Девять жизней Тома (ГЛАВА ПЯТАЯ, в которой Гарри лечится и «выписывается»)

Автор:
Ядвига Врублевская
Девять жизней Тома (ГЛАВА ПЯТАЯ, в которой Гарри лечится и «выписывается»)
Аннотация:
Социальная, драматическая, романтическая, ироническая и трагическая повесть о борьбе с самим собой, с врагами, друзьями, вселенной и самой смертью. Относится строго несерьёзно, плакать и смеяться дозволяется. Сатира.
Кратко: Гарри получает письма. Иногда он их читает, иногда нет.
Текст:

Нет никакой грани, что делает нас чем-то большим, чем сумма частей. Нет перелома, на котором мы становимся живыми. Мы живем сюжетами, столь узкими и замкнутыми, как у машин, редко сомневаясь в своем выборе, по большей части подчиняясь тем, кто говорит, что дальше. Мир Дикого Запада



Лечебница доктора Хофмана, подобно прожорливой гусенице, почти мгновенно съедала все субсидии, выделенные ей фондами и государством. Гордое звание коммерческой клиники не оправдывало своего названия. Всё потому, что Хофман плохо разбирался в рекламе и не знал, как соблазнить в лечебницу пациентов, готовых платить за то, что бы их держали взаперти. Хофману и его заместителю приходилось обивать пороги различных благотворительных организаций, влиятельных людей и прочих, кто был не против увидеть в своей автобиографии скромную строку о благотворительности.

Поттер был одним из немногих, кто платил за лечение. Он добровольно сдал себя в лечебницу, где на него тут же завели карту. В графе диагноза было указано биполярное аффективное расстройство. Когда у Поттера сменился психиатр, этот диагноз был оспорен. Доктор Джонс после полутора месяцев сеансов поставила гриффиндорцу синдром деперсонализации, а его скачки настроения объяснила тем, что Гарри страдал от истерического расстройства личности. Самому Поттеру это было безразлично, потому что ему по-прежнему давали его таблетки, позволяли ходить в пижаме, есть на завтрак лимонный джем и часто гулять. Монотонную, а порой и вовсе унылую жизнь скрашивали частые эпизоды срывов других пациентов. Дважды Поттер сам устраивал бунт и дважды же сидел в изоляторе, чрезвычайно довольный собой. Однажды он запустил в Хофмана недоеденной кашей и с удовольствием смотрел, как та размазывалась по его лицу. Когда тот попытался выяснить, что послужило агрессией, Гарри беззастенчиво ответил, что искать причины каждого его поступка в диагнозе — шизофренический бред и Хофману самому не мешало бы полечить голову. А бросил кашу в него Гарри вовсе не потому, что его что-то расстроило, а потому, что Хофман ему не нравился, а Поттер платил за то, чтобы тот внушал ему чувство покоя.

— Ваша рожа так и кричит о том, какой вы мошенник, Хофман. А перекошена она вечно так, будто вам здесь воняет, — сказал гриффиндорец.

Для Хофмана, страдающего нарциссизмом, такой ответ был слишком травмирующим. Эпизод с несчастной кашей был тут же занесён в карту Поттера и детально рассмотрен на групповой терапии. Последней её темой была вина. Испытывал ли Гарри вину за то, что бросил кашу? Или он испытывал неприятное довлеющее чувство вины ещё до этого, а его действия были всего лишь реакцией на эту самую вину? Поттер послал Хофман на хуй и опять сидел в изоляторе. Не так и плохо, по крайней мере, ему там не мешали думать и по-прежнему приносили на завтрак лимонный джем.

Люциус обнаружил Гарри в общей комнате. Сеанс лечебного рисования сопровождался этюдами Моцарта. От этого впрочем, происходящее не выглядело менее драматично. Множество людей в пижамах макали кисти в воду и что-то рисовали. Кто-то делал это вяло и без интереса, кто-то наоборот увлечённо. Но в целом, становилось ясно: люди это нездоровые и результат их творчества если и попадёт на выставку, то только на стены самого учреждения.

Высунув кончик языка, Поттер сосредоточено мазал что-то на своём мольберте коричневой краской. Он не выбивался из общей картины ненормальности, и всё-таки Люциус нашёл в себе силы, чтобы подойти к гриффиндорцу сзади и иронично заметить:

— Боюсь, что новым Ван Гогом вам не стать.

Поттер ничего не ответил, хмуро смотря на две коричневые колбаски, изображённые в самом центре холста.

— Если вы пытались изобразить говно, то у вас это получилось, — добавил Малфой.

— Картина называется «Я и мир», — пояснил Поттер на всякий случай.

— Вас я вижу, — ответил Малфой насмешливо. — А где же мир?

— Как где? Вот, — Поттер ткнул на одну коричневую колбаску.

— А почему вы с миром одинаково изображены?

— Потому что главное, Люциус, это не форма, а содержание, — ответил Поттер, не менее ехидно.

— Если вы готовы отвлечься от своих художественных этюдов, то мы могли бы поговорить.

— Могли бы, — согласился Гарри. Он встал, аккуратным движением разгладил собственную пижаму, оставляя на ней следы краски. Лицо у него тоже было измазано краской. И Малфой заметил, чуть поморщившись, что Поттер рисовал свой автопортрет масляной краской. Поттер повёл слизеринца между пациентами с мольбертами.

— Гарри, ты разве уже закончил? — спросила доктор Джонс, стоявшая подле Коллинза и внимательно следившая за его работой. До этого она объясняла ему, как нужно держать кисть, но Коллинз с упорством осла обхватывал своё орудие труда всей рукой, а потом густо мазал по центру красное пятно.

Поттер посмотрел на свой мольберт, прищурился. — Да, — ответил он уверенно. — Ко мне пришёл мой дядюшка, можно нам пойти в комнату для встреч?

Глаза доктор Джонс округлились. Она, прищурившись, посмотрела на Люциуса и протянула ему руку.

— Гарри никогда не говорил о вас, мистер?

— Малфой, — нехотя ответил Люциус, пожимая руку женщине. — Мой племянник, — он уничтожающе посмотрел на Поттера, — скрытен, когда дело касается семьи.

— Это я заметила, — сказала доктор Джонс. — Гарри, — она посмотрела на Поттера, — мы это обсудим.

— Обязательно, — ответил Поттер и повёл Люциуса по узкому коридору прямиком в комнату для встреч.

— Значит дядюшка, — протянул Люциус язвительно.

— А вас что-то не устраивает? — спросил Поттер.

— Меня не устраивает, что я должен находиться в подобном месте. Вы знаете, как я отношусь к маглам, а уж к их методам лечения душевнобольных я и вовсе испытываю отвращение.

— Это место ничем не хуже Мунго, — возразил Поттер.

Комната для встреч была свободна. Места тут было достаточно, но Малфой не хотел, чтобы их кто-то подслушал. Множество удобных небольших диванов и журнальных столиков, кое-где лежали настольные игры. В углу тихо гудел аппарат с газировкой и батончиками, рядом такой же с кофе.

— Как там ваш сын? — спросил Поттер, садясь на один из диванчиков.

— В порядке, — равнодушно ответил Люциус, хотя сам едва заметно вздрогнул. Он посмотрел на гриффидорца со смесью жалости и отвращения. Ему не хотелось, чтобы Поттер заикался о Драко. Пусть это и было всего лишь вежливостью. Малфою казалось, что в самом воздухе витает вирус безумия и что даже неосторожное упоминание Драко сделало бы его больным. Потому что Поттер болен. Даже если он попал сюда по другой причине, даже если просто скрывался, он болен. У него глаза нехорошо блестят и сам он какой-то нервный, дёрганный, ненормальный. — А вы как?

— Я так знаете…хорошо. Только вот сны…— Поттер почесал лоб, одёрнул рукав пижамы. — Они мне в последнее время не давали спать. Но это ничего. Снотворное помогает.

— Я привёз вам кое-что.

Люциус достал простой белый конверт и передал Поттеру. Знакомый аккуратный почерк вывел по центру: Гарри Поттеру.

— От него? — спросил гриффиндорец. Малфой неопределённо кивнул.

— Пришло, как и всегда по магловской почте на ваш ящик в Суррее. Я, как видите, исправно исполняю обязанности секретаря.

— Зачем вы так? — спросил Поттер, в одно мгновение расстроившись.

— А что? — спросил Люциус. — Не нравится так о себе думать?

— Не нравится.

— Вы, Поттер, хорошо устроились. Безумие вам к лицу. Спрятались здесь и переписываетесь с ним, а остальным что делать?

Гарри пожал плечами.

— Я больше не сражаюсь, вы же знаете. А что там? — спросил он, кивая на окно.

— Убийства, — меланхолично ответил Люциус. — Убийства. Убийства.

— Вы это три раза повторили, — Малфой посмотрел на Поттера, на его пижаму в полоску, на стоптанные тапочки.

— А это чтобы вы, наконец, поняли. Снейп говорил, что до вас долго доходит.

— Вы меня вините? Думаете, я предатель?

— А вы и есть предатель. Кончится война и что? Вас он не убьёт, нет. А если вдруг у него не получится, то вы живёте здесь, — слизеринец окинул взглядом психушку, — ничего не помните, жертва заклинания. Жертва, — задумчиво повторил Люциус. — Вас вынесут на площадь как знамя. Запылившийся символ победы, пожертвовавший собой во имя мира.

— Я не буду в этом участвовать

— А вас, Поттер, спрашивать никто не будет. Как и всех нас. Эта война всё с ног на голову поставила. Лучше бы вы тогда всё-таки умерли.

— Кому лучше? Вам?

— Да и мне лучше. Но лучше для всех. А то дали надежду вот…

— Что вот?

— Ничего, — Люциус отвернулся, — вы лучше пейте свои лекарства, а то вдруг я ваши хрупкие нервы расстрою.

— Люциус, он бы всё равно…

— Когда вы так говорите, Поттер, вы просто хотите оправдаться. Что бы было на самом деле не знает никто. Возможно, Дамблдора убило бы отравление, но возможно он бы мог выжить.

— Тут у нас говорят, что тот, кто жалеет о прошлом, прожил не свою жизнь. Попал в чужое тело.

— Где у вас? — насмешливо спросил Люциус. — В психушке?

Поттер не обиделся.

— Но жалеть всё равно не стоит, — добавил он.

— А что стоит? — спросил Люциус.

— Закрыть глаза и забыть.

— О сожалении?

Поттер не ответил. Вместо этого он спросил:

— Люциус, знаете, что такое жизнь?

— Вас, как и большинство пациентов, тянет поговорить о Боге? — спросил Малфой равнодушно.

— Не о Боге, о жизни. О той цели, в которую всем нам приходится верить.

— Это в какую же?

— В такую, что она есть.

— А её нет?

— Жизнь — это огромное надувательство, мыльный пузырь. Кажется, будто в ней столько всего, но на самом деле всё это просто фокус, мишура, за которой ничего нет. Всё, что вы видите вокруг — ради этого не стоит жить. И люди знают это, но когда ты вдруг говоришь им о своих сомнениях, они тут же пытаются переубедить тебя, говорят о том, что ты ничего не видел, что в жизни так много всего. Но возьми это всё, рассмотри, и в этом не будет смысла, — Малфой внимательно смотрел на Поттера. Тот поднял глаза от манжеты, из которой вытягивал нитки, и вдруг спросил: — Вы любите своего сына, Люциус?

— Поттер…

— Так вы любите своего сына, Люциус?

— Вопреки мнению Дамблдора, который считал, что на любовь способны только герои, да, я люблю своего сына и свою жену.

— И своего отца вы тоже любили?

— И свою мать и деда, которого я плохо помню.

Поттер кивнул.

— А вам никогда не приходило в голову, что вы их не любите на самом деле?

— Нет.

— Приходило, не врите. Иногда хочется убить своих близких, так за них становится стыдно, так вы злитесь на них.

— Странно это слышать от человека, у кого вообще никого нет.

— Моей семьёй были мои друзья, и временами я ненавидел их. Я и сейчас иногда злюсь на них за разные мелочи — незначительные, которые можно было бы простить, но я не могу им их простить. Иногда мне кажется, что чувства — это способ привязать нас здесь. Заставить жить, фальшивые привязанности, которые заставляют существовать, заставляют оглядываться на тех, кого мы якобы любим. Но будьте честны, Люциус. Если бы вы на самом деле жили ради сына и жены, вы бы никогда не стали пожирателем.

Поттер смотрел в глаза Люциуса, и Малфою было плохо от этого взгляда. Безумные расширившиеся зрачки, одержимые чёрные омуты.

— А стали вы им потому, что любите себя. И не вы один. Прикрываясь идеалами о чистоте крови, аристократы просто потакали собственному любованию. А те, кто сражался на стороне Дамблдора, заметьте, я не говорю на стороне света, потакали собственному желанию стать героями. Но на деле: ни те, ни другие, никогда не любили тех, кем пожертвовали, кого оплакивали. Скорбь, которую они испытывают — это оправдание их жестокости — ещё одна причина для того, почему они сражаются. И это только те, кто сражаются. Но есть люди, потакающие своему уму, таланту, красоте… А знаете, кто самые большие эгоисты? Это родители, Люциус. Люди, заявляющие, что живут ради своих детей — это самые эгоистичные существа на планете. Эти лицемеры, возвели родительство в ранг идолопоклонничества, хотя всё, чему они поклоняются — это себе, своему отражению, которое тщательно растят в отпрыске. Никто не способен любить чужого ребёнка так же сильно, как своего собственного. А если вдруг он делает это, то он любит не его, а своё милосердие, которым одаривает чужое брошенное существо. Лучшие стремления — так это называется в обществе. Но это просто дутая философия о том, что люди хорошие. Божьи люди. Добрые люди. Вот как мы себя зовём. Хотя всё что мы делаем, продиктовано инстинктом выживания. Нет ничего особенного в том, что мать любит своего ребёнка, скорее было бы удивительно, если бы она его не любила. Материнский инстинкт — всего лишь инстинкт, он столь же силён и в животных. И потому вся эта хуета про жизнь ради детей не лучше жизни ради вот этой таблетки прозака, — Поттер показал перед собой капсулу, а потом проглотил её. — Смысл один и тот же. Хотите жить, Люциус?

Малфой молчал. Поттер проглотил таблетку и улыбнулся ему.

— Вас плохо лечат, — сказал Люциус отстранённо. Улыбка на лице Гарри стала шире.

— О нет, Люциус, здесь отлично лечат. Лечат от жизни и от смерти. Знаете, что тут говорят об этом? Всё очень просто. Сожалеете не вы, а творец, давший вам эту жизнь. И потому вам не нужно беспокоиться об отчаянии, которое вы испытываете. Пусть он страдает.

— Вот мы и вернулись к Богу, — сухо ответил Люциус. — Поттер, ну и промыли же вам здесь мозги. Какой Бог? Вы ведь волшебник.

— Волшебник? — спросил Гарри удивлённо. — Разве? Я думал, что волшебники носят мантии и длинные бороды.

«Период бреда сменяется периодом апатии и амнезией», — вспомнил Малфой о том, что прочёл в карте Поттера. Гарри вдруг обмяк и теперь напряжённо думал. Смотрел исподлобья, но не как на врага, как на родителя, перед которым провинился.

— Не обязательно, — ответил Люциус.

— Тогда я могу сотворить чудо? — спросил Поттер неуверенно.

— Можете, — подтвердил Люциус. — Куда вы дели вашу палочку?

— Палочку? — спросил Поттер. — Кажется… — он потерянно посмотрел в сторону выхода, — кажется, её отобрали, когда я попал сюда. А вы? У вас есть ваша?

— Есть, — с неохотой сказал Малфой.

— Вы не могли бы мне одолжить свою?

— Поттер…

Гарри смотрел на него с надеждой, будто ждал подарка, до конца не веря в то, что заслужил его. «Он всё равно ничего не сможет наколдовать», — подумал Люциус и достал из внутреннего кармана палочку, украшенную змеёй.

— Заклинание-то вы хоть помните?

— Одно помню, — удивил его Поттер. Гарри улыбнулся, но совсем не так, как до этого, незло.

— И что это за заклинание?

— Это сюрприз. Приготовьтесь, будете очень удивлены, Люциус.

Поттер взмахнул палочкой и направил на себя, и прежде чем Малфой успел что-нибудь сделать, произнёс:

— Авада Кедавра.

Из письма Гарри к Тому:

Ты спрашивал меня, что бы я сделал, если бы стал Тёмным лордом. Будь я лордом, я бы закупил на деньги налогоплательщиков множество уличных радио и поставил бы их на каждом проспекте и каждой улице. И приказал бы, чтобы оттуда круглосуточно лилась музыка. И она была бы такой хорошей, такой душевной, что каждый подонок, решивший сделать что-то плохое и даже хуже того, почувствовал всю ничтожность собственного существования. А потом бы он улыбнулся тому, что не совершил ничего дурного. «Какой хороший нынче день, — сказал бы он, — просто замечательный день! Лучший день для того, чтобы покончить со всем». А потом бы он пошёл домой и повесился.

А тем бы подонком оказался ты, Том.

+4
29
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...
Жанна Бочманова №1

Другие публикации