу?»

И помните, это был не просто запах табака. Я начал осознавать проблемы со здоровьем, связанные с табаком. Рано заговорили о проблемах с дыханием и раке лёгких, и я не заметил разницы в том, вдыхать дым в лёгкие свежим или только после того, как он вышел из чужих лёгких.

Поэтому я начал кампанию за то, чтобы заставить Гертруду бросить курить, или не курить, сократить или вообще никогда не курить в спальне, или в машине, или во время еды. К сожалению, ничего из этого не получилось. Шли годы, и проблема превратилась в мозоль, которая натиралась и натиралась до волдырей, становившихся все более и более болезненными.

Я терпел дольше, чем мог бы, по трём причинам. Во-первых, я знал, что она курила, когда я женился на ней, и мне казалось несправедливым наказывать её за то, что я принял с самого начала.

Во-вторых, я всегда сознавал, что уговорил её выйти за меня замуж, а она этого не хотела. Поэтому мне казалось, что я должен вынести эту ситуацию.

В-третьих, к тому времени, когда я втайне подумывал о разводе, у меня было двое маленьких детей. Я мог бы развестись с Гертрудой, учитывая те причины, которые казались мне достаточными для развода, но не было никакой причины, чтобы я захотел бы отказаться от моих детей.

Мне пришлось ждать, пока они вырастут.

Может показаться странным, что такая простая вещь, как курение, разрушает долговременный брак, который был подходящим во многих отношениях, но, конечно, это было больше, чем просто курение. Кроме того, были и другие непримиримые стороны, о которых говорить было не так легко. Во-первых, я не думаю, что когда-либо нравился Гертруде, и это задевало мою самооценку. Примерно через двенадцать лет мне надоело влюблять её в себя, и я разлюбил её, хотя брак продолжался ещё много лет по инерции.

Впрочем, надо отдать должное Гертруде. Может, я ей и не очень нравился, но она никогда не принижала мой интеллект.

В армии я прошёл своего рода тест на интеллект, названный AGCT, что это означала эта аббревиатура, я забыл. Я набрал 160 очков, которые никто из армейцев, проводивших тест, никогда раньше не набирал. Это был почти максимум возможного. Я позвонил Гертруде, чтобы сказать ей об этом.

Во время моего следующего отпуска она с негодованием сказала мне, что сказала подруге, что я набрал 160. «Вы имеете в виду 116», - сказала подруга. « Нет», - проговорила Гертруда, - «сто шестьдесят».

Её подруга изумилась: «Откуда ты знаешь?»

Она ответила: «Айзек сказал мне».

Её подруга рассмеялась и сказала: «Он солгал». Отчего Гертруда пришла в ярость. Я сказал Гертруде, что любопытно, откуда она знает, что я не лгал? Я хотел, чтобы она сказала простой факт, что я никогда не лгал, но она ответила не так. Гертруда сказала: «Для тебя 160 - это просто нормально. Зачем тебе лгать?»

Затем, примерно двадцать лет спустя, Ли, девушка, устроившая первое двойное свидание, пришла в гости. Думаю, к тому времени она уже вышла замуж и развелась с Джо Голдбергером. Она сказала Гертруде: «Ты когда-нибудь думала, когда впервые встретила Айзека, что он станет тем, кто он есть сегодня?»

«Конечно», - ответила Гертруда, - «я этого ожидала».

«Почему ты этого ожидала?»

«Ну, он с самого начала сказал мне, что это произойдёт».

Есть похожая история, которую я должен рассказать о Фреде Поле. Когда мы оба вернулись из армии, он сказал мне: «Мой результат AGCT был 156. А у тебя?»

Я замялся, потом сказал, скрепя сердце: «Прости, Фред. У меня 160».

Он сказал: «Ого!»

Но он не сомневался в моих словах. Он знал, что я не способен солгать, чтобы принизить его, и за это я любил его ещё больше.

Ещё одной причиной была, привязанность Гертруды к своей матери, а не к моим родственникам.

Женитьба означала, что у меня будет другая семья, Блюджерманы. За время брака мне довелось увидеть их больше, чем собственных родных. Мы периодически возвращались в Нью-Йорк после того, как я уезжал из города, и всегда останавливались у Блюджерманов, потому что именно там хотела остановиться Гертруда. И я не винил ее. Моя семья, с ее кондитерской, могла предложить гораздо меньше удобств.

Отец Гертруды, Генри Блюджерман, был очень тихим, очень милым, очень вежливым человеком, любимым всеми, даже зятем. Мне он показался похожим на Эдварда Робинсона. (Учитывая, что отец и мать Гертруды были совершенно некрасивы, я удивлялся, как они могли родить кого-то столь же красивого, как Гертруда, или столь же красивого, как их сын).

Генри был традиционным пассивным еврейским отцом. Моя шутка, которую Гертруда никогда не слышала, заключалась в том, что в четырнадцать лет она спросила свою мать: «Кто этот человек, который всегда ест с нами?»

В последующие годы я слышал историю о потенциальном актёре, который пришёл домой взволнованный и сказал, что наконец-то получил роль. «Что за роль?» - спросил друг. Актёр сказал: «Я играю еврейского отца». На что друг ответил: «Странно? Как ты так долго не мог получить эту роль?»

Это был Генри.

Именно мать Гертруды, Мэри, доминировала в семье. Она была примерно пяти футов ростом и, на мой взгляд, около пяти футов шириной. Она была тучной. Она также была центром, вокруг которого вращалась маленькая семья. Она всем управляла, всех поправляла, во всем настаивала на своем и, по-моему, сломила дух своих детей. Знаменательно, что после свадьбы, когда мы уезжали в свадебное путешествие, ее мать громко крикнула прямо на улице: «Помни, Гертруда, если ничего не получится, ты всегда можешь вернуться ко мне домой». Вы можете себе представить, какой самоуверенностью это меня наполнило.

Мэри было сорок семь, когда я познакомился с ней, и она была нездорова. По крайней мере, она сказала, что у нее плохое здоровье, и это помогало ей держать остальных членов семьи в узде. В нужные моменты её здоровье быстро ухудшалось, к огромной тревоге ее семьи.

Гертруда была убеждена, что ее мать (повторяю — сорока семи лет)- старая, старая женщина, неспособная позаботиться о себе. В первый год нашего брака она несколько раз хотела вернуться в Нью-Йорк, чтобы позаботиться о своем бедном престарелом родителе. «Она старуха», - возмущалась она, когда я говорил, что ее место рядом со мной. Однако Гертруда так и не выполнила свою угрозу поехать в Нью-Йорк, чтобы круглосуточно ухаживать за матерью.

Много лет спустя, когда Гертруде исполнилось пятьдесят, я спросил, помнит ли она, как хотела вернуться домой к своей старой-престарой матери и заботиться о ней. Вспомнив Гертруда, сказала мне (стыдно признаться, с оттенком злобы): «Ну, тогда она была на четыре года моложе тебя».

У Гертруды был брат Джон, которому на момент нашего замужества было девятнадцать лет. Я никогда не понимал его. Он был чуть выше меня ростом, хорошо сложен и очень красив. На мой взгляд, он был так же похож на Кэри Гранта, как его сестра на Оливию де Хэвиленд.

Джон был довольно умён и, по-видимому, получал удовольствие, подкалывая парней, которых Гертруда иногда приводила домой. Очевидно, в глазах Гертруды одно из моих немногих достоинств заключалось в том, что Джону не удалось меня подколоть. (Я даже не знал, что он пытается).

Странным в Джоне было то, что он был глубоко депрессивным человеком, у которого не было никаких видимых причин для депрессии. Для меня было очевидно, что, несмотря на внешность и ум, он страдал от чувства собственной неполноценности. Как, впрочем, и Гертруда.

У меня есть теория на этот счёт. Я считаю, что Джон был уверен своей безумно обожающей его матерью к тому, что он был выше своего уровня компетентности. Он чувствовал, что совершенно не способен достичь ожидаемых от него целей или примириться с альтернативными и меньшими целями. Он не смог поступить в медицинскую школу и пошёл в стоматологическую, так что, в конце концов, стал, по словам его матери, «доктором стоматологической хирургии». Однако он никогда не открывал собственного офиса.

Он заинтересовался юнгианской психиатрией и отправился в Швейцарию, чтобы стать мирским аналитиком, но вернулся после долгого периода, не закончив курс. И он так и не женился.

Гертруда была на шесть лет старше Джона (она родилась 16 мая 1917 года), и до рождения Джона мать уделяла ей много внимания. Джон был мальчиком. Гертруда сразу же перешла на гражданство второго сорта, и потрясение для девочки было тяжёлым. Более того, Гертруда рассказала мне, что ее мать постоянно твердила ей, что она некрасива, чтобы не дать ей растолстеть. Неудивительно, что бедная Гертруда страдала от недостатка самоуважения.

Помню, однажды во время спора между мной и Гертрудой, когда я пожаловался на её деприсивно-подавленное отношение к жизни, она сказала: «Любой, кто женат на тебе, будет подавлен».

«Но твой брат Джон ещё более подавлен, чем ты, и он не женат на мне. Может быть, между вами что-то общее?»

Гертруда поняла меня. Должно быть, так оно и было, потому что она пришла в ярость.

Моя мать-в-законе, и я не ладили. Она не могла мной командовать. Я не позволял этого ни на минуту. Полагаю, моя явная неприязнь к ней была чёрной меткой против меня.

Её также беспокоило, что мой успех, казалось, бросал тень на её любимого сына, которого она всегда называла «сыночек», что казалось мне преднамеренной попыткой держать его инфантильным. Однажды она сказала мне довольно высокомерно: «Мой сыночек-художник, а не бизнесмен, как ты».

На что я ответил: «Я профессор колледжа и писатель. Разве этого недостаточно?» (Это стало ещё одной чёрной меткой).

Деловой совет Мэри, которому Генри пассивно последовал, оказался катастрофическим. По её настоянию он бросил работу после Второй Мировой Войны и открыл собственное злополучное дело, которое вскоре потерпело крах. Тем не менее, Мэри всегда настаивала на том, чтобы избегать всякой ответственности, и возлагала вину непосредственно на голову бедного, невинного Генри.

Я был единственным членом семьи, кто возражал и пытался возложить ответственность за катастрофу на неё, и это было ещё одной чёрной меткой против меня.

Но позвольте мне воздать ей должное. Я не знаю, кто мог бы готовить лучше, чем Мэри Блюджерман. Когда я ел её жареного фаршированного цыплёнка, или пудинг с лапшой и кусочками печени, или штрудель, я был готов простить ей все. Это также означало, что Гертруда, наученная у матери, была хорошей кухаркой, хотя и не такой хорошей как Мэри. 

+3
92
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...
Ирис Ленская №1

Другие публикации