Каменное дерево

Автор:
Итта Элиман
Каменное дерево
Аннотация:
Десять лет назад моя семья переехала из Германии в Финляндию. Тогда родился этот рассказ.
Текст:
  Настал день, когда кончились книги. Безжалостно и необратимо захлопнулась последняя из пяти, словно дверь за милым гостем, дорогим, интересным, щедро балующим теплыми словами, а теперь уехавшим навсегда.

Стоял туман, утро слизывал дождь, зажигались ранние фонари, у парадной возгорались ежевечерно свечи, приходила ночь черная и сырая, вязла в соснах и молчала. Финны прятались по домам, низеньким, плоским, похожим на очень благоустроенные гаражи, ходили на цыпочках за плотными шторами, топили сауны, ели рыбу и пили квас. Улицы уснули до капели, до пароходов, белыми ночами купающихся в озерах, до туристов, до барбекю, до джазовых фестивалей и открытых танцплощадок - до весны.

Еще не начались морозы, явились и канули. По городу хаживал птичий грипп и мы, еще не местные, без медицинских страховок, сидели дома, нахохлившись, как воробьи, пили чай и читали книги. Моя подтаявшая с годами библиотека осталась в другой стране, плотно заключенные в картонные коробки томились Чехов и Саша Черный, Булгаков и Маркес, Толкиен и Бредбери, я предала всех, пустив в новый мир только самых-самых - Чуковского, Барто, Носова, Линдгрен, да еще словари. Теперь было худо! Так-то брат!

Дети предусмотрительно готовы читать одно и то же неделями и месяцами, покуда не выучат наизусть все рассказы Носова от корки до корки. Затем пожалуйте театр. Будем играть, сотворим из последней кукольной пеленки плащ, да какой!, невиданный, с тыльной стороны - волшебный, как у Мио мой Мио, как у Гарри Поттера, только еще лучше - в цветочек.

Затем бал. Присылайте гонцов, парикмахеров, пишите телеграммы, пакуйте мамино платье в золотую бумагу, и туго в жгут бельевой веревкой - принц прислал. Снаряжайте коней! Драка, кому везти меня - принцессу. Дочка хитрит: "Тебе какого коня: белого или в яблоках?" По очереди! Скачем на бал, танцуем под финское радио, водим хоровод. Тихо-тихо! Соседи спят. Куда там! Бал в самом разгаре. Белый танец, сын целует мне руку: "Пипесса, ты моя любимая!"
Но и бал им вскоре наскучит. Вот уже лежат по углам картонные мечи и забыты занавески на столе, и палатка из стремянки покосилась. Убрать бы ее, да жаль, так и стоит посередь гостиной тонущим кораблем Джека-Воробья, последним пристанищем Робинзона.
"Мам, что еще? Что?"
"Есть Незнайка!"
"Незнайка? А как мы сделаем воздушный шар?"
Действительно, как?

Я сбегаю на балкон. Ели молчат, ни души во дворе, ни брошенной салфетки, ни кричащих детей. Только мои! Катаются на носках по паркету, громко вызывают на состязание тех, кто прячется за стенами. Ну, что же вы, что, где вы? Выходите играть! Тишина. С елок капает за шиворот. Качели пустуют.

Ночью дочка не может заснуть, вертится, вспоминает своих друзей, улыбается им, мечтает о встрече. Я лежу рядом с ней нос к носу, хочу читать. Она просит: "Не уходи! Слышишь, полежи рядом". Я сержусь, усталая, замученная бездельем и бестолковой суетой, ворчу, но сдаюсь и лежу дальше. Постепенно засыпаю, и мне видится детство, бабушка. Я говорю ей: "Не уходи!" И она лежит, так же соприкоснувшись носиком со мной, шестилетней, такой же, как моя дочь - болтливой, неугомонной, ранимой. Лежит, бросив кухню и помойные ведра, бросив остывающий чай, бросив к моим толстеньким детским ножкам всю свою жизнь, тотчас не задумываясь, едва я родилась и до самой своей смерти. За окном - сосны Прибалтики, море далеко и близко. Оно пахнет волей, стоит только открыть форточку, как запахи всех ветров взмывают, кружат под пыльным абажуром и садятся навечно в мои мечты. Я вспоминаю печку и тусклые деревенские лампы, освещающие по вечерам Пушкина и Толстого, что приходили ко мне бабушкиными стараниями в гости. Я хожу, уже повзрослевшая, по поселковой библиотеке, трогаю корешки всех моих друзей. Вот "Тимур и его команда" - игра на все лето. Вот Мопассан - но это где-то в двенадцать. Вот Куприн - первая любовь.
Я бегу по коридору клуба, не взяв ничего, вырываюсь на волю, в лесные дали, зеленые луга, сарафаном по травам, ногами по хвое, к озеру с удочкой, к морю с подружкой, а там на барханах дюн - кругляшки-стекляшки с секретом, в каждом - бесконечные дни, бессмертие, вечная молодость, что трать - не растратишь, обнимай - не обнимешь. Лето, и во сне лето!

Сын будит, шарит под подушкой соску, находит и торопливо сует в рот, для надежности, для ориентира в этой опасной только начатой истории. Он осторожен, но мал, поэтому засыпает быстро. Дочь тоже спит и во сне продолжает играть в Питера Пена.

Утро поет короткую веселую песню. Пока плещешься, укладываешь по шкафам постели, наряжаешься во все чистое, вычесываешь из кос сновидения, пока кудахчет яичница и бурлит чайник - кажется, все не зря. Чего там на ночь не надумаешь. Живи-радуйся! Белки по деревьям скачут, книжек не читают, им хорошо. И тебе хорошо. Извольте чаю!

Но за кофе уже нахлынет, и прогулка пройдет не в радость. Почему? Загадка. Что-то шевелится нехорошее, предвкушает. Дождик, сосны, тишина, где-то покажется человечек и сгинет. Мы одни - три танкиста и собака, но и собака бы не прочь кого-нибудь встретить.

И вот в один прекрасный день я встаю рано и беру судьбу в свои руки. Достаю проспекты, ищу музеи, выставки, ищу адреса, где никто не выпал из жизни, где все правильно. В девять - открытие, в четыре - домой. Пусть будет музей камня. Библиотека "Метсо". По крайне мере, я знаю, где это.
Умываться! Одеваться! Жить!

Почти все готово: термос - сейф-пустышка, помидоры, яблоки, сменные носки, если влезут в лужи, шарфы, если подует ветер, жвачки, если разноются, телефон зарядить, проездной в карман, надо показывать сразу при входе. Тащу из шкафа свой красный самый веселый шарф, но на ковер белой чайкой пикирует письмо. Бег останавливается. Я поднимаю, мужественно кладу его на полку: не сегодня, прости родная, надо выбираться из этого болота. Но поздно.

Бабушка писала мне длинные живые письма, они оставлены там, в прошлом, вместе с книгами, вложены в них накрепко, навечно. Я взяла с собой лишь одно, наугад. В нем бабушка умоляет поить ребеночка водичкой, не слушать врачей, ведь материнское молоко - все равно, что сухая корка. Послушай, поверь! И никаких памперсов, пощади крошку.
Сына моего бабушка научила ходить, но настоящие сказки успела рассказать только дочке: "Жили-были старик со старухой у самого синего моря..."

Бабушки нет уже второй год. Оторвали, отгрызли большую важную часть души, и там, где оторвано - заживает медленно, противно, во сне ноет, не дает забыть. Словно я стала взрослая только в тот день, словно это сиротство от числа, и после этого числа - нет спасения, а только время, ране отчего-то плутавшее и веселившееся, а теперь опомнившееся, взявшее свое жестокое ровное направление и день за днем набирающее скорость.

Бегом на автобус, через двор, по лесной тропинке. Быстрее! Уйдет - полчаса ждать! Ну! Летим с горки! По земле раскиданы камни: валуны, великаны, тысячи лет помнящие дикий, чистый, безлюдный мир. Лежат: дожди им что - росы, снега - что рубахи, мох - борода, солнце - сауна, так - бока погреть.

Залезаем в автобус, шумно, нервно, отрадно. Счастливо падаем на сидения, мы не только что из дому - нет! Мы долго бродили сырыми лесами, пробирались сквозь черные тропы, видели голодных зверей, мерзли, голодали, разводили скупые костры, и вот наконец добрались до тепла, до снисходительных улыбок, до запаха бензина, до людей.
Только бы собака дома не выла!

Город мил. Без хвастливых выкриков, без помпезных ратуш, без излишней рекламы. Он вырос из ткацкой фабрики, реликвии красного кирпича, из озерной плотины, образующей индустриальный водопад, вырос из морозов, из огненных стрел северного сияния. Он старался: разбегался проспектами, автобанами, прорастал в леса домами, раздвигал вековые скалы, приручал холмы, окольцовывал озера, и, наконец, сбавил пыл, встал, огляделся и полюбил себя за то, что сумел вырасти красавцем, окрепнуть, наладить здоровье, судоходство, искусство, образование, выстроить церкви и площади, вырастить парки. Так любит и уважает себя человек, многого достигший своим трудом.

"Вот моя площадь, - говорит город, - вот та самая фабрика, вот водопад и мост с каменными скульптурами, не Аничков, конечно, но мой". Все сохранилось, все живет.
Позже пришли и расселились европейские магазины, рестораны, казино, разложились турецкие базары, вынырнули, как черти из табакерки, цыгане. Встала огромная филармония - модерн, и драматический театр - классика. Синие автобусы засеменили пунктуальными караванчиками. Только автобусы, потому что второй по величине город Финляндии все же мал, четыреста тысяч человек. Где же они все? Да вот! Тут они, оказывается, голубчики, гуляют себе по магазинам, ждут автобусов, сыплются в двери библиотеки, проезжают в автомобилях, щурясь на яркие предрождественские гирлянды.

Библиотека "Метсо" разлеглась в самом центре огромной светящейся черепахой, подобрала к пузу сквер, крутящиеся в воде круглые камни, туи, огни, стаи окольцованных замками велосипедов. И музеи чинно покоятся у правого бока.
Стойте! Не шумите! Будьте осторожны! Русских примечают сразу, ведь всякому ясно - темперамент. Тотчас покупаем камни с дырочкой, прячем в карманы, ахаем, рычим друг на друга. Вот вам буклет на русском! Фенкс е лот!

Хорошо, что муж прибежал с репетиции, иначе неизвестно, стоял бы еще после нас музей камней, как стоял до этого сотню лет. Крепко взяв детей за руки, распределив по весовой категории, мы выходим прямо к витрине уральских самоцветов.
Иссушенные, кислые, пронумерованные, не совсем живые - слегка, и все же - невероятные.

Зал опоясывают горные хребты стекла. В недрах разложены невиданные сокровища, голограммы космоса, послания прошлых цивилизаций: опалы и рубины, аметисты и агаты, камни слез и камни-пейзажи, и тысяча других, названия которых тотчас стерлись, а красота их легла в памяти лишь мягкой переливчатой тенью.

Музей устоял под жадными лапками моих детей, под их жмущимися ко всему носами, под всеми Нет и Нельзя, Тише и Еще минуточку! Ну, мама, ну пойдем!

Мы идем и у самого выхода видим дерево. Ему миллион лет. Оно окаменело. Сверху вроде бы кора, а приглядишься - кристаллики камня. На срезе камень блестит крошечными звездочками, слоится от усталости, посылает под потолок музея миллион радуг. Каждая - годы.
Мы потрясенно стоим, раздавленные величием времени.
"Таков итог! Таков итог!" - сварливо объясняет дерево.
"Вот и нет! - сержусь я, - Не дождетесь! До свидания!"

Дождик капает устало, но добросовестно. Мол, раз надо, то надо, хотя непонятно зачем. Мы спешим в библиотеку поменять мужу диски с первой симфонии Бетховена на какой-то концерт Рахманинова. Библиотека шуршит привычным книжным конвейером: просторные залы, полные движения, автоматы приема и отпуска книг, музыкальный отдел на втором этаже - поближе к небу, кафе, цветы, кресла для отдыха, чучело фазана под стеклом. Дети тут же дерутся: дочь спорит - павлин, а сын кричит - курица. Обычные европейские люди, у которых в жизни не было причин плакать, которые никуда не уезжали, кроме как в запланированный отпуск и не жили в чужих домах, где куча кухонной утвари и только одна книга: "Холостяк у плиты", эти люди несли книги на чужом языке, журналы, в которых мне ни слова не понятно, музыкальные диски - единственное доступное удовольствие заброшенному в храм финской литературы иностранцу. В моих руках по-прежнему потел свернутый в трубочку буклет-каталог музея, где на русском языке стояло сразу: номер 1 - Каменное дерево.

Но ведь вы же можете, можете, если захотите, и на русском. И тут является мысль. Совсем никчемная скромная мыслишка, из серии: каждый бы поумнее давно догадался. Но я не поумнее, я втиснута в новый мир, мне неведомы еще его законы, традиции и язык. Я прохожу мимо мужа и вечно кричащих моих детей, направляюсь к справочной, без номерка, без билетика, разрешающего подойти; улыбаюсь крашеной в огненное даме так, как улыбалась давно, когда наивно считала, что все важные тайны вот-вот щелкнут мне замочком, улыбаюсь и говорю на самом простом по мнению мира языке, что может и понимаешь немного, но сказать - абсолютно безнадежно, говорю:
"Халлоу! Ай нид рашен букс! Хев ю?"

И мне отвечают: "Хев, конечно, хев"! И предлагают пройти за крашеной дамой, чтобы она, фея в длинной юбке, привела меня туда, где рашен букс. Мои все поняли, подоспели, полетели меж стеллажами, вглубь библиотечного материка. Сербы, поляки, вот и мы. "Вис из э рашен букс, энд вис - она тычет пальцем в соседний, - э чилдренс рашен букс". И этих букс тут больше, чем в поселковой библиотеке детства.
Так бывает в сказке, когда уже пройдены все дороги, выпиты все кубки с живой и мертвой водой, сыграны все партии, разгадана последняя загадка злодея, и тебя, уже не верящего в успех, торжественно пускают в ворота счастья. Чего не хватишься - все есть. Рог изобилия.

Мы искримся, радостные, как дети, нашедшие под Новогодней Елкой долгожданную игрушку, набиваем руки, рюкзак вот-вот лопнет: Викинги и Крапивин, Пелевин и Толстой, Гарри Поттер, Кинг и Хемингуэй. Не жадничайте, еще придем! Но жадничаем, волнуемся, нет ли ограничений в количестве. Нет, автомат бесстрастен, спасибо ему.

Город мил, город величественен, город положил на полки своей библиотеки все нужное моему сердцу и еще чуть-чуть. Царственно, невзначай обрел мое вечное восхищение. Слышишь, финский город, я буду писать о тебе, я воспою тебя, я расскажу о тебе всем.

Мы вышли, и кончился дождь, за которым вскоре подул порывистый ветер, обещающий перемену погоды. Я достала приготовленные шарфы и завязала каждому на шейку по длиннокрылой птице.

Дома потрошим рюкзак и разбредаемся по диванам со своими сокровищами. Забыт компьютер, забыты игры, бутерброды неловко кромсаются на подушки. И только сын, не умеющий в свои три года читать, насмотревшись вдоволь картинок, ноет: "Почитайте-е-е!" Его не слышат, отсылают к картинкам. Он сердится, пинает грузовик, плюхается поперек ковра и подпирает кулаком надутую щечку. Подожди, малыш, не торопи время - у тебя все впереди.

К исходу ночи души насыщаются чтением и тяжело засыпают.
Во сне приходит бабушка, ворчит, гладит мои руки и спрашивает о правнуках. Мы вспоминаем, как однажды выхаживали раненую чайку, но так и не выходили.
"Эта была обычная чайка, - говорю я, - не Джонатан Ливингстон и даже не Чеховская, потому и умерла".
"Надо было дать ей чаю. Просто чаю, ей было бы легче..." - отвечает бабушка и обнимает окаменевшее дерево. Все-то она знает!

Я просыпаюсь, плетусь на балкон курить. Холодно. Ветер дует, старается, но елям хоть бы хны, полощут слегка тяжелыми юбками и даже не кланяются, а наверху, в дырках вершин - звезды. И хорошо! Пора уж!

Каменному дереву не напугать меня - стой себе смирно, вспоминай. Есть, поди, чего вспомнить. А может - нет, нечего тебе вспоминать? Стояло в дремучей тайге, где-то гремела, свистела и плакала история, но тебе миллионы лет - только облака и дожди, солнце и, лишь изредка, птицы. Никто не пришел, ни один город не врезался в твой край, ни одна дорога не пролегла мимо. Вот и окаменел от тоски. А мы - нет, нам есть, что вспомнить сейчас и после смерти будет.

Может быть, мы останемся здесь навсегда. Может быть, никогда не умрем. Конечно, одной библиотечной полки, даже большой, так надолго не хватит, но ведь за лесами, за озерами, за серым длинным горизонтом, за лентами дорог должен быть еще Питер. Там прошла моя первая жизнь, промчались мои девяностые и уперлись наивным лбом в тысячелетие, там на Прачечном переулке меж окон мерзла любовь и мечтала вырваться в лучшую красивую жизнь, не зная, что вырываться не стоило, потому что нет жизни красивее той, что в двадцать лет. Там друзья, немножко меня позабывшие, но ничего - вспомнят, ибо то время приятно вспоминать, там "Дом Книги" - огромный, как паром Хельсинки- Таллинн "Викинг Лайн", там в мрачных залах "Сайгона" по-прежнему подают кофе в стаканах, и говорливая весна чайками садится на крыши соборов. Там гранитные набережные Невы сравнительно молоды, но я верю - им есть, что вспомнить, как верю в то, что когда-нибудь приеду и увижу свою юность снова.
Другие работы автора:
  • Достойный внимания
+4
1322
10:11
+1
Тут всё живое! И город, и библиотека, и ветер, и дождь! Атмосферно и акварельно! Я бы тоже хотела так писать, но получается вычурно, неестественно. Наверное, лучше оставаться самой собой и немножко Иттой.
Спасибо!
Рассказ очаровательный и немного грустный.
15:47
+1
Рекомендую в Достойные внимания за романтизм, атмосферность и лёгкий слог.
15:54
+1
Обычно не люблю описательные рассказы. Но тут захватывает с первоц строчки. И веришь автору безоговорочно, потому что и сама через это прошла. Оставленные (читай преданные) книги, письма…
Написано мастерски! Каждая деталь работает — шарф, проездной талон, дождь, ветер, музыка в библиотеке — единственное из того, что остается понятным…
Браво!
10:04
Спасибо!
Загрузка...
Илона Левина №1

Другие публикации