ТРЕТИЙ (поэма)

Автор:
Lenakim53
ТРЕТИЙ  (поэма)
Аннотация:
Автор поэмы: Александр Паранук.
Текст:

ТРЕТИЙ

И поругаются над Ним, и будут бить Его, и оплюют
Его, и убьют Его; и в третий день воскреснет. Мк.10:34

День Первый

С утра рябит в заплёванных глазах
Одна и та же серая картина:
Тьма с привкусом чумного карантина,
Две матовые стрелки на часах
Да впереди постылая рутина –
Отхожих лиц кривые образа́.

Что новый день? Одно уже названье.
За ним лишь старость, смерть и суета.
Холодная могильная плита
На помыслах, как будто в наказанье,
Сокрыв обитель бреда и вреда.

Тугим канатом стягивает во́рот
Огромный мир. Дешёвый рваный мир.
Его валами сдавлен и распорот
Безрезультатной правды сувенир,
Что был по заблужденью призван в город
Запуганными слабыми людьми.

Те города в артерии дорог
Живую перекачивают силу.
Слепцам они привидятся, как стылый,
Но сладостью пропитанный пирог.
Без промедленья тянется уныло
Экспресс от колыбели до могилы
Для всех рабов, ступивших на порог.

С окраин разжигается столица
Лучом рассвета, словно береста.
Сырая коммунальная теплица
Богата на мышей и нечиста.
Здесь даже сновидений вереницы
Кривят в дугу брезгливые уста.

Во сне осталась молодость Кирилла,
Да не прошла брезгливая дуга
С губы. Пора вставать. Но что ж там было?
Барашков стадо где-то на лугах…
И древняя неистовая сила,
Как будто Бог за слабость наругал.

Пора… Пора вставать. Да сто́ит разве?
Будильник прозвенел который раз,
Трещит пропахший временем матрас
Под бледною спиной в багровой язве,
И луч ещё не выспавшейся сказки
Рассыпался на крохи и погас.

Просунув ногу в трёпаный и сальный
Рукав штанов, как в рыбьи потроха,
Идёт нетвёрдым ходом в умывальник.
Остатки алкогольного греха
Ещё в мозгу – на полках самых дальних –
Гудят и боль рождают впопыхах.

Чувствительна кора хмельного шара
К малейшим поворотам-тормозам,
И коридор – язык змеи шершавый
Облизывает красные глаза
Остатками расквашенного шарма,
Как жизнью перепачканная шмара,
Себя не побоится показать.

Вон утреннего нужника ворота –
Вселенной местной чёрная дыра.
Блевотина, которую вчера,
Не в силах дотащить, разбрызгал кто-то
По полу, наподобие ковра.

Дегтярную подкидывая пену
За шторками из полиэтилена,
На корточках плескается сосед.
Поблизости жена его Ирина –
Посуда под рукой. Кивок в ответ.
И вам – привет. Теперь не говори нам,
Что мятая семейная перина
Становится страшнейшею из бед.
Особо тем, которых, как Кирилла,
Судьба быть одному приговорила,
И никого на свете белом нет.

Им тошнотворен свет и всё на свете,
Лишь кома алкогольная мила.
Бессмертье не отыскивая в детях,
Чтоб их не осушить кошмаром этим,
Свою печёнку сушат добела.

Вокруг друзей, знакомых раз за разом
Разбрасывая горя метастазы,
На собственной гортани тянут жгут.
Уж тяжко понимать его рассказы.
Со временем конечно же, не сразу,
Такого никуда не позовут.

И вот сидит один на коже мира
Убогий недовыдавленный прыщ.
Что каземат, помойная квартира.
На месяц – восемнадцать жалких тыщ.
Сердечный ком выкрикивает: «Вира!»
Да встать не пожелает вялый хлыщ.

Зараза пострашнее алкоголя
Окутывает мозга острова:
Кто безразличьем сковывает волю,
Для тех все люди – полые слова.
Забившись в щель глубокого подполья,
Душа его жива и нежива.

А за окном воро́ны строят гнёзда
На кронах ядовитых чёрных туч.
Тут каждый вдох, как патока, тягуч,
Хрустит на языке свинцовый воздух,
И голову склоняет слишком просто
Глаза слепивший города сургуч.

Выходит в путь голодный грязный сталкер –
Крупу судьбы размалывать свою,
Тараня улиц быструю струю
В коричневом брюхатом катафалке,
Плывущем строго с севера на юг,
Чтоб, как и все – ни шатко и ни валко,
Занять работы злую колею.

Работа. Ненавистная работа,
Горазды мы ругать твоё ярмо.
Надравшись до отвала по субботам,
Что желчь вскипаем в печени домов.
Но, протрезвев, охота – неохота,
На заводской потянемся дымок.

А вот и великан тот монолитный –
Упавший на район метеорит.
С утра повалит люд, и в печке, видно,
Под опухолью труб его горит,
Да смогом лезет электромагнитным.

Заходит и Кирилл, в числе всех прочих,
Под козырёк фабричной проходной.
Знакомый турникет, что снится ночью,
Но оттого нисколько не родной,
Издаст монофонический звоночек,
Отрезав день, как ножик раскладной.

Горою на плечо – начало смены
Кладёт металлургический завод.
Он – конь, изголодавшийся по сену,
Вознице грудь копытом разобьёт,
Из лёгких выворачивая пену,
И чернотой рыгает в небосвод.

Рублёвый раб, две трети этой жизни
Сгибая рычаги в заводе том,
Приговорён в громадном механизме
Стать ломанным техническим болтом,
Которого заменят, только брызнет
Из горла кровь в его картонный дом.

Когда же окончательно устанет,
Планиды непростой водоворот
Из водки в плексигласовом стакане
Плеснёт. И жизнь никчёмная завянет:
До пенсии трёх лет не доживёт.

А всё равно пытается упорно,
Скрипящие толкая рычаги,
Нащупать тот, что мир его позорный
Исправит мановением руки
И с неба оборвёт свободы зёрна,
Системе изощрённой вопреки.

День катится, горбатится к закату,
Стирается из кладези времён.
На горизонте грезится палата
У государства взятая внаём.
Так дети, наглотавшись сладкой ваты,
Глядят на мира ясный водоём.

Но месяцы сменяются годами,
И вата почему-то несладка –
Кипит на зажигалке, да жгутами,
По вене ожидая попаданья,
Увита мукомольная рука.

Жилище тоже больше не сияет
В уме, и не зовёт квартирный ларь
Под потолок с неровными краями
И абажура мерклого фонарь,
Где сказками обязанные маме
Мечтой смывали будничную гарь.

Теперь, когда родителей не стало,
И веры не осталось под ребром,
Покрылся хмурым холодом металла
И хламом подавился старый дом.
В том месте, где надежда трепетала,
Лишь ненависть играется кнутом.

Закончив смену, движется угрюмо
Кирилл – куда? Наверно, в никуда.
Походкой измождённой горной пумы
Запрыгнул в раздевалки чемодан.
В клубах мужского запаха и шума
Нащупав телефон, затеял думу:
Кто набирал, желает угадать.

В экран цветной уставился сутуло.
Нечасты телефонные звонки,
А тут ещё неместный. Вроде с Тулы.
По кнопке – указательным руки,
И будто вспышка света промелькнула:
Ах, это Кузька! Значит, не погиб.

– Здоровенько, Кирилл!

– Здоровы были!

– Твой номер кое-как я отыскал.
Уж третий год по каменной могиле
Мотаюсь. Здесь теснина и тоска.
Не то, что там у вас, на вольной силе.

– Ты где сейчас?

– Какой-то батискаф:
Нет воздуха совсем. Пытали, били.
Загнивший чирь не лечится на рыле.
Родного не услышишь голоска.

– Тебе уже, небось, освобождаться?

– Да что ты! До сих пор не осуждён.
По камерам замаялся кататься.
Мне прокурор запрашивал шестнадцать,
А сколько даст судья – не знаю. Ждём.
Спиной упав на голые матрацы,
Осенним наслаждаемся дождём.
Родни, сам знаешь, нету. Передачу
И ту сюда проблема затянуть.
Всё мокрое, и холодно в придачу.
Тебя, браток, маленько озадачу:
Закинь деньжат на карточку чуть-чуть.
И может, если тубик не подхвачен,
Хотя бы месяц справлю как-нибудь.

– Братишка, попытаюсь, нету речи,
Да загодя не буду обещать.
Нам тоже не с руки расправить плечи,
И на столе – ни мяса, ни хряща.
Но сволочь я, коль встречу этот вечер,
Не подогрев товарища Клеща!

– Благодарю на слове добром, братик!
Всегда с тобой мы жили сообща.
Пока не заявился надзиратель,
Диктую номер.
Принял? Ну, прощай!

Ещё динамик ртом своим недужным
Выкашливал короткие гудки,
А в голове Кирилла, словно лужи,
Что каплями разбиты в сотни кружев,
Плывут воспоминаний маяки.

Кузьма Клещёв, кого с начальной школы
В друзья скроила жизни полоса:
Шумят тетрадей стройные леса,
И паренёк смешной, да невесёлый
Полпарты роем свастик исписал.

Их дружбу удалую сколотили
Соседние панельные дома,
Разбитое окно в чужой квартире,
И тот кулак, что Кузе нос сломал,
А Кире выбил зуба три-четыре.
И первая совместная зима.

Земля за белоснежным покрывалом
Помилована и обновлена.
Предпраздничного духа пелена
Тревожную обыденность смывала
Глотком под сенью тёплого подвала
Украденного ѝз дому вина.
Младой душе – планеты слишком мало:
Мечтами к Солнцу тянется она.

Перекатясь со школы на шарагу,
Кирилл уже бухал, а не мечтал.
Промышленный район на дно оврага
Роняет устремлений капитал.
А Клещ поднакопил на колымагу
И по округе с девками летал.

Всё помышлял о воле и о бабках,
Замахивался даже в США
Свалить. И воровал на рынке тряпки,
И доллары в матрасе зашивал.
Но загребла милиция в охапку –
Лишь чудом избежал Фемиды жвал.

Вовсю стояли годы нулевые,
Бандитов заменили мусора́.
Над сводом нефтегазовой России
Окаменела рабская гора.
Из тех, кто не хотел горбатить выю,
Не многие остались во дворах.

Кирилл не забоялся злых условий,
Ему-то было в общем наплевать,
Когда из блатарей на честном слове
Взлетала новоявленная знать,
Причалил на завод – рабочей кровью
Чужие миллиарды удобрять.

А друг его, мириться не желая
С безропотной и грязной нищетой,
Слезу былых надежд переплавляет
В оружие, чтоб собственного края
Переломить растерзанный устой.

Решил кормиться с банковского жиру
Столичный далеко не Робин Гуд:
Духовки банкоматные стригут
И кассы разоряют дебоширы.
Но бдительно следил системы спрут.

Друзья тогда уж виделись нечасто:
Нечаянно, разок-другой в квартал.
Кирилл икру от зависти метал,
Что в день живя рублей на полтораста,
Как мышь перед начальством трепетал.

А Клещ того, гляди, не замечает –
Смеётся да капустою сорит,
На Родины могучие причалы
Калашников наставил, как бушприт.
И говорил, что это лишь начало…
Пропал. Теперь из камеры звонит.

«Мы жили сообща!» Какого чёрта?!
Ну разве в детстве несколько годов.
Та блажь давно расколота, растёрта!
Ты жил, а я – пластался, словно мёртвый.
И вот я тот же червь, а ты – ничто!

«Братишка, помоги!» Ну скажешь тоже!
Не я тебя ОМОНовцам сдавал.
Когда ты брал уверенно штурвал
Своей судьбы, я, падла, лез из кожи,
Но ты меня с собою не позвал!

Ну, может, звал. Действительно. Два раза.
Я отказался дважды. Ну и что?
Кому ж охота тело в решето
Перемолоть под пулями спецназа?
Не это злит меня, а только то,
Что для тебя мы – быдло и никто!

Тягаться с государством – не по силам!
Подумай, Кузя, кто же виноват,
Раз молодость порезал на салат
Холодным исполнительным зубилом…
Такие думы мучали Кирилла,
Пока менял промасленный наряд.

Переодел шмотьё на автомате
И горло проходной перелетел.
Вечерний воздух креп и холодел.
«От нас им только "дайте". "Дайте", мать их!» –
Шипел под нос, развариваясь в стаде
Каких-то похоронных чёрных тел.

По сумеркам дождя глухие капли
Царапали, как вилкой по стеклу.
Нерусский дворник в луже трёт метлу,
Вонзив в неё коричневые грабли.
Завод – на остановку: пива хапни
И дальше волочи чугунный плуг.

В ларёк не влезть, там все, что рыбы в бочке,
Сырые от дождя и голодны.
Галина – властелин торговой точки,
Взяв деньги небольшой величины,
Даёт бутылки, просит тишины.
Живёт одна давно, ну то есть с дочкой.
Оставил муж, здесь нет её вины.

Переключились мысли на благое,
Немного замечтаться довелось.
Ни воли нам не надо, ни покоя,
А минимум – побыть самим собою,
Не важно с кем, да вместе, а не врозь.

На потолке пятнистая извёстка
Растаяла и стала голубым
Весенним небом – призрачным и плоским,
Но меж того до трепета живым.
Помилуй нас, Господь. Мужик – не остров,
Чтоб в одного метелями седин
Чело запорошить сугробом толстым.
Вдруг сладких дум развеял пряный дым
Смех публики фабричной над подростком.

А нет, то – не подросток, хоть и низок,
И худощавый, словно богомол,
Лица суровый краповый помол
Изборождён морщин глубоких бризом
Да видом, что в толпу людей вошёл
Не по желанью будто бы, а призван
Он был, как соловей за свинский стол.

Не знал Кирилл начала разговора,
Не слышал работяцких колких слов,
С которых так отчаянно и скоро
Плюгавого пророка понесло.

По полному: и вопли, и колени,
Склонённые под тяжестью дубин,
И тяготы грядущих поколений,
И смерти тех, кто верен и любим.
По лужам растекающейся пене
Метал проклятья бледный херувим.

Кирилл потрогал за́ руку Андрея –
Давненько с ним один он делит цех:
По две недели щёк своих не брея,
Бутылкой пива клеть грудную греет
И как медведь становится в лице.

– Андрюха, всё не едет двадцать пятый?
Я так промокну, чёрт его дери.
А это что за тип чудаковатый
Выводит про восстание рулады?

– Да в голову, Кирюша, не бери.
Вернулся инвалид из интерната,
У матери на шее года три
Сидел. Но крох копеечной зарплаты
Обоим не хватило. Померла. Ты
На дуралея лучше посмотри.
Минут пятнадцать слушаю я бредни,
А вроде бы полдня он тут стоит.
Оборванный безумный проповедник –
Известный местным клоун-инвалид.
Да про мятеж какой-то говорит.

Кирилл пролез тихонько в ряд передний.

– Одумайтесь! Ещё раз повторю.
На вашу гибель выстроены звёзды.
Вам обещают Новую Зарю
Красноречиво бесы на помостах.
Одумайтесь, вам, люди, говорю!
Народ у нас озлоблен, разобщён,
Забыл, в быту барахтаясь, о Боге.

– Да ты и сам, Ивашка, не крещён! –
Раздался из толпы упрёк жестокий. –
Я матери твоей, земля ей пухом,
Подружкою ближайшею была.
Ей бедной за какие же дела
Такое наказанье? Что смола,
Не иссыхали слёзы. Глупым духом
Твои мозги судьба обволокла.
До лет пяти не мог сказать и слова,
Пристроили насилу в интернат.
Теперь-то, погляди, какого плова
Ты наварил, а все кругом едят.
Позор людской – в гроб матери уколы.
Копеечный устроил зоосад!

– Не лезь, бабуля, много ли ты знала
Про горе доброй матери моей?
Её душа – прозрачнее кристалла.
Не умерла – звездою милой стала:
Посмотрит на меня, и мне теплей.
Мы – больше не рабы судьбы устава!
Но всех кругом сажают на крючок
Советчики – стальные генералы,
И день за днём по времени лекалам,
Как прежде, кровь народная течёт.
Стабильным злаком первые поманят,
Вторые – бунтом, ради дележа.
Одумайтесь! Не лезьте в эти сани,
Что могут лишь по трупам проезжать!
Никто не победит на поле брани.
Вы мечетесь по лезвию ножа.
Вы – не рабы! Я это обещаю.
Раскройте же заплывшие глаза,
И жизни круг, привычными вещами
Дорогу на свободу указав,
Под знаменем единым обобщает.
Но осторожно! Нас ведут в азарт.
И друг за другом тьма проводников,
Предавшихся хмельному красноречью,
Спасение пророчит от оков,
Адептов громовой рождая печью,
Где брата – брат стремится покалечить
Под проповедь взметнувшихся курков.
Так где же Бог? В дыму сырых свечей?
В молитве, усыпляющей живое?
Иль в тёплом звёздном золоте ночей,
Что даже море чёрною волною
Пытается достать святую высь,
И вместе с ним, бушующим потоком,
Коротким ограниченная сроком
Бежит всепобеждающая Жизнь.
В объятия Творца стремится вновь.
Без исключений. Вся. С любым изъяном.
Ведь Он не продаёт свою Любовь
За козни полоумной обезьяны…

– Чего бормочет? Я не разберу.
Видать, из книжек вычитал когда-то.
А вот и наконец-то двадцать пятый
Раззявил дверь – голодную дыру
С торчащими рядами мокрых пяток.
Чем нянчиться с придурочным, ребята,
Айда домой. Сойдёмся поутру.

Залез в трамвай. Вздыхает виновато
Кирилл, глотая смрад огромных труб.
Не вышло выпить нынче, и не надо.
Придурок оказался по нутру.

День Второй

Стоят во мгле широкие ворота,
И многий люд бросается на них
Бессмысленно, как в масло лезут шпроты,
Не ведая ни братства, ни родни.

Довольно велика резная арка,
Но всё ж недосягаем тот предел:
Ряды безглазых выклеванных тел
Слепились в ком, им тягостно и жарко.

Вдруг под руки Кирилла ловит кто-то,
Толкая прямо в каменную пасть.
Крик ужаса во рту – тупая снасть –
Застрял. Течёт со дна большого грота
Протяжный влажный голос идиота:
«Сумеешь ли, склонившись, не упасть?»

Не криком разразился – твёрдым кашлем,
Из грота угодивши на диван.
Как молоко пустой вмещает жбан,
В его сознанье льётся день вчерашний.
То разум помутился в старой башне?
Иль непривычно спать, когда не пьян.

Мир серый не становится теплее,
А лишь больнее жалит, как огонь.
Жилища несмываемая вонь,
Где сытые клопы в диване тлеют,
На улицу прогонит поскорее
Восходом раздосадованных сонь.

Дым сигаретный в бронхи, лязг трамвая,
Ступеньки, проходная, турникет.
Двенадцать лет. Двенадцать долгих лет,
Роль втулки пустотелой исполняя,
В свой цех идёт задумчивый аскет.
Стоят станки. Никто не начинает.
Наелись работяги горьких бед,
И токарю горластому внимая,
Как мотыльки слетаются на свет.

– Достаточно! Тягать хозяев тушу
Упряжке простодушных мужиков.
Опять бесплатно месяц цельный кружим,
Ни дня не вылезая из долгов.
Здесь каждый по-отдельности не нужен,
Но вместе мы – три тысячи штыков.
Годами плавим сталь для супостатов.
Им наша кровь – первейшая руда!
И слышите вы, люди – Никогда! –
Нам не покинуть гиблого расклада,
Пока даём мы этим казнокрадам
Себя водить по кругу, как стада!

А дальше слушать не было и смысла.
Всё стало ясным, будто божий день:
Невыплат бесконечных канитель,
Подобно фитилю, сгорает быстро.
Из пушки недовольства первый выстрел
Ворота цеха вышибет с пете́ль.

Кирилл, жестоких мер не поощряя,
Решает улизнуть, покуда цел,
По сторонам приветливо кивает
С гримасой одобренья на лице,
Но выходы блокирует большая
Толпа. Он заперт в пламенном ларце.

Об этом говорил вчера придурок.
Не с панталыку разом началась
На заводских гектарах тёмно-бурых
Столь слаженная стачка. Вспыхнет грязь
Восстанья языками по бордюрам.
Нацелившись на город тёртым буром,
Плюёт огнём разгневанная мразь.

Удар ногою. Дверь в контору цеха
Не поддалась. Начальство заперлось.
Ещё удар. И вот уже насквозь
В листе фанерном выбита прореха.

– Судья по вашу душеньку приехал!
Не рыпайся! Чтоб горя не стряслось.
Нам тоже может будет не до смеха
Смотреть, как вашу плоть со звонким эхом
Токарная наматывает ось.

Бухгалтера́ – Василич и Татьяна
На щель в двери затравленно глядят.
Завцеха не шевелится и пьяной
От страха кистью шарит по карманам.

– Нас, может быть, придушат, как котят…
Алло, Егор Петрович, где охрана?
Мы заперты.
Что значит «не хотят»?

Прутом железным выломана рама,
Заложники попали в мёртвый хват.

– Ребята, умоляю, не дурите.
Не наша же вина, что денег нет.
Мы сами тут, как рыбы в ангидриде,
По целым дням сидим, не видя свет.
Куда?! Не уволакивайте Витю!

Гуляют полицейские мигалки
Кроваво-красным глянцем по стене.
Полковник с огнестрелом на ремне
И взглядом догадавшейся гадалки
Готов для штурма, словно на войне.
Он получил приказ. Ему не жалко
Заложников в завода глубине.

Спецназ уже осваивает крышу,
Канат гадюкой лезет сверху вниз.
Завцеха Виктор в сумраке кулис
Своих дрожащих губ молитву слышит,
А в голове – улыбка сына Миши,
Садовый дом да в небе птичий свист.

Рванула с беспокойной полудрёмы
Какая-то волна по этажу,
Две очереди выстрелов и стоны.
Притиснувшись к станку в четыре тонны,
Не понимает Витя, что за жуть,
Да крестится во мгле, как оглашённый.

Кирилл в то время так и не покинул
Людьми перегороженных ворот,
Полпачки заглотив клубами дыма.
Не зная, что сейчас произойдёт,
За стачкой смотрит, как за пантомимой,
Но на двери ОМОНовская мина
Негаданный откроет поворот.

***

Тяжёлый вдох. Сквозь боль и матерщину,
Что первая родится в голове.
Закрытых век натянуты пружины.
Попытка. Не открылся глаз паршивый,
Лишь чёрный пар над ним побагровел.

Нехорошо. Вдохнуть ещё разочек
Старается Кирилл неглубоко.
Беспамятства парное молоко
Сознанья длань неистово курочит,
И мир в лицо врезается плевком.

Такое пробуждение – обуза.
Но даже не успев в себя прийти,
Был выволочен грубо, брошен в кузов.
По кочкам в скотовознике кургузом
Трясётся рыл порядка тридцати.

Здесь тесно, как в кишечнике у кобры.
Вторая остановка – ИВС.
И вертухай уставился недобро.
Кирилл – лицом к стене, сбавляя вес,
Стоит и пересчитывает рёбра.

Четыре шишки с правой стороны.
Четыре – Чёрт! – закрытых перелома.
Опять судьбой обижен без вины,
Невольным став свидетелем погрома.
Скорее дотащиться бы до дома,
Коль день несправедлив был и уныл.

Скорее бы домой… Не тут-то было!

– Задержанный, пройдите вот сюда.
Сдаются телефоны, паспорта,
Ключи и открывалки для бутылок,
Шнурки, а то намажете их мылом
И горло обернёте, как удав.

Идут по коридору. Вроде чисто.
Болтаются ботинки без шнурков.
Лицом к стене. За скрежетом замков
Теряется спасительная пристань.
Лакей в какой-то замок Монте-Кристо
Его препроводил и был таков.

Весь потолок разводами загажен,
В побелке суррогатное окно.
Сосед по коммунальной хате Саша,
С кем должен был сегодня пить вино,
Заметит ли Кириллову пропажу?
А и заметив, вряд ли станет даже
Искать его по слякоти ночной…

Теперь – один, соседей не видать,
Хоть камера на вид не одиночна.
Шесть нар широких, кран с водой проточной
Журчит и попадает на кровать.
Закрыть его нельзя ни днём, ни ночью,
И тяжело, похоже, будет спать.

«Ну что, Кирилл, – бормочет про себя, –
Хотел ты дома нового, так вот он!
Стол для еды, а рядом – ячея,
Преступным занесённая помётом.
Надолго позабудь свои заботы
И растворись в забвеньи, как свинья».
Перетекает день под мыслей гнётом
В тяжёлый сон на досках без белья.

День Третий

– На выход!

Крик сквозь бряцанье засова,
Лишённый смысла обыск второпях.
По кузовам распихивают снова…
Грузовички по городу храпят.
Втолкнули через пару остановок
Андрюху – разукрашен и помят.

– Откуда ты, Кирилл?

– Из ИВСа.
А ты?

– Да из какой-то мачмалы́.
Народ вчера – слыхал? – троих изрезал,
Нам собирать теперича углы.
Иваныча, вон видишь – на протезах,
И то не пожалели, загребли.

Запружен короб людом полусонным,
Тут перегар воняет и мазут.

– Куда ж нас, братцы, всё-таки везут?

– Уж точно – не домой. Считай, мы – д о м а. –
Витийствует Иваныч, старый плут. –
Карающую палицу закона
Готовится поднять районный суд.
Со мной не спорь, отведал я в достатке,
Сидел в тайге пятнадцать за разбой.
Довольно незначительной догадки,
И навсегда покончено с тобой.
Ну а сейчас расклад – яснее нету:
Волненья, трое трупов налицо.
И к одному поставлю я пятьсот,
Что выхватим на строгий по билету.

Кирилл уже летел незнамо где там,
Не силясь в голове свести концов…

Сегодня суд работает ударно,
Стучат по кабинетам молотки,
От щедрой рассыпаются руки
Срока́, и тают в пламени янтарном
Свобод десятилетия людских.

Всех страждущих вместить, увы, не может
Суда желудок – камеры полны.
Чтоб тяжесть осознать своей вины,
До заседанья заперт и скукожен.
В буханке автозака, словно дрожжи,
До вечера бродить обречены.

Но духота не гложет старикашку-
Соседа. Говорит и говорит.
Лицом он страшно тонок и небрит,
Да не скрывает лагерных замашек.
Над портаками в вороте рубашки
Щека туберкулёзная горит.

– Вот раньше, знаю, были лагеря!
Мы плавали на них, как на курорте.
На десять лет бросали якоря,
Моложе выходили, шире в морде.
Сидел я на таком, со мной не спорьте.
Но всё перевернулось в тех краях.
И перемены горькие застав,
Скажу не по секрету, было худо.
Настолько злой в колонии устав,
Что вечностью покажется минута.
Ты в Господа Благого или в чудо
Готов поверить, тело распластав.
Попал туда и как в могилу канул.
На первые полгода – карантин,
Во власти перекачанных детин –
Не мусоров, а зеков лютых самых.
Роняют кровь там тысячами гранул
Униженные сотни, как один.
Слыхали про ГУЛАГ и про Вьетнам?
Про ужасы фашистских концентраций?
Из новостных не вырвется программ,
Что можешь быть зарезан, как баран –
Зароют и не станут разбираться.
И это не прошедшие года,
Не старое двадцатое столетье!
Над самым ухом свищет алой плетью
Система. Прямо в наших городах
Колючкою увитые площадки.
На область только – несколько десятков!
Для крепости закона и порядка,
Им нужно, чтобы каждый пострадал.
И сколько б ни играть с судьбою в прятки,
Свободными не будем никогда.

– Хорош, старик, захлопни свой гудок!
В глаза метёшь трусливую побелку,
Слезы́ чтоб спровоцировать приток
Рассказом беспорядочным и мелким. –
Не вынеся беззубой тарахтелки,
Встаёт Андрей под самый потолок. –
Ты молодым не капай на мозги!
Я ночь провёл не дома, а в участке,
И был побит, возможно, для острастки,
А, может, по-тупому – от тоски,
Иль от того, что мент, как пёс, натаскан.
Но об одном уверенно сужу:
Заранее не пачкай душу страхом,
Пусть каторга нам светит или плаха,
Нет смысла порожняк рожать и шум.
Ты сам уж – не борец, а поломаха,
И остальных сломить желаешь, шут!
Вчера убиты трое, это да,
А нас перехватали – пару сотен.
Неужто под убийц мы все подходим?
Ну чистой же воды то ерунда.
Могли ли разом двести человек
Для преступленья слиться воедино?

– А кто убит-то?

– Мент один – скотина.
Штурм начался, как на́ голову снег.
Он выстрелил, попал завцеху в спину
И на́ две был разорван половины
Толпою обезумевших коллег.

– А Витька как?

– Нормально был вначале.
Его ж никто обидеть не хотел…
В больнице, говорят, не откачали,
Узнал я то, пока везли в отдел.
А там уже решил ментов начальник
Списать на наш Витюху беспредел.

– Ты погоди, сказали, мёртвых трое,
А третий кто?

– Да чёрт их разберёт.
По разному об этом каждый врёт:
Полез на мужиков какой-то бройлер,
Уняться не сумел – пустили крови.
Едрить их маму задом наперёд.

Кирилл внутри почувствовал укол, как
Молва за неуёмного зашла.
От трупов далеко он был. А толку?
Коль шьются уголовные дела
Тупою одинаково иголкой:
Кто схвачен – всех к ответу призвала.

Гадали мужики в народной гуще,
Не ведая, что ночью полисмен
Уж всё решил, и всяк из кучи ждущих
Сквозь тщательный анализ был пропущен
И лёг поочерёдно на безмен.

До вечера стояли перед зданьем.
Точнее, просидели в кузовах.
Подолгу не показывая страх,
Друг друга осыпа́ли крепкой бранью.
Но настают минуты заседанья –
Кирилл идёт на войлочных стопах.

По одному разводят в кабинеты.
Впервые он окажется в суде.
Торжественно притих. Но что же это?
Лишь комната не больше туалета,
Скамьи для подсудимых нет нигде.

Древесный стол, за ним неважный стульчик,
Судейского нет даже молотка.
Толстуха-секретарша с уголка
Глазёнки недоверчивые пучит.
Стоит Кирилл, фамилию озвучив,
Вонючий малость после воронка́.
И дразнит языком ехидно-сучьим
Орёл двуглавый из-под потолка.

Заходят два амбала: первый в джинсах,
Второй – чуть посолидней, в пиджаке.
У джинсового тонкая в руке
Со словом «ДЕЛО» папка. Взглядом сфинкса
Пиджак, внимая, смотрит на паркет.

– Ещё один. Двенадцать за сегодня. –
Неторопливо джинсы говорят. –
У наших, как обычно – всех подряд.
Без малого оформили две сотни.
Виновных – двадцать рыл, и то – навряд.
А прочих – пропускаем через скотник.
Я думаю, по месяцу – с лихвою.

Пиджак уселся, джинсовый к нему
Поближе подошёл, на стол рукою
Слегка облокотился.

– Не пойму.
Я, подсудимый, что это такое? –
Поднял сидящий лик с тоской запоя. –
Представьтесь. Признаёте ли вину?

Пиджак – судья! Кирилл – обеспокоен.

– Я… Здравствуйте… А то есть извините…
Кирилл Вениаминович Лапѝн.
Был арестован…

– Ну же! Не тяните.

– На фабрике вчера народ мутил
Наш токарь. Говорят, убили Витю
Завцеха. Я-то сам хотел уйти.
Хотел уйти… Да вот, не вышло выйти…

– Короче, Вы там были? Признаёте?

– Я был. Простите, где мой адвокат?

– Зачем он Вам? Ну Ла́пин, Вы даёте!

– Лапѝн.

– Хотите в камеру назад?
Ещё раз: Вы там были?

– Был.

– Отлично.
Тамара, занесите в протокол.

– Поближе подойдите. – бланк на стол
Бросают джинсы. – Вот. Прочитан лично.
Здесь подписи. Ну ладно, я пошёл.

– Итак, Лапшин, Вас Именем России
Суд мировой сейчас приговорит
За неповиновенье местным силам
Полиции, что принимает вид
Пикета, сопряжённого с насильем,
К аресту в тридцать суток…

Всё горит…

– … а также штраф…

Тюрьма…

– … четыре двести…

– … был оглашён…

– … октябрь двадцать шесть…

Всё…

– … копию получите на месте…

– … седание закрыто.

Это жесть.

***

Невежливо и как-то механично
Подталкивает в спину вертухай.
В подземный каземат ведёт опричник
И любит по дороге побрехать.

– Ну что, считай, отделался отлично.
Молчишь?
Да ладно, брат, не протухай.
Кому-то дали двадцать. Мне – привычно.
То – лет! Тебе лишь месяц отдыхать.
Уже пришли. Постой. Подай Ильич мне
Ключи.
Пустите парня! Ну, нехай.

Судебный бокс. Нет воздуха и места.
Но каждому в той клети хватит мест.
Начинкою Кирилл в людское тесто
Вторгается. Андрея с мордой пресной
Встречает.

– Суки! Взяли под арест!
Два месяца – мы влипли глубоко.
Не выпустят, дадут ещё по паре,
И так хоть до пожизненных сроко́в,
Что суд непробиваемый подарит.
Иваныча – со мной, и прямо в зале:
«Не дамся!» Бритва. Ворох потрохов
Он выпустил под ноги этих тварей.
Видать, не врал, что в зоне нелегко.
С тобой чего?

– Виновен. Дали месяц!

– И всё? Ну впрямь везёт же простакам.
На нас ещё не знаю, что повесят,
А ты чуток потерпишь и – пока!
Не бросила под лагерную плесень
Вселенной милосердная рука.

***

Покачивает фуру на дороге.
Бензина запах. Ночи темнота.
«Куда меня? А старого – куда?
Наверное, по-новому на строгий.
И если есть счастливая звезда,
То почему с молитвами о Боге
Мы заблудились в собственных следах.
Барахтаясь в стремительном потоке,
В итоге попадаем не туда…»

День тридцать четвёртый. Эпилог.

Зелёный свет блеснул на светофоре.
День солнечный. Одиннадцать часов.
Шуршит автомобиля колесо.
Пусть не сухим, но выбрался из моря
На городской заплёванный песок.
И запросто волна смывает горе
С Фемиды окровавленных весов.

Домой к себе, одно что безбилетник,
Лишь заскочил на несколько минут
Переодеться. Лучше бы соседей
Не повстречать – вопросами замнут.
Потом поговорим. Сейчас поедем
На фабрику, проверить свой хомут.

Ни капли в рот, считай, что целый месяц –
Для тела необычный перерыв.
С трудом мозги, от трезвости остыв,
Глотают пыль житейских околесиц.
Зато в кишках мучительные рези
На отварной жратве пошли на сбыв.

Окраска мира стала чуть свежее,
А радостней не стала ни на грамм.
Воспоминаний мрачные траншеи
Открыты измыслительным ветрам.
И к новой жизни светлое решенье
Затеплилось в груди оконных рам.

Завод – энциклопедия людская,
Ошейников для черни продавец.
Ворота проходной. Не пропускают.
Посторонись, чтоб дальше шёл кусками
Поток неподозрительных овец.

– Скажите, почему не робит пропуск?

– Уволены – участье в мятеже.
Расчёт на карту выплачен уже.

– Помилуй, дорогая, что за пропасть?
Я заперт с ними был на этаже.
И так-то пострадал…

– Постойте же́!
Вы пятый за сегодня. Раньше тронусь,
Чем всех угомоню из тех мужей.
Оставьте телефон в отделе кадров.
Понадобитесь – сами позвонят,
Чем тут бродить и попусту вонять –
Метать по мне расстроенные ядра.
Приём по средам – в девять, двадцать пять.

На выход. Вдох. Светило плавит веки.
«Пошли вы, за такие падежи!»
Другую дверь распахивает жизнь
Работу потерявшему калеке.
Гляди – на остановке ни души.

Всё так и есть. Вон Галочка у кассы.

– Привет, Кирилл, давно не заходил.
Зашёл пополнить крепкие припасы?
А я чуть не соскучилась, Кирилл.

– Да нет, я так. Теперь-то крепче кваса…

– Милок, прости, меня б ты пропустил! –
Нечистая старуха с крупным задом
И рожей, словно выдолбленный пень. –
Столичной две – ноль, пять.

– Марусь, не надо!
Ты скоро так растаешь, будто тень. –
Встать Галка в алкогольную блокаду
Пытается.

– А ты своих детей
Похорони! Накрыты брат за братом
Волною героиновых смертей.
Соседкин дурачок остался рядом,
Как мамка померла. Мне каждый день
По дому помогал и был отрадой.
Да насмерть запинали эти гады!
Эх, мало им навешали статей.
А ты чего стоѝшь? – в Кирилла тычет. –
Ты – тоже там! Ты – тоже заодно!

Так вот где это старое бревно
Я видел. Значит, в месиве мужичьем
Беднягу-дурака со страшным кличем
Ухлопали… А, впрочем, всё равно!

– Два пива, Галь. – бросает неохотно
И взглядом бабку надвое рассёк. –
Меня равнять не надобно с животным,
Что кровь своих сородичей сосёт!
Я если б знал…

– То что б ты сделал, ро́дный?

– Я сделал бы… А, знаешь, к чёрту всё!

***

Два пива за полдня сложились в восемь,
Глаза покрыты алою тесьмой.
В подъезд вошёл торжественен и грозен.
Почтовый ящик. Мятое письмо
Среди квитков просроченных елозит.

По адресу: СИЗО четвёртый нумер,
Кузьма Клещёв из хаты двадцать шесть.
Не вручено: возврат с пометкой «Умер».
И всё. Встаёт на шее дыбом шерсть.

Пока мариновался в каталажке,
Клещу от безнадёги написал.
Никто не бил, но было как-то тяжко
На сердце. Набросал за полчаса

На клетчатой ворсистой бумажонке:
«Лови Привет, товарищ по тюрьме,
Представь же, довелось теперь и мне
Прочувствовать, кусаются ножом как
Минуты плена. Одеревенел
Рассудок, накидавшись грубой пшёнки,
Потом во сне блуждая протяжённом
Меж муравьёв на тёсаном бревне».

Сокамерники были разной масти –
Кого судьба сюда ни занесёт.
Кирилл молчал, они – за то да сё.
Вооружился здо́рово по части
Тюряжек, будто сам их пересёк.

Кузьма болтал, шестнадцать запросили.
Затем идёт обычно приговор.
Прошёл по сути месяц с этих пор:
Достаточно, чтоб в лагерной трясине
Под землю вбить успел голодомор
Иль кулаки охраны агрессивной.

И он один. Во тьме зажатый там.
Жуя не хлеб – прогорклую мякину,
Подумал, что весь мир его покинул.
И я ему – не друг, а ерунда:
С улыбкою клинком ударил в спину,
Пообещал и кинул без труда.

На стуле ощетинился Кирилл,
До одури нажравшийся водяры.
Зрачки по сторонам сверкают яро,
И ядерным сиянием внутри
Его груди рождаются кошмары.
Мы ревностно гордимся этим даром,
Где каждый от рождения – старик.

И давит Ночь. Вторгается снаружи
Сквозь окна, занавески и глаза.
Грызёт. Разит Кирилла прямо в душу.
Взбирается по плоти, как лоза.

Бессмыслица. Слепая безысходность.
И даже смерть не в силах разорвать
Судьбы непроницаемую гладь.
Системы кнут склоняет неугодных,
Ведь всякому здесь есть, что потерять.

Мы за идею сядем на шпагат!
Сжимают государственные клешни
Тисками гражданина, как врага.
В безденежье и часто в безнадежье
Он жизнь свою оканчивает спешно
От звонкого удара по рогам.
Нестройный крест и холм на поле снежном –
Простые жертвы Северным Богам.

***

Сереет утро в комнате немытой.
Кирилла до кровати не дошёл,
Лежит ничком. Открылся старый шов.
А за окном покрыл бетона плиты
И захрустел молоденький снежок.
Мальчишка подворачивает свитер,
Второй – к нему: «Смотри, чего нашёл!»
Тревоги повседневные забыты.
Смеются дети. Детям хорошо.

29-07 – 30-08-2019

+6
34
Очень хорошо. Честно.
17:25
+1
Спасибо, что понравилось!
Загрузка...
Константин Кузнецов №2