Мерзость

Автор:
Derek Lewis
Мерзость
Текст:

Посвящается Р.С. — моей прекрасной музе

I know it's over
And it never really began
But in my heart
It was so real
Morrissey

1

Отвратительный и во всех смыслах неправильный мир, в котором все мы вынуждены жить, странным образом преобразился в нечто действительно прекрасное, когда в зал галереи вошла она. Подобный эффект для меня далеко не в новинку, но даже годы спустя от этого становится как-то не по себе. Мне по-прежнему жутко стыдно. Я чувствую себя одним из мерзких извращенцев, способных разглядеть красоту в сплетении окровавленных кишок, в серых червях, выползающих из черноты пустых глазниц или в холодном трупе висящем в петле, чьё лицо сковал безмолвный крик, маска которого падёт лишь в тот час, когда тело обратится в прах.

Полина искала меня взглядом в толпе. Я махнул ей рукой. Она подошла, мы обнялись, обменявшись смущением и неловкостью.

— Ну как тебе? — спросила она.

Я взглянул на фото, висящее передо мной. На снимке крупным планом изображена девушка. Кожа бледная. Видны только плечи, шея и ключицы, часть лица, губы… вернее губа. Одна. Верхняя. Сиреневая, полная, похожая на распустившийся бутон прелестного цветка, украшенная милой родинкой, исчерченная множеством мелких штрихов, которые, казалось, подобно линиям на руке, укажут судьбу их обладательницы, стоящей сейчас рядом со мной, ждущей моего вердикта. Нижняя губа скрыта за крохотными щупальцами осьминога (в тон губам), тянущимися изо рта девушки.

— Мне нравится, — сказал я. — Очень красиво. Эстетично.

— Правда? — не поверила она. — Все говорят, что это мерзость какая-то.

— Ой, да что они понимают?!

— А почему тебе это кажется красивым? — допытывалась Полина.

«Не знаю, — подумал я, — может, просто потому, что на снимке изображена ты сама? И в этом мире нет ничего прекраснее тебя. Я знаю, ибо уже давно усердно пытаюсь найти хоть что-нибудь. И вот куда эти поиски меня привели: я снова стою в двух шагах от тебя. А хуже всего то, что красота твоя столь чиста и совершенна, что нарушить её не могут даже отвратительные щупальца осьминога».

Разумеется, вслух я бы такого ни за что не сказал. Хотя бы потому, что раньше уже говорил нечто подобное и ничем хорошим это не закончилось. А сегодня важный для Полины день — у неё выставка картин и фотографий в галерее современного искусства — не хочется портить такое важное событие глупыми размышлениями о красоте. Тем более, что она очень долго к этому шла, балансируя между гнетущей обыденностью и возвышенной природой художника, перебарывая страх, неуверенность в себе и продолжительные периоды творческого истощения, оправиться от которого сложнее всего.

Когда я заставал её в таком состоянии, она мне напоминала колодец, стоящий посреди пустыни. Угрюмый и бесполезный, лишённый возможности исполнить своё предназначение, удручённый осознанием этого лишения. Как-то раз я ей сказал, что готов спуститься на дно того колодца.

— Я бы зажёг там свечу, говорил я, — свет от которой никогда не погаснет, потому что её питает пламя моего сердца, рисовал бы острым камушком на стенах что-нибудь забавное, напевая при этом песни Нью Ордер и Кристал Кэстлз.

Но Полина ответила, что ей не это нужно. И я только недавно сумел понять: в самом деле — на кой чёрт колодцу какой-то болван, сидящий на дне?

— Знаешь, — сказал я Полине, — в данном случае совершенно неважно, почему я считаю это красивым. Важно другое: что ты хотела этим сказать? Почему именно щупальца осьминога? Почему во рту? Почему не видно остальной части лица? Всё это, своего рода, некий оммаж Лавкрафту? Или… или что?..

— Ага, ну да! — нарочито-загадочная улыбка украсила её губы (любой узор мимики лишь украшал её лицо), она скрестила руки на груди. — Вот так я тебе взяла и всё выложила!

Я усмехнулся.

— На самом деле, — вкрадчиво продолжила Полина, — в данном случае совершенно неважно, что я хотела сказать, — она стала кривляться, пародируя мою интонацию, позу и выражение лица: отклонилась немного назад, расставила пошире ноги, задрала нос кверху, левой рукой упёрлась в бок, а правой размахивала в такт словам, покачивая головой из стороны в сторону, — важно другое: что здесь видишь именно ты?

— Охо-хо! — воскликнул я. — Как смешно!

— Ага, я знаю, — она лукаво сощурилась и показала мне язык.

Мы стали смеяться вместе.

— Нет, ну а серьёзно, — сказала затем Полина, перестав кривляться, — что ты здесь видишь?

Я вновь взглянул на фотографию и задумался.

— Мне кажется, — начал я, — это о невозможности выразить словами то, что думаешь, сказать то, что считаешь действительно важным и достойным высказывания. Но почему это невозможно? В чём причина? Вот что интересно. Быть может она кроется в мнениях окружающих людей, то есть в том, как они интерпретируют эти слова, а точнее мысли, облачённые в слова. «А вдруг они покажутся им мерзкими или какими-то неправильными?» — думает девушка на снимке. И это её терзает, порождает страх, сковывает, ограничивает. — я сделал паузу, затем продолжил. — Ну а мы, которые и есть те самые «они», смотрим на всё с перспективы стороннего наблюдателя (разумеется), который не видит ничего, кроме щупалец осьминога. По крайней мере внимание по большей части сосредоточено именно на них, это центральный элемент фотографии. И мы не можем увидеть картину целиком, не можем увидеть её с точки зрения самой девушки. Но это ещё полбеды. На самом деле мы даже не пытаемся, мы не хотим этого, нам не приходит это в голову, что как раз и выражено в «отсутствии» глаз у девушки. Так что это всё о войне между личностной свободой и интерпретацией, между храбростью отстоять своё право быть той, кто ты есть на самом деле и ворохом чужих мнений, основанных на предубеждениях, поверхностных суждениях и поспешных выводах.

Полина молчала. И смотрела на меня. Во взгляде её читалось ошеломление, смешанное с лёгкой меланхолией. Я испугался, что сказал что-то не то и, несмотря на осторожность и все свои опасения, всё же умудрился испортить ей настроение.

Я поспешил разрядить обстановку.

— А ещё, — сказал я, — это всё в целом похоже на маленького осьминожку.

Полина с недоумением взглянула на снимок, затем на меня и снова на снимок.

— Вот приглядись, — сказал я, подойдя поближе к фотографии. Полина последовала за мной. — Вот щупальца — это понятно. А теперь смотри сюда — два твоих передних зуба, которые всё-таки можно разглядеть благодаря отражающемуся в них свету, — это будто его глаза. А губа — голова. И получается эдакий дальний родственник Ктулху. Милый и добрый. Какой-нибудь троюродный племянник или кто-то в этом роде.

Полина нахмурившись и вытянув шею рассматривала свою работу. А потом рассмеялась.

— Дурак! — она легонько толкнула меня. — Уф! Какой же ты всё-таки дурак! — и не переставала смеяться.

А я улыбнулся, пожал плечами и сказал:

— Что есть — то есть.

— Тебе правда нравится? — с серьёзным видом спросила Полина. — Только давай честно!

— Мне действительно очень нравится. Я ведь твой главный фанат уже много лет, ты разве забыла?

— Не забыла.

— Ну вот. А преданные фанаты на пустом месте не возникают... Только я, кажется, с интерпретацией перегнул чутка.

— Да нет. Мне очень нравится твоё видение, — сказала она, глядя теперь куда-то в стену.

Некоторое время она молчала — Полина любила паузы — а потом вдруг спросила:

— Можно я тебя обниму?

На одно короткое мгновенье я растерялся, поскольку уж никак не ожидал такого. Подобное было совсем несвойственно Полине. Но я быстро взял себя в руки и не заставил её долго ждать.

— Да, конечно, — ответил я как можно более непринуждённо.

И мы обнялись. И это было куда лучше, чем в предыдущий раз.

После такого можно было бы подумать, что вот оно — внезапное и долгожданное начало прекрасных романтических отношений. Но нет. Только не в нашем случае. У нас с Полиной всё иначе.

2

Мы познакомились давным-давно, когда ей было лет пятнадцать. Мне, выходит, было что-то около шестнадцати. Значит, с той поры прошло аж целых десять лет.

Три года мы учились в одной школе, не подозревая о существовании друг друга. Забавно, что знакомство наше всё равно состоялось там же, только несколько лет спустя.

Я тогда переехал вместе с родителями в другой город. Сменил парочку школ, осел в той что попроще. По прошествии четырёх лет, ближе к окончанию, когда выпускной уже не казался чем-то абстрактным, нереальным и бесконечно далёким, меня внезапно охватила нестерпимая ностальгия по прежней школе, по друзьям, которые там остались.

И вот в один из дней, было это, кажется, поздней весной, в пору расцвета лености, праздности и предвкушения скорых каникул, и я, вместо того, чтобы пойти на занятия, ну или торжественно их прогулять, притворившись больным, пошёл на вокзал, купил билет и поехал навестить старую школу, по которой так тосковал.

К глубочайшему моему разочарованию школа та изменилась до неузнаваемости. Из неказистого и угрюмого белого здания с облезлой краской на окнах и стенах, с шифером на крыше, обещавшим вот-вот развалиться в труху, она превратилась в величественное кирпичное строение с красным профнастилом вместо шифера, гордо, величественно и даже как-то насмешливо блестящим на солнце. Окна теперь были пластиковыми, куда больше прежних. Стоя у ворот можно было различить школьников, бегающих по коридорам, сидящих на подоконниках.

Я был страшно зол. Я презирал и ненавидел всю эту торжественную, правильную, помпезную красоту. В ней не было жизни, она была совершенно пуста и бескровна. Я предпочитал уродство, голое и бескомпромиссное, кишащее воспоминаниями о далёких днях, когда всё казалось простым, лёгким и понятным. Я приехал именно за этим, приехал, чтобы зачерпнуть горсть воспоминаний, выжать из них весь сок и утолить жажду ностальгии.

Но оказалось, что теперь всего этого нет и никогда уже больше не будет.

Место это казалось мне чужим, таковым оно в сущности и было. Я хотел уйти, но решил, что раз уж пришёл, то стоит заглянуть хоть на минутку, ведь такой возможности в дальнейшем, вероятно, больше не представится (и я оказался прав). К тому же меня ждут друзья, которых я заранее оповестил о своём визите. Встречу, конечно, можно было бы отменить, я часто так делал, и голос совести меня совсем не тревожил.

Но тут вдруг начался сильный дождь. Идти мне было некуда, до остановки слишком далеко, зонт я с собой тоже не взял, поскольку на небе не наблюдалось никаких признаков грядущего дождя. Он возник словно из ниоткуда, хлынул мощным потоком в один миг и будто не собирался заканчиваться в ближайшую сотню лет. Потому у меня не осталось иного выбора кроме как распахнуть ворота, забежать во двор и судорожно искать входную дверь, что, кстати говоря, оказалось не так-то просто, поскольку находилась она не там, где прежде.

Всё здание было усеяно кучей дверей на любой вкус. И все они заперты. Правда, одна, на мою удачу, всё же открылась.

Я вошёл.

Внутри не было ни охранника, ни гардеробщицы, ни даже уборщицы. Длинный пустой коридор.

Я знал номер кабинета, в котором проходит урок у бывших моих одноклассников, но не знал, где он находится. Я просто пошёл по коридору, надеясь, что судьба приведёт меня туда, куда нужно. И в некотором смысле надежда эта оправдалась, ибо на пути мне встретилась Полина.

Она сидела на подоконнике в конце коридора и пялилась в экран телефона. Она сразу показалась мне милой и очень красивой, но у меня и в мыслях не было знакомиться с ней. Я прошёл мимо, повернул направо и тут понял, что поиск этого кабинета «вслепую» займёт, вероятно, весь день. Лестница и куча всяких дверей, ведущих чёрт знает куда, напугали меня. Так что я развернулся, подошёл к Полине и сказал:

— Слушай, не подскажешь, где тут двадцать третий кабинет?

Она взглянула на меня — и я сразу же напрочь забыл обо всём. Холодный блеск её нефритовых глаз, по форме напоминающих голову ястреба в профиль, возвысил меня до небес. Я стал богом. Могучим и мудрым. Великим! Целый мир лежал у моих ног, но был мне теперь не нужен. Он казался таким скучным и унылым. Поиски кабинета, встреча с друзьями, ностальгия — всё вмиг перестало быть значимым. И эта утрата подарила мне чувство невероятной лёгкости, свободы, которыми я, к сожалению, не успел до конца насладиться. Откуда-то из мрачных глубин обители скуки и уныния доносился до меня голос прекрасной незнакомки:

— Э-э-э-эй! Алло! Приём-приём! — она щелкала пальцами у меня перед глазами. — Слышишь, нет? Возвращайся на Землю, тебя тут кабинет ждёт… топай давай.

— Э-э-эм… да… спасибо... А ты не подскажешь ещё разок, где этот кабинет находится? А то я немного замечтался и всё прослушал.

Она улыбнулась и сказала:

— Знаешь, в таком виде учителям лучше не показываться...

— А я всё равно здесь не учусь, — ответил я. — Так что плевать.

— Да неужели? Что ж ты тогда тут забыл?

— Ну, сейчас не учусь, а вот когда-то учился…

— А-а-а, ну понятно… Ностальжи?

— Ностальжи, — подтвердил я.

— Ну ладно. В общем, смотри…

И она в очередной раз (хотя для меня это всё равно было впервые) показала мне как добраться до двадцать третьего кабинета.

Я вновь поблагодарил её и скрылся за дверью, которая была первым пунктом на пути к нужному мне кабинету. Но дальше не пошёл. Оставив небольшой зазор в дверном проёме, я стал наблюдать за Полиной.

Я любовался ею и ждал лучшего момента. Ждал, присев на корточки, ждал, то и дело оборачиваясь: не возник ли кто позади. Каждый шорох заставлял меня вздрагивать, дыхание моё замирало, а сердце било тревогу, предупреждая об опасности быть обнаруженным за столь странным, постыдным и нелепым занятием. Однако лишь единожды эта тревога не оказалась ложной. Когда за спиной у меня, в глубине одного из кабинетов, внезапно послышались шаги: надменное цоканье острых каблуков, которое увенчалось коротким и глухим стуком дверной ручки.

Сама дверь распахнулась бесшумно. Но я уже был готов. Резко вскочил, сунул руки в карманы, скрестил ноги; стал глядеть в потолок, постарался принять как можно более непринуждённый вид, сделаться незаметным, почти невидимым, обрести идеальную гармонию с окружающим местом, с обстановкой, будто я был здесь всегда, будто я должен быть именно здесь, будто я всего-навсего часть интерьера.

Из кабинета вышла женщина. Да, женщина. Большего о ней я не мог сказать, поскольку на тот момент даже не смотрел в её сторону. Мне казалось, что если мы столкнёмся взглядами, то и без того хрупкий флёр той самой «гармонии» вмиг падёт, и посыпятся тогда вопросы, под ворохом которых я буду погребён. А мне этого не надо. Так что даже когда эта женщина, по всей видимости учительница, что, конечно, очевидно, стала пристально разглядывать меня, и колкость её взгляда была невыносима, пусть и длилось это всего мгновение, я предпочитал смотреть куда угодно, только не в её сторону. Боковым зрением я видел очертания её фигуры и цвета одежды, расплывающиеся словно на мокрой бумаге. Не более того.

Каблуки вновь зацокали — цоканье с каждой секундой становилось чуточку тише — и это был сигнал к тому, что теперь я могу без опаски взглянуть ей вслед.

Со спины эта женщина, вопреки всем ощущениям и впечатлениям, показалась мне молодой, доброй, какой-то человечной даже, гордой, благородной и по-своему красивой.

«А вот на лице у неё наверняка написано совсем другое», думал я, стараясь тем самым как бы вернуть некое соответствие между тем что я вижу и что чувствую. При том на самом-то деле у меня не было ни малейшего желания узнать, что же там всё-таки написано у неё лице. Чёрный жакет, бирюзовая юбка до колен, коралловые туфли и жёлтая лейка с длинным носиком в руках — всё это уже как бы говорило само за себя. Большего и не требовалось.

И в этом красноречивом высказывании торжествующей эстетической безвкусицы было нечто такое трогательно-нелепое, что заставляло меня проникнуться сочувствием и лёгкой симпатией к совершенно незнакомому человеку. Спасало только осознание того, что чувства эти ложны (я повторял себе это снова и снова), они — следствие порочности души, склонной к чрезмерной, безразборной эмпатии и сентиментальности, кои как раз и являются пороками. В моём случае уж точно.

К тому же были ещё свежи воспоминания об ошибках, связанных как раз с пресловутыми человеческими отношениями, которые никогда не давались мне особо легко, с выбором того, кому стоит поклоняться, хранить верность, кого стоит боготворить как своего друга, свою любовь... Я всякий раз бил куда-то мимо цели, делал что-то не так, понимал что-то неправильно, не так, как нужно, и всё заканчивалось не очень хорошо.

В какой-то момент я достиг той точки своего жизненного пути, когда не оставалось ничего, кроме как признать и принять, что я попросту не способен разбираться в людях. Смирение это привело меня к стремлению держаться от них подальше. Получалось, правда, далеко не всегда. Периодически я давал слабину. И тогда вновь приходилось сожалеть об этом, корить себя за безволие и слабость.

Коридор вновь опустел. Наступила тишина. Лишь отголоски самозабвенного и тщетного вгрызания в гранит науки доносились отовсюду, смешивались в какое-то кислое, мерзкое, тягучее варево с привкусом тягостного безумия кафкианского ада. Я наверняка бы впал в уныние, но был слишком увлечён мыслями о Полине.

Зная, что чёрно-бирюзово-коралловый демон этого странного ада наверняка скоро вернётся, я, дабы больше с ним не сталкиваться, решил действовать быстро.

Я вернулся к дверному проёму сквозь небольшой зазор в котором по-прежнему виднелась Полина. Я достал из кармана телефон, включил камеру, навёл её на девушку и нажал на кнопку, чтобы сделать снимок.

Щелчок затвора разлетелся по всем коридорам и закоулкам (по крайней мере мне так показалось) — я забыл включить беззвучный режим.

Полина резко оглянулась в мою сторону. Последнее, что я увидел, закрывая дверь, — её встревоженный взгляд и то как она спрыгивает с подоконника.

«Чёрт! Надо валить отсюда», — подумал я, сунул телефон обратно в карман и бросился прочь.

Бежал я пригнувшись, будто под обстрелом, и чуть ли не на носочках, чтобы не привлекать лишнего внимания. Хотя беспокоиться об этом было, пожалуй, уже слишком поздно. Но всё же… скрываться от одной девушки куда проще, нежели от толпы разъярённых учителей, коих бег по коридорам приводит в бешенство. Мне ли не знать! Когда-то я любил носиться туда-сюда по всей школе, пока однажды не столкнулся лоб в лоб с таким же заядлым бегуном. Было это, кажется, на том самом месте, где сидела Полина. А может и нет. Я не уверен, поскольку планировка изменилась просто до неузнаваемости. Но вот этот поворот, когда один длиннющий коридор переходит в другой, — очень похож на то, что было здесь раньше, в моё время.

Несмотря же на такую вот «спортивную подготовку» мне стало понятно, что я всё равно не успею добежать до конца коридора и скрыться. Полина меня заметит. И тогда она поймёт (если ещё не поняла), что это именно я тот придурок, который тайком её сфотографировал. Больше тут никого нет.

А я не хотел, чтобы она считала меня придурком…

Да, стоило, конечно, подумать об этом прежде, чем вытворять выкрутасы а-ля папарацци. Но на то у меня были свои причины. И думал я теперь немного о другом. В голове моей прозвучал голос: «Может не надо никуда бежать? Может просто поговорить с ней, попытаться всё объяснить. Вдруг она поймёт?»

Голос этот быстро стих. Вероятно потому, что я не внял ему. Я решил, что стоит немедленно где-нибудь спрятаться, переждать пока всё не утрясётся, а потом спокойно выйти и как ни в чём не бывало покинуть эту школу раз и навсегда.

Мимо проносились двери с цифрами: 3, 4, 5, 6, 7, 8… И тут вдруг на глаза мне попалась дверь, на которой вместо цифры была всего одна буква: «М».

«Туалет! Лучшего места мне не найти!» — я взялся за ручку двери, но вместо нужной неожиданно распахнулась соседняя, та, что с буквой «Ж». Оттуда с жёлтой лейкой в одной руке и туфлями на высоких каблуках в другой вышла та женщина — чёрно-бирюзово-коралловый демон — и налетела на меня, облив себя водой. Она вскрикнула, положила руку на грудь, закрыла глаза и глубоко вздохнула.

— Простите, пожалуйста, — пробурчал я, поднял лейку с пола (туфли трогать не стал) и протянул её женщине.

— Пшёл вон отсюда! — рявкнула она и злобно вырвала лейку у меня из рук.

Без лишних слов я поспешил удалиться, но не успел сделать и двух шагов как она, видимо, опомнившись, остановила меня.

— Погоди-ка, — сказала она.

«Сука!» — негодовал я про себя.

Но делать нечего. Я остановился, развернулся лицом к женщине, и разворачиваясь мельком заметил Полину. Она подходила к нам медленно и бесшумно, прислушиваясь и присматриваясь, пытаясь понять, что вообще происходит. Женщина её не видела, поскольку стояла к ней спиной.

— Фамилия? — спросила женщина.

Лицо её было грозным, звериным, лишённым всего человеческого.

«Лучше бы я так никогда его и не увидел», подумал я и ответил на поставленный вопрос:

— Бурдерски.

— Класс?

— Десятый.

— Какой урок? — мне казалось, что с каждым вопросом она становится всё злее и злее.

— Русский язык, — бросил я первое что пришло в голову, надеясь на лучший исход.

— В каком кабинете?

— В двадцать третьем.

— А здесь ты что забыл?

— В туалет вышел, — я указал на дверь перед собой. Она обернулась, будто ей нужно было убедиться, действительно ли туалет находится там, куда я указываю, а затем снова уставилась на меня.

— Ясно. Тогда скажи-ка мне, Бурдерски из десятого класса, почему…

И тут неожиданно вмешалась Полина:

— Боря! Ты где ходишь? Здравствуйте, Кристина Валерьевна! Мы тебя там заждались уже. Идём.

Она взяла меня под руку и повела обратно туда, откуда мы пришли.

Кристина Валерьевна не стала возражать и вообще ничего не говорила. Она будто исчезла. Мне даже стало любопытно: а вдруг и правда исчезла? Я хотел обернуться, но Полина, видимо, почувствовала это, сжала мою руку и тихо сказала:

— Не надо.

Я взглянул на неё. Ещё раз отметил про себя как же она всё-таки прекрасна. И поразился возникшему ощущению, необычайно странному, но вместе с тем очень приятному: всё обстояло так, словно мы знакомы целую вечность и никакого происшествия со съёмкой исподтишка никогда не было. А значит нет никакой неловкости. И Полина на меня не злится, не считает придурком…

Только вот сама Полина, очевидно, не разделяла этого ощущения.

3

Она завела меня в какую-то каморку за гардеробом. Там было тесно, душно и пыльно. Повсюду стояли швабры и вёдра, с батареи свисали дырявые серые тряпки.

Я сел на единственный стул. Полина нависла надо мной.

— Знаешь, — сказал я, — на всякий случай уточню. Меня ведь не Боря зовут.

Полина закатила глаза.

— Показывай, — сказала она.

— Что показывать? Паспорт? Да не Боря я, честное слово.

— Телефон! — крикнула она и протянула руку.

— Вот.

— Пароль?

— Давай, может, я лучше сам?

— Пароль! — потребовала она.

— Четыре-восемь-два-шесть.

Полина стала копаться в моём телефоне.

— Ну вот и какого хрена?! — воскликнула она и развернула телефон экраном ко мне. Там было её фото, сделанное мной.

— Слушай, — стал оправдываться я, — да, получилось как-то совсем уж по-дурацки. Мне действительно ужасно стыдно перед тобой, но обычно…

— Я просто не понимаю, зачем?..

— Можно я отвечу честно?

— Нужно. Если станешь врать, я это замечу, уж поверь, и тогда я всем расскажу, что ты… как тебя зовут, кстати?

— Петя.

— Так вот я всем расскажу, что ты мерзкий извращенец, который тайком фотографирует девушек и дрочит потом на эти фотографии.

— Да ничем таким я не занимаюсь!

— Ну, это ты уж сам им потом объяснишь.

— Ладно, я понял.

— Так что ты хотел сказать?

— Ну, прежде всего, я не больной и не извращенец. С головой у меня всё нормально.

— Ха!

— Погоди, не перебивай.

— Я пытаюсь сказать, что для меня это вопиющий случай, нечто из ряда вон выходящее…

— Какой-какой случай?

— Вопиющий.

— Господи…

— Ага. Ну так вот… Обычно я не прячусь по углам, не фотографирую девушек тайком. Да и не тайком тоже не фотографирую. Я сюда приехал друзей навестить, вспомнить былые деньки, только и всего. Но потом случайно встретил тебя и понял, что всё это не имеет абсолютно никакого значения. Мне стало мерзко и противно от того, насколько жалкая у меня жизнь, напрочь лишённая смысла. А в тебе — уж не знаю как так вышло — я обрёл не то что бы тот самый утраченный смысл, но нечто, придающее мне сил послать к чёрту весь остальной мир вместе со всеми его философскими категориями и правилами, кои мне никак не усвоить. Отныне мне нужна лишь ты. Пусть и звучит это совсем уж неуместно, особенно после всего случившегося. Но… я предельно откровенен с тобой. Такие дела.

— Ох ты! Вот прям так сразу?

— Сам в шоке. Ну а что поделать? Разве я виноват? — развёл я руками.

— А кто виноват? Я что ль? — возмутилась Полина.

— Конечно, ты! Я всего-то шёл мимо…

— А что по твоему делала я?

— Ты… — задумался я, — просто оказалась красивей всей этой реальности. Кто-то, конечно, скажет, что это не так уж сложно, учитывая как уродливо всё вокруг. К примеру, лично я никогда не видел ничего, кроме уродства. Вот почему твоя красота совсем уж сбила меня с толку. И дело не только во внешней красоте — к чёрту твою едва заметную родинку на линии верхней губы, которую будто дрожащими руками оставил усталый, скрупулёзный художник, работавший над картиной многие годы, желающий добавить к ней некий особый и очень важный штрих, что, судя по всему, у него получилось; к чёрту твои прелестные губы, ради которых я готов срубить все деревья на этой обречённой и многострадальной планете только лишь ради того, чтобы в полной мере описать всю их красоту на бумаге, вымазать её частичкой тех безумных, болезненно-ядовитых чувств, похожих на кровь кентавра, отравляющих мою душу, вынуждающих совершать странные и глупые поступки; к чёрту сияние твоих глазах, дарующее Откровение, манящее, зовущее куда-то туда, на тот берег, туда, где мои чувства будут чем-то более приятным и правильным; к чёрту всё это! Пусть оно истлеет прям в эту же секунду как если бы ты умерла много лет назад — ибо важно лишь то, что останется после этого истления.

Полина смотрела мне в глаза. И молчала. Молчание это, как часто бывает, сгущалось и с каждым мгновением становилось всё более тяжёлым, почти невыносимым. Полина, видимо, чувствовала то же самое, а потому заговорила вновь, и мне показалось, что ей стало трудно подбирать слова, и вообще это не то, что она на самом деле хотела бы сказать.

— Ты меня совсем не знаешь, — слова в её речи сделались обрывистыми, прежде они были бодро журчащей рекой, теперь же — груда катящихся с обрыва камней. — О какой ещё красоте, кроме внешней может идти речь? — спросила Полина.

— Понятия не имею, — признался я. — Но одно я знаю точно: в глубине твоих глаз скрывается нечто большее, чем просто миловидное личико. Что именно? — я пожал плечами как бы отвечая на свой же вопрос. — Возможно я сфотографировал тебя как раз потому, что хотел отыскать, узреть, уловить это «нечто большее».

— Знаешь, Петя, — у меня пробежали мурашки от того, что она назвала меня по имени, — нормальные люди, — она вновь заговорила живо и бодро, словно пробудившись ото сна, — если ты вдруг не знал, испытывая симпатию, обычно для начала знакомятся. Представляются друг другу. Затем пытаются узнать друг друга получше. Проводят время вместе. И только потом осознают, что симпатия переросла в действительно значимые чувства, либо же банально сошла на нет...

— Да, но тебе не кажется, что это не что иное, как самое подлое лицемерие?

— Нет, мне так не кажется.

— Любовь, чувства, симпатия — назови как угодно — разве это не должно быть чем-то внезапным и, что важнее, превалирующим над волей и рациональным. Человек не должен ничего решать и выбирать. Всё должно случиться само собой. И если вдруг получилось так, что ничего не складывается, то человек должен страдать и мучиться, ибо таков его удел.

— То есть по-твоему великая любовь начинается с извращений?

— Хм… интересно… может и так. Но я бы сказал иначе: великая любовь начинается с безумия. Хотя мне не нравится слово любовь. Оно утратило свою силу, стало пресным. Ему, видимо, нужна какая-то приправа… И я не знаю, что это за приправа и откуда нам её взять. И что вообще теперь делать? Выдумать новое слово? А может всё-таки не в слове дело? Может мы все стали другими, отличными от тех, кто был до нас? Может мир с нашим рождением действительно стал уродливым, а мы — живое воплощение этого уродства. И на самом деле мы неспособны любить. Нечто живёт в нашей генетической памяти, нечто, что прежде было любовью. Но любви теперь нет. И в нас осталось лишь её пустое эхо. Любовь, любовь, любовь, любовь, любовь, любовь, любовь, любовь… Как капли дождя: смотришь — вроде бы красиво. А на деле — всего лишь вода… Да и что вообще значит любить? Испытывать чувство, называемое любовью? Делать то, что предписывает любовь в её привычном понимании?

— Любить — значит тайком её фотографировать, — сострила Полина.

— Ха-ха! Как смешно!

— Ага, я знаю.

— Слушай, давай, может, выйдем отсюда? Здесь душно как-то. Хочу на воздух.

— Сперва ответь. Почему ты решил меня сфотографировать? Что ты собирался делать с этой фотографией?

— Я хотел познакомиться с тобой. Ведь ты мне очень понравилась...

— Знаешь, слово «понравилась» ещё более отвратительное, чем слово «любовь».

— Хорошо. Я счёл тебя необычайно красивой и захотел остаток своих дней провести рядом с тобой.

— Господи боже... ты… какой-то…

— Странный?

— Не то слово!

— So what the hell am I doing here? I don't belong here…

— Чего?

— Да нет, это я так… забавляюсь.
В общем, я хотел сперва подойти познакомиться. Но потом понял, что ни за что не смогу решиться на это. Я боялся, что ты меня пошлёшь куда подальше, подумаешь, что я какой-то мерзкий, уродливый извращенец…

— Ну зато сейчас-то я думаю, что ты лучше парень на свете!

— …и не придумал ничего лучше кроме как взять да и сфотографировать тебя. Потом я бы показал фото своему другу, который здесь учиться. Я подумал, что, быть может, он тебя знает. Так бы я узнал твоё имя и в каком классе ты учишься. А может и что-то ещё. Нашёл бы тебя «Вконтакте», добавил в друзья. Мы бы начали общаться и… кто знает…

— Я даже не могу представить, как такое может прийти в голову. Это… просто трэш какой-то.

Прозвучал звонок, который извещал об окончании урока.

— Держи свой телефон, Петя. Фото я удалила. Никогда больше не занимайся такой хернёй. Иначе девушки у тебя не будет до скончания веков.

Я взял телефон. Полина двинулась к двери, открыла её.

— Подожди! — сказал я, встав со стула. Она замерла на месте, держась за ручку двери, но не повернулась ко мне. Что вообще-то даже хорошо. Поскольку говорить с её спиной было куда легче. — Дай мне ещё один шанс! — выпалил я. — Позволь всё исправить! Клянусь, я нормальный парень. Самый обычный. Не хуже всех остальных.

— Ну не знаю. Ты тут такого наговорил, что поверить в твою адекватность теперь намного сложнее.

— Давай просто оставим всё случившееся в стенах этой школы. А сами выйдем отсюда и начнём сначала.

— А зачем? Мне это неинтересно.

— Да просто так. Всему-то в этой жизни постоянно требуется причина. Мнимая, как правило. Тебя это не бесит?

— Да это вопрос личной безопасности на самом деле. Идти гулять с едва знакомым парнем, который, к тому же показал себя каким-то больным извращенцем, — так себе авантюра.

— Сказала та, кто завела меня в тесную каморку, где, кроме нас никого нет. Никто нас не видит и не слышит. Будь я кем-то вроде Теда Банди — всё бы закончилось именно здесь.

— Хм… логично. Но давай как-нибудь в другой раз?

— Хорошо! — бойко отозвался я. — Ловлю на слове.

— Ага. А сейчас мне пора.

Она ушла. Я бросился следом. Коридор теперь был полон людей.

— Стой! — крикнул я.

На этот раз она повернулась ко мне, но продолжала идти.

— Скажи хоть как тебя зовут?

— Полина.

— А фамилия?!

— Кауфман!

— Можно написать сегодня вечером?!

— Нельзя!

— А когда будет можно? — я шёл за ней, пытаясь прорваться сквозь шумную толпу.

— Не знаю… Позже.

— Как скажешь! — крикнул я, и затем добавил, сложив руки рупором. — Better late than never, just don't make me wait forever!

Я остановился. И стал гадать, услышала ли эта девчонка, затерявшаяся в разноцветной роще огромных рюкзаков, мою последнюю фразу, показавшуюся мне на тот момент невероятно остроумной.

4

И я всё равно написал ей в тот же день. Не смог сдержаться. Очень уж хотелось узнать, услышала она последнюю фразу или нет. Оказалось, что услышала, но ничего не поняла.

Зато она не была против, что я ей написал, несмотря на запрет.

Так всё и началось.

Около восьми с половиной месяцев (а когда тебе шестнадцать, это едва ли не целая вечность) мы переписывались. Писали друг другу каждый день, не выпуская телефонов из рук, оповещая друг друга о всех самых незначительных движениях по круговороту жизни, таких как пробуждение, приём пищи и отход ко сну.

И благодаря нагромождениям цифрового текста, кои мы выстроили за это время, нам удалось выявить крайне высокую схожесть наших музыкальных и литературных вкусов. Прежде я и поверить не мог, что в этом городе есть хоть кто-то, кому тоже нравятся песни Джой Дивижн, Пинк Флойд, Кьюр, Смитс и Аркейд Файр.

Схожесть эта оказалась важнее всего остального. Беседы наши были исключительно о музыке и литературе. Других тем мы избегали. Во многом потому, что на жизнь смотрели совсем уж по-разному. Избегали столь отчаянно, что толком ничего не знали друг о друге. К примеру мне за все годы общения удалось узнать о Полине следующее:

Она родилась 5 декабря 1996 года. Вскоре после этого умер её отец. Не то что бы это как-то связано, но так уж случилось. После этого мать вышла замуж во второй раз и родила ещё двух дочерей. Впятером они поселились в старом, унылом доме на окраине города и… стали просто жить. Как все остальные. Ни больше, ни меньше. И с годами желание Полины «свалить куда-нибудь подальше» только крепло.

Отчим Полины был говнюком. Таковым он и остаётся по сей день. Ибо люди не меняются — они перестают существовать. Человек либо жив — со всей совокупностью присущих ему качеств, либо он мёртв — с отсутствием всех этих качеств. Потому что со смертью всё перестаёт иметь своё значение.

И когда наличие тех или иных качеств, определяемое в данном случае силой воздействовать на жизнь других людей, что неизбежно, поскольку человек всегда находится в кругу себе подобных, переходит в отсутствие — это есть единственно истинное изменение не в жизни, но в самой сущности человека.

В общем, да, отчим её — самый настоящий говнюк. Он работает на севере; кем — не знаю, но если я скажу, что водителем или бурильщиком, то, скорее всего, попаду точно в цель. Месяц там, месяц дома. И дома у него две заботы:

  1. Диван;
  2. Бутылка водки.

Первый не должен оставаться пустым — и потому на нём всегда валяется его проспиртованная туша; а вот вторая, напротив, — должна быть исключительно пустой; чего он и добивался с завидным усердием, будто это его священный долг.

Однако даже это не делало его говнюком. Либо, в таком случае, каждый второй мужчина в этом городе — полный говнюк… что, быть может, не так уж далеко от истины… Но остановимся на одном конкретном говнюке. Случай после которого я по-настоящему возненавидел этого человека произошёл, кажется, летом... примерно на пятый — шестой год нашего с Полиной знакомства. Я тогда учился в университете и жил в другом городе. Возвращался домой два раза в год: на новогодние и летние каникулы.

Полина же никуда не поехала, хотя очень хотела. Окончив девять классов, она подала документы в местный педагогический колледж. Выбор у неё, прямо скажем, был невелик: кроме педагогического в городе есть ещё медицинский, юридический и индустриальный колледжи.

Четыре года спустя она получила диплом учителя начальных классов и сразу устроилась на работу. Встала за прилавок в продуктовом магазине.

Но тем летним днём у неё был выходной. Потому она спокойно сидела себе в кресле и читала книжку. Отчим шатался по двору и вроде как занимался чем-то по хозяйству. Работал с дрелью, надо полагать. Потому что с ней в руках он и вошёл в дом. И просверлил Полине ногу выше колена. Да, не сильно, да, она мне сказала о том, что он вроде как просто шутил, а дрель сработала случайно. Но в тот миг, когда я об этом узнал, все эти детали не имели для меня совершенно никакого значения.

«Я сейчас приеду, — грозился я Полине, — и просверлю ему всё, что только можно».

«Не надо», — писала она в ответ. Разумеется. Что ещё она могла написать?

«А почему не надо-то? Может я тоже просто пошутить хочу? Я, знаешь ли, не лишён чувства юмора».

В конце концов она меня отговорила. И тем самым, наверное, спасла меня. Потому что если бы я — щуплый пацан, который в своей жизни толком и не дрался никогда — приехал разбираться со взрослым мужиком, который на протяжении месяца каждый день без выходных по 12 часов тягает тяжеленные трубы (либо крутит баранку какой-нибудь огромной машины) на севере, то либо он выбил бы мне все зубы и сломал каждую кость, либо я, охваченный яростью и отчаянием, убил бы его, поскольку в честной борьбе мне ни за что его не одолеть. То есть ничем хорошим это бы не закончилось. Ни для кого из нас.

Но очень трудно здраво рассуждать, когда у тебя, что называется, кровь кипит. Привело меня в чувства лишь внезапное признание Полины:

«В подростковом возрасте он лапал то за грудь, то за попу... ну и другие места. Из-за этого у меня развилась боязнь и отвращение к мужскому полу. Опять-таки это всё было в душе. Не знаю, как я подпустила к себе бывшего... Недавно рассказала об этом маме. Она отмазала: "ну это он так подшучивает". Я и не ожидала ничего другого услышать. Я понимаю, если пощекотят или за щёки подергают, обнимут, в конце концов, но такое… А что меня вывело из себя окончательно, так это когда он пытался в губы поцеловать. Меня от страха трясти начало. Разве это нормально, чёрт возьми?! Извини, что так откровенно. Никому не говорила об этом, кроме мамы и тебя. Вот написала всё это, и стыдно мне, а по сути так быть не должно вообще».

Я долго думал, но так и не нашёл, что можно написать в ответ. Любые слова поддержки и утешения, как старательно их ни подбирай, всё равно будут слишком фальшивыми и бесполезными.

Поэтому я просто предложил:

«Давай вместе уедем отсюда?»

«Куда?» — спросила она.

«Ко мне. — таков был ответ. — Я комнатку снимаю недалеко от центра, но вместе, думаю, и квартиру потянем. Диплом уже близко. Я устроюсь на работу. Мы справимся. Всё у нас будет хорошо».

Но её это как-то не особо вдохновило, и она отказалась, найдя, а точнее выдумав какой-то глупый предлог. Вполне возможно, что у Полины была какая-то действительно веская, логичная и обоснованная причина, но если и так, то её она от меня утаила. А я не стал уговаривать, хотя очень расстроился. Не из-за отказа, и не потому, что Полина не разделяла моего энтузиазма. Меня удручало собственное бессилие. Только и всего. Ей нужна была помощь, а я ничего не мог сделать. Ничего по-настоящему значимого, ничего такого, что позволило бы ей без оглядки довериться мне.

И душа моя болела о ней. Я не смог её спасти.

На этом, собственно, заканчивается область моих знаний о личности и жизни Полины Кауфман. Не так уж мала эта область, как мне казалось изначально. Сама Полина знает обо мне гораздо меньше. Если бы я вдруг спросил её напрямую: «Что ты знаешь обо мне?», она бы наверняка ответила: «Ты любишь музыку и книги, презираешь людей». Она никогда не стремилась узнать больше.

Однако восемь с половиной месяцев нескончаемых переписок не прошли напрасно и Полина согласилась встретиться со мной.

«Просто погуляем, писала она, это не свидание, имей в виду».

И я действительно имел в виду. Но мне было всё равно, как это называть. От одной только мысли, что я вновь её увижу у меня захватывало дух.

Мы встретились посреди центральной улицы города. Она опоздала примерно на пятнадцать минут. Я ждал её под вывеской «Стоматология», слушал музыку и смотрел на небо, задрав голову. Была зима, темнело рано, а потому уже виднелись звёзды. Когда Полина наконец подошла, в наушниках у меня звучала «Not In Love» группы Кристал Кэстлз с вокалом Роберта Смита. Почувствовав, что кто-то стоит прямо передо мной, я оторвал взгляд от звёзд.

— Привет, — сказала Полина.

На ней была красная куртка, чёрные джинсы, чёрные ботинки и чёрный шарф. Голову от холода защищал лишь капюшон. Снежинки в её чёрных волосах под мягким светом фонарей были точно звёзды, которыми я только что любовался. И они мне нравились даже больше, чем те что на небе.

Полина смотрела на меня теперь совсем иначе. Не было в её взгляде ни злобы, ни отвращения. И от этого мне стало намного легче.

Её голоса я не слышал, но так как с четырнадцати лет постоянно ходил в наушниках, ибо то что звучит в них гораздо важнее всего, что происходит вокруг, я научился читать по губам самые простые слова и выражения.

— Погоди, — сказал я в ответ на приветствие, подняв указательный палец. Вытащил из своего левого уха окоченевший наушник, не без труда вставил его в ухо Полины и вновь стал смотреть на звёзды.

Так мы провели первую минуту нашей второй первой встречи. И я не знаю, куда всё это время смотрела Полина.

Затем песня закончилась. Началась другая. Но её мы слушать не стали, потому что просто стоять вот так было слишком холодно.

— Вот теперь привет, — сказал я, и стал бережно убирать наушники в карман.

— Может уже пойдём? — спросила она, переминаясь с ноги на ногу.

— Пойдём, — ответил я.

И мы зашагали вперёд.

Я спросил, понравилась ли ей песня, а она ответила, что уже давно слушает Кристал Кэстлз и очень любит эту группу.

На протяжении всей встречи мы только и делали что шли и разговаривали. Хруст снега, небо, звёзды и наши голоса, сплетающиеся в увлечённой беседе, — вот и всё из чего состоял тогда этот мир.

Говорили мы о погоде и учёбе, о родителях и детстве, я хвастался недавно прочитанными книгами, играл словно мускулами своими познаниями в музыке, кои мне казались размером со вселенную: безграничными и постоянно расширяющимися. Она, судя по всему, находила всё это довольно забавным, что мне, в общем-то нравилось. Быть забавным — уже довольно неплохо. Особенно в самом начале.

Но потом настала пора прощаться, и я с удивлением заметил, что совсем не устал. Обычно прогулки и общение с людьми полностью выматывали меня, доводили до истощения после которого необходимо восстанавливаться. Но с Полиной я был полон сил. Даже больше чем наедине с собой. И это (помимо всего прочего) послужило причиной пригласить её ещё на одну встречу. Таких встреч было несколько, в какой-то момент я перестал считать; и своеобразным их итогом стало большое сообщение, которое я написал Полине совершенно спонтанно в один из дней сразу после пробуждения, сидя на кровати, отбросив одеяло:

Дорогая Полина!

Вот уже пятнадцать часов и тридцать минут в моём мире нет тебя. Десять часов ушло на сон, но от этого не легче. Никогда ещё одиночество не было столь невыносимым. Моё письмо — отчаянная попытка справиться с ним. Но я пишу не только поэтому.

Те несколько встреч, позволь сказать, были просто волшебными. Ведь что это, если не волшебство, раз даже я вдруг начал замечать красоту этого мира. Впервые в жизни я чувствую, что жизнь наполнена смыслом и планета вращается не зря. Каждое мгновение, проведённое рядом с тобой, дарит мне доселе неведомое ощущение, что я наконец обрёл свой дом — единственное место, где мне тепло, уютно и хорошо.

Какое счастье, что в этом мире есть ты!

Моя ПолинКа.! Я без ума от тебя! Я охвачен самыми нежными чувствами, и всю полноту и прелесть жизни ощущаю лишь в тот миг, когда мы вместе. И теперь я хочу задать тебе один очень важный вопрос: согласна ли ты стать моей девушкой? Согласна ли разделить со мной бремя живого человека, стерпеть все капризы мифической слепой старухи именуемой Судьбой и вместе отыскать Великую Истину, скрытую в нас самих, освещая путь звездой, упавшей с неба туда, где пересекаются наши души?

Позволишь ли ты мне быть рядом, заботиться о тебе, оберегать и до последнего вздоха дарить всю ту нежность, которую я смогу черпать из неиссякаемого колодца, что скрыт за решёткой моих рёбер в грудной клетке?

P.S.

Вопросов получилось гораздо больше, чем один. Ты уж прости.

Навеки твой

П.Б.

Ответ Полины был таков:

Боже! Это так красиво!

Я согласна.

И целые сутки я был по-настоящему счастлив.

5

На следующее утро я, как обычно, первым делом схватил телефон и стал проверять, нет ли новых сообщений. Они были. Целых два. И одно из них от Полины. Сперва я обрадовался. Но потом прочёл его и радость как рукой сняло.

Она писала:

«Знаешь, мне кажется мы немного поторопились. И мне страшно от того, как быстро все развивается. Я так не могу. Прости. Прощай».

И счастье моё прекратилось.

Я перечитал это сообщение раз сто.

А потом просто сидел весь день, тупо уставившись в пол. Как всякую значимую утрату, мне требовалось время, чтобы по-настоящему осознать слова Полины и последствия, которые они с собой несли. Разумеется, был порыв написать ей. Но я не мог этого сделать, поскольку она добавила меня в чёрный список. Весьма предусмотрительно с её стороны.

На осознание мне понадобилось три недели, что были сплошь пронизаны нескончаемыми страданиями. Я не спал, не ел и снова и снова слушал «Not In Love». Закрывая глаза я видел звёзды в зимнем небе — блестящие снежинки в её чёрных волосах.

В какой-то момент мне в голову пришла идея написать Диане, близкой подруге Полины, с которой я познакомился во время одной из наших прогулок. В тот день Полина попросила меня встретить её у колледжа. Из здания они выходили вместе, тогда Полина и представила нас друг другу.

«Привет, Диан. — писал я. — Слушай, что там творится с Полиной? Я ничего не понимаю. Нам было так хорошо вместе, а потом она мне вдруг написала, что между нами всё как-то слишком быстро развивается, и она так не может и… ты случайно не в курсе? Что вообще происходит? И передай ей, пожалуйста, что я очень скучаю, пусть уберёт меня из чёрного списка, мне нужно с ней поговорить».

«о-о-о, так ты не знаешь?» — писала в ответ Диана.

«Ну, надо полагать, не знаю».

«есть один парень который полине давно очень нравится)
у них всё никак не складывалось)
а недавно он ей написал)
вроде как предложил встретиться)
и
в общем теперь они вместе)».

Полина Кауфман исчезла из моей жизни на долгие три года.

6

А потом она вернулась. И возвращение её было ещё более внезапным, чем исчезновение. Я спрашивал себя, как отношусь к этому. Но ответа не дождался.

«Знаю, знаю, — писала она, — я сама себя ненавижу и презираю. Просто я тогда испугалась. Со мной всегда так бывает».

«Да я тебя не ненавижу и не презираю. Ничего такого. Но врать не надо. Дело ведь не в страхе и не в слишком стремительном развитии событий. Диана мне всё рассказала. Ты ушла к какому-то парню, который тебе давно нравился, но не обращал на тебя внимания до тех пор, пока ты не начала близко общаться со мной».

«И он оказался полным козлом».

«Это уже твои проблемы. Мне плевать».

Мы переписывались весь день и в итоге сошлись на том, что я её прощаю, а она усвоила урок.

И мы вновь стали общаться, постепенно, не спеша восстанавливая наши отношения, которые, как мы решили, будут исключительно дружескими.

А через несколько месяцев мы благополучно забыли об этом глупом, нелепом и наивном решении.

Две тысячи восемнадцатый год подходил к концу. И в честь этого мне захотелось сделать Полине какой-нибудь подарок. Заранее я ничего не приготовил, так что пришлось импровизировать.

Я был дома у родителей, отдыхал в своей комнате. Взгляд мой упал на гитару и идея возникла сама собой. Я записал кавер на песню, кусок которой мы с Полиной слушали во время нашей второй первой встречи. Каподастр на третьем ладу и три аккорда: до мажор, ре мажор и ми минор по кругу — так игралась эта песня на гитаре.

Я отправил запись и получил от Полины такой ответ:

«Я в диком смущении. Это ж мой любимый трек Кристал Кэстлз. И кавер такой классный! Прямо полная противоположность оригиналу. Хотя, так, наверное, и должно быть…

Короче ты меня засмушал и удивил. Я ведь до этого ни одного твоего кавера не слышала. Ну, была, конечно, твоя классная песня… Я до сих пор смущаюсь слышать твой голос. Не знаю, почему так. Скорее всего из-за того, что непривычно. Но кавер мне очень понравился! Прям очень! НИКТО ЕЩЕ НЕ ДЕЛАЛ МНЕ ТАКИХ ПОДАРКОВ!Прелести-и-и-и-и! А-а-а-а! Милота. Спасибо тебе огромное!»

Я был ужасно рад, что ей понравилось и мы продолжили переписываться.

Дело близилось к полночи. Полина написала мне очередное сообщение:

«Наверное я слишком много выпила, но мне нестерпимо хочется написать тебе пару строк...

Скоро мы распрощаемся с еще одним годом. Я надеюсь, что твой год прошел насыщенно и не бессмысленно. Для меня он прошел очень быстро, действительно со скоростью света.

Каждый из нас снова сделал выводы, поставил перед собой цели и настроил кучу планов, которые вряд ли будут осуществлены (это я о себе).

Мы знаем друг друга уже не первый год, и даже не пятый. И на самом деле, когда я это полностью осознала, я была в шоке. Ты единственный человек… окей, парень, с которым я так долго дружу. И тогда что-то щелкнуло в моей голове: а может быть все это не просто так? Мне с тобой комфортно, и я могу быть собой. Ты видел меня разную (я имею в виду частую смену причесок, да и моих состояний тоже) и только тебе я могу полностью довериться и быть настоящей. Могу грустить или же шутить словно я внучка Петросяна.

Ты постоянно меня морально поддерживаешь, и с тобой я иногда могу ругать и презирать этот мир, который постепенно съезжает с катушек.

В последнее время меня преследует какое-то странное чувство. Оно намного круче любви и влюбленности. Оно такое теплое, яркое и уютное, словно родные объятия. А чувствую их я по отношению к тебе. Чем больше я узнаю о тебе, тем больше ты мне нравишься. А ведь правду говорят: «некоторые мужчины, как вино — с возрастом становятся только лучше», и как бы ты ни отрицал этого, сколько бы ты ни говорил, что ты плохой человек, я просто буду закрывать на это глаза.

Сейчас, общаясь с тобой в инете, я чувствую, что скучаю. И мне до сих пор немного непривычно все это чувствовать, и на самом деле я жутко сейчас стесняюсь. Скорее всего, при встрече я буду очень сильно смущаться после всех этих слов. Я хотела сказать тебе это лично, но не знаю увидимся ли мы вообще. Поэтому вот, решилась написать.

Ах да! Поздравляю с новым годом, и пусть в 2019 году все у тебя идет как по маслу. Пусть будет много добра и счастья. Обнимаю».

И я действительно поверил в искренность и правдивость этих слов. При желании можно, конечно, списать мою глупость и поистине детскую наивность на праздничное настроение. Дескать, всё плохое останется в старом году, а в новый мы войдём вместе, держась за руки, сплетаясь душами, и всё у нас будет замечательно. Но на самом деле я просто дурак, который слишком сильно любит эту девчонку. И праздник тут не при чём, ведь понятно, что я готов был принять её хоть в день пограничника. Потому что если в мире и существует человек, который заслуживает почётное звание танцора на граблях, то это Петя Бурдерски.

В ответ на то сообщение я написал Полине:

«Для меня этот (2019) год уже прекрасен. Из-за этих твоих слов. Они окрыляют меня. И дарят невероятно ощущение, будто этот мир почти прекрасен.

О моих чувствах ты, конечно же, знаешь. Но если захочешь, я всегда скажу обо этом вновь.

Спасибо тебе за всё. И за поздравление тоже.

И я тебя поздравляю с новым годом. Надеюсь, что в этом году всё у тебя сложится прекрасно, ты обретёшь себя, и найдёшь по-настоящему своё место. Обнимаю».

Мы обменивались нежностями до поздней ночи. А затем отправились спать.

На следующий день я написал ей, но она не ответила. И на следующий не ответила тоже. Она не отвечала две недели и вообще не появлялась в социальных сетях. Я заподозрил неладное. «Либо с ней что-то случилось, либо она вновь решила вычеркнуть меня из своей жизни», — думал я.

И в тот самый момент, когда ожидание и неопределённость, казалось, точно сведут меня с ума, Полина объявилась, чтобы написать и отправить мне одно единственное сообщение:

«Той ночью я выпила целую бутылку вина, и это все писала тебе вовсе ненастоящая Полина. Я тебя не смогу принять, и если честно, не хочу. На трезвую голову ты мне не нравишься как парень. Я считаю, что больше не хочу общаться с тобой никогда. Давно пора перестать тянуть резину.

За свое мнение извиняться не стану.

Я удаляю Вк и в ближайшее время не буду появляться здесь вообще. Мне нужно жить своей жизнью.

Прощай».

В глубине души я знал, что это произойдёт, но в то же время очень-очень надеялся, что вот она вернётся, напишет нечто вроде: «Прости. Были неотложные дела. Никак не могла вырваться. Очень скучаю. Давай встретимся сегодня вечером?» и будем мы жить вместе долго и счастливо. Конец истории.

Но это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Правда почему-то всегда должна быть именно горькой. Лучшее, что мне досталось — голосовое сообщение от Полины, которое я получил чуть менее чем через месяц после того как она «посчитала, что больше не хочет общаться со мной никогда». Я включил то сообщение и услышал такие слова: «Мне очень стыдно, и я не знаю, как меня можно терпеть, но скорее всего это уже просто невозможно, я себя, наверное, скоро задушу как-нибудь… уф… опять я несу бред… короче... прости, пожалуйста…» — в самом конце голос её срывался и было понятно, что она плачет. И я совру, если скажу, что на меня это не подействовало.

За голосовым сообщением последовало текстовое (видимо она действительно больше не могла говорить):

«Понимаю, что постоянно закрывать глаза на мои отвратительные поступки невозможно. Поэтому не стану надеяться на твою снисходительность. Мне очень-очень стыдно за такое поведение. И сейчас, скорее всего, я веду себя эгоистично и противоречиво, говоря одно, а совершая совсем другое. Я так устала сама от себя, так устала от своего эго, которое постоянно показывает себя с самой худшей стороны.

Мне ужасно стыдно, я чувствую себя полной дурой, и в то же время, набирая этот текст, осознаю, что все-таки без тебя я не я.

Просто я как кошка: если меня долгое время не брать на руки и не гладить — я одичаю. Вот что одиночество творит со мной. Я начинаю закрываться в себе и отвергать все и всех, боясь, что меня все равно покинут в скором времени. Конечно, Полина опять пытается все свалить на какие-то другие факторы, а не на собственную эгоистичность и неспособность грамотно пить алкоголь.

Как обычно все мои мысли сумбурны.

А то, что я написала тебе в последний раз, это мой болезненный бред. После нового года, где-то уже вечером первого января, меня начало лихорадить. Я валялась с температурой и ждала своей смерти, но увы, она так и не пришла. Была только температура 38. Две недели нового года я болела, а потом отходила от болезни. Скатилась в депрессию. К концу января приехала Алина и поставила меня на ноги. Все это время я думала, что же наделала и где был мой мозг и совесть. Почему я до сих пор не могу излечиться от всех своих душевных недугов? Это как ковырять уже заросшую коркой рану, а потом жаловаться на то, что она снова кровоточит.

Я так устала и чувствую себя старухой.

Мне очень не хватает моих родных человечков, тебя и Алины. Только вы двое меня понимаете. И да, конечно, это снова мое эго тешит себя подобными мыслями, ведь вы сами вправе выбирать тех, с кем вам комфортно.

Я очень долго не решалась написать тебе, потому что стыдно. Опять же, не надеюсь на взаимность восстановления связи с твоей стороны. Так как я уже не в первый раз обижаю тебя подобным образом».

Прочитав это сообщение, я с ужасом обнаружил, что не испытываю никаких особых чувств. Мой колодец опустел. И на его дно я могу теперь спуститься, чтобы никого больше не видеть, не знать, не любить. Только лишь острым камушком рисовать на стенах что-нибудь забавное, напевая песни Нью Ордер и Кристал Кэстлз.

Я не хотел отвечать Полине. Но поскольку за время её отсутствия накопилось столько всего, я решил, что лучше будет вывалить это на неё, нежели сбросить куда-то в пустоту.

Я написал ей:

«Ты даже не представляешь каково мне было, через что пришлось пройти и чего мне стоили эти твои слова, брошенные, как ты теперь говоришь, в болезненном бреду.

Я теперь не знаю, чему верить, не понимаю как ты на самом деле относишься ко мне, не в силах я разобраться, где тут правда, где ложь, где вновь болезненный бред, а где, возможно, просто игра. Ибо складывается ощущение, что ты играешь со мной, быть может смеёшься, потешаешься надо мной, над глупой моей наивностью, над безоглядной искренностью, над тем, как я безрассудно готов броситься к тебе, стоит лишь позвать меня, стоит лишь позволить мне прийти. Ты говоришь, что ты подобна кошке: если долгое время не брать на руки и не гладить, то ты одичаешь. Хотел бы я хоть раз прикоснуться к тебе! Никогда мне не было это позволено.

Но тут, однако, не в чем тебя упрекнуть: каждый волен подпускать к себе того, кого хочется, равно как и не подпускать того, кого не хочется. Но не надо играть со мной, пожалуйста. Даже если я глупый, даже если наивный, омерзительный, совершенно тебе противный, даже если я не заслуживаю любви, и всякое моё чувство для тебя не более чем абсолютное ничто... Не надо играться с ними. У меня никогда не было злых намерений. Я всего лишь человек, который несмотря ни на что по-прежнему верит и надеется на то, что конец не будет таким печальным. Я так старательно лелею эту надежду. Уже столько лет. Но ещё более старательно у меня её отнимают. Я не хочу жаловаться тебе. Потому что более не нуждаюсь в сострадании. Я просто вновь предельно искренен с тобой. И сейчас корю себя за это. Ведь я больше не знаю, кто ты такая, чего ты от меня на самом деле хочешь и что ты чувствуешь.

Ты не представляешь, что ты для меня значила. Ты не представляешь, что для меня значили те твои слова о чувствах ко мне, не представляешь, как они преобразили мой мир и не представляешь, что случилось со мной и моим миром после того, как ты тут же всё это у меня забрала. И у меня даже не было возможности хотя бы попрощаться. А я действительно думал, что больше никогда в жизни не увижу сообщения от тебя.

Но мне некого винить кого-то, кроме себя самого».

После этого мне действительно полегчало.

А Полина писала в ответ:

«Ты имеешь право поступать так, как захочешь, и думать обо мне все, что захочешь. Я приму все. Я это заслужила.

Я сама не понимаю кто я, что я и что я чувствую. Я всегда причиняю боль, но я настолько глупа, что сначала действую, а потом осознаю свои ошибки.

Возможно я уже совсем чокнутая. Я действительно не знаю, кем являюсь, какую жизнь проживаю и зачем я вообще здесь.

Я много думала над тем, что я творю, и это похоже на защитную реакцию. Можешь высмеивать это, твое право. Меня всегда смущало, когда ко мне кто-то проявляет теплые чувства. Мне кажется я не достойна этого. Мне всегда кажется, что со мной что-то не так. Возможно мой мозг окончательно сгнил.

Но не смей винить себя! Ты никогда и ни в чем не был виноват! Это все я. Это все моя робость и низкая самооценка, это все я.

И я никогда не смеялась над тобой. Честно. Никогда не считала тебя глупым, «наивным, омерзительным, совершенно противным, не заслуживающим любви».

Я наверно никогда не смогу принять себя. И никогда не прощу себя.

Пойму и приму все, что ты посчитаешь лучшим для себя.

Не смею надеется на лучшее.

И все же, спасибо тебе за тебя! :)»

И всё началось по новой: я её простил (вернее, написал, что простил), мы стали общаться.

7

Через некоторое время она попросила меня о встрече. И я, разумеется, согласился.

Мы встретились там же. Вновь была зима. Но снежинки в её волосах казались мне теперь просто снежинками.

Мы шли по тем же улицам, по пути заглянули в магазин. Я помог ей выбрать йогурт, она купила что-то ещё и стала расплачиваться на кассе. А я сложил покупки в пакет и незаметно бросил туда книгу, которую она давно хотела прочесть — «Нетерпение сердца» Цвейга. На выходе Полина забрала пакет. Книгу она обнаружит только по возвращении домой. А пока мы вновь зашагали по городу. Больше всего на свете мне хотелось застрелиться. Но я болтал всякие глупости, а она смеялась. И казалось, что так лучше для нас обоих.

Я проводил её на вокзал и посадил в автобус.

Попросил написать мне, когда она доберётся до дома.

Она выполнила эту просьбу. Поблагодарила за книгу.

И больше она мне ничего не писала, перестала отвечать на мои сообщения. Но в чёрный список не добавила. Этого и не требовалось, что Полина, видимо, понимала сама.

Я с готовностью её отпустил.

А через два с половиной года получил по почте (не электронной) приглашение на выставку картин и фотографий Полины Кауфман. Лично от неё.

Так я оказался здесь.

8

Мы стояли обнявшись довольно долго. Я старался обнимать её с той же силой, что и она меня, боясь спугнуть. Мимо нас сновали шумные толпы людей. Я хотел сказать Полине, что мне плохо без неё, но и с ней плохо тоже, и я не знаю, что мне делать, как жить дальше без оглядки на нашу странную историю. Я всё никак не мог набраться решимости, чтобы сказать это. «У неё наверняка нет ответа, — думал я. — Так зачем тогда говорить об этом? Я здесь не для этого. Я просто старый друг, который пришёл поддержать». А потом она отстранилась. Момент упущен. «Может и к лучшему», — решил я.

— Пойдём, — сказала Полина чуть слышно, — я хочу тебе кое-что показать.

Она взяла меня за руку и повела в другой зал.

А я всё пытался усмирить дикий трепет моего израненного сердца.

— Вот! — торжественно объявила она.

Мы стояли перед очередной картиной. На ней была изображена приоткрытая дверь, в которой виднелась девушка, сидящая на подоконнике. Она склонила голову, уставившись в телефон, который держала в руках. Лица её не было видно. На полу серая плитка, на стенах — бледно-жёлтая краска, а за девушкой большое окно, в котором кусочек голубого неба, зелень листвы и капли дождя, стрелами падающие вниз, бьющие в стекло.

— Прикольно, — сказал я.

— Да ладно?! — лицо её расплылось в улыбке. — Ты не узнаёшь?

Я присмотрелся, затем сказал:

— Да вроде нет, — и помотал головой.

— Ну ты даёшь!

— А что?

— Да это же твоё фото! То самое! Которое ты сделал тайком, когда впервые увидел меня.

И действительно. Картина Полины в точности воссоздавала мой снимок, который сама же Полина уничтожила в тот день.

— Да ладно?! — искренне поразился я. — Серьёзно?!

— Ага! Я назвала её «Нетерпение сердца», — с гордостью сказала она, и тут же поспешила заверить: — Но это не Цвейговское нетерпение сердца, так что ты не подумай… Кстати да, — она сняла со спины свой маленький рюкзачок, порылась в нём и достала оттуда ту самую книгу, которую я бросил ей в пакет во время последней нашей встречи, протянула её мне, — это твоё.

— Ручка есть? — спросил я, взяв книгу.

Она вновь зарылась в свой рюкзачок и выудила оттуда чёрную гелевую ручку.

Я взял ручку, снял колпачок и на внутренней стороне обложки книги написал:

«Если однажды ты вдруг обнаружишь, что вокруг тебя сплошное уродство — посмотри на небо — там всегда есть место красоте.
И подобно тому: если однажды ты вдруг решишь, что этот мир лишь полон злости, ненависти и чёрствого, грубого цинизма, вспомни обо мне, глядя на эту книгу: я любил тебя безумно, неистово и самозабвенно. И не было во мне тогда ничего, кроме любви. А я — пусть и очень маленькая — но всё же часть этого мира.
Я — по-прежнему твой навеки.
П.Б.»

Я вернул ей ручку и книгу и сказал:

— Оставь себе. Пусть хотя бы мои слова всегда будут с тобой. Please keep me in mind, как говорится.

— Слова ведь ничего не значат, — ответила она, но приняла книгу и тут же прочла написанное, — ты сам говорил. А слова любви — тем более.

— Это правда. Но большего нам не дано.

Она промолчала. Бросила ручку с книгой в рюкзак, застегнула молнию, повесила его на плечо.

— Интересно, — сказал я, указав на картину перед нами, — как бы всё сложилось, не забудь я тогда про беззвучный режим?

— Вряд ли мы теперь когда-нибудь узнаём.

— Это уж точно.
Хреново только, что у нас с тобой не будет по второй жизни, где мы могли бы попытаться снова. Мы состаримся, умрём и между нами всё навечно останется так, как есть.

— Да… Но так, наверное, и должно быть.

— Нет, ПолинКа., это бред. Не существует никакого «должно». Есть просто куча событий, которые берут и случаются.

— Что ж, может и так. Но тогда остаётся лишь принять то, что уже случилось и не думать о том, что могло бы случиться. Ты забыл убрать звук на телефоне, решил сфотографировать меня вместо того, чтобы подойти и познакомиться, слишком много времени уделял общению в интернете и забыл о реальной жизни, а я выбрала не того, переборщила с вином в новогоднюю ночь и долгое время не могла понять, чего хочу на самом деле. И в результате получилось то, что получилось. Ничего другого у нас на руках не имеется.

Это ведь жизнь: она состоит из сотен тысяч мелочей, которые мы не в состоянии контролировать. Мы зачастую вовсе не обращаем на них внимания. Потому, даже говоря о них, мы называем их мелочами. Жизнь походит на прогулку по пустыне в песчаную бурю: идти трудно, ни хрена не видать, но если стоять на месте, будет только хуже.

— Неплохо сказано.

— До тебя всё равно далеко.

— Покажешь ещё что-нибудь?

— О, конечно! Но сначала, — она подошла к картине, сняла её со стены, — вот, — и всучила мне, — держи. — сказала она. — Так будет честно. Ты мне книгу подарил, а я дарю тебе картину.

— Нет, нет, я не могу её принять. Ты что?! Это же…

— Всего лишь мой рисунок. Который на самом деле принадлежит тебе. Идея-то твоя. Держи, говорю! Не ломайся!

— Ну ладно.

— И погоди-ка… я тоже тебе кое-что напишу.

Сначала она маркером оставила свою подпись на картине. В правом нижнем углу. А потом на обороте всё той же гелевой ручкой написала такие слова:

«Каждый из нас пытается хоть как-то себя утешить. Потому что жизнь такова, что нам всем требуется утешение. И кто-то скажет: «На самом деле всё не так печально». Я же говорю: «Всё гораздо печальнее, чем ты можешь себе представить. Но давай-ка что-нибудь с этим делать».
Не грусти и не зацикливайся на мелочах.

Твоя ПолинКа.

— Вот теперь пойдём, — сказала она.

Мы прошлись по галерее, я просмотрел все картины и снимки, восхитился талантом Полины. И гордость охватила меня.

Но близился вечер.

— Мне, пожалуй, пора. — сказал я. — Проводишь до машины?

— Конечно!

И мы вышли к парковке.

— Спасибо, что пришёл, — сказала она.

— Спасибо, что пригласила, — ответил я.

— Что будешь делать дальше?

— Приду домой. Продолжу собирать вещи.

— О! Так ты уезжаешь?

— Ага.

— Куда?

— Куда-нибудь подальше.

— Надолго?

— Навсегда.

— Понятно. Ну что ж, удачи. Надеюсь, всё у тебя будет хорошо.

— Да, но пока я здесь, позволь мне сделать кое-что.

— Что?

Я положил картину на крышу своей «Шкоды», достал из внутренного кармана пиджака телефон.

— Позволь я сфотографирую тебя? В последний раз. Только теперь уже не тайно. Попозируешь мне?

Она улыбнулась и щёки её окрасились алым.

— Прямо здесь? — удивилась она.

— Да конечно. Какая разница?

— Ну хорошо. Как мне встать?

— Понятия не имею. Я ведь не фотограф. Встань как угодно, главное, не теряй эту улыбку, она слишком уж очаровательна.

Но улыбка всё равно слетела с её губ. Исчез и румянец на щеках. И будто им на смену в глазах Полины возникла какая-то нежная, ласковая меланхолия. Полина смотрела прямо в камеру. А я напевал про себя припев из песни Кристал Кэстлз:

«I'm not in love, I'm not in love, i'm not in love» — снова и снова и снова.

Я нажал на кнопку.

И щелчок затвора разлетелся по всей округе. 

+1
211
14:16
+1
А хде мерзость-то? :/ Какие-то подростковые эстетики отвратительного, йэхъ…
Bun
14:33
Облом?))
Хотите мерзость, читайте Му-му
14:45
Ды… А «Му-му» ет не мерзость, ет гадство натуральное. И жестокое обращение
Bun
15:57
А-а-а… значит мерзость — это гадство, которое нравится))
Не знал раньше
16:37
Ну, нравится — не нравится это уже немного иная плоскость оценки…
Bun
16:44
плоскость оценки…?!!

Вот это действительно мерзость
17:20
Да? А чего это вам плоскости-то не угодили? Предпочитаете выпуклости? laugh
Bun
17:32
И наоборот
19:12
Впуклости)
Bun
20:08
О! Спец подтянулся по ентому. А где ваш tongue?
20:13
Мой — что? Аргумент? А вас это беспокоит, хотите об этом поговорить?
18:03
Му-му — это не мерзость. Это операция на сердце. Но я вот переписала))))
Bun
18:10
Вам чаще надо про немых писать. Диалогов не будет))
18:14
Спасибо, непременно, как скажете, давно ждала дельного совета. Про немых тоже есть.
Загрузка...
Светлана Ледовская №1

Другие публикации