Стрёкот

Аннотация:
Написано в 2014 г.
Текст:

Здесь, когда я пишу, стук клавиш кажется стуком забиваемых в крышку гроба гвоздей. Их будет слишком много, я знаю, и я уже не смогу подняться.
На поверхности – буря. Порывы ветра ворвались в дом, перебили посуду, разметали мои бумаги, порвали занавески. Стонут на ветру старые яблони, и наверняка уже сломаны молодые вишни, которые только успели прижиться в саду. Я всё гадаю, сможет ли ураган забраться ко мне, в погреб, или он будет выжидать, пока я выйду. Я знаю, что сама навлекла на себя это проклятие, и пропасть мне пропадом, если я не жалею о содеянном, но как же жутко так ждать смерти…


Всё началось с этого самого дома. Я въехала в него примерно полгода назад, и жила тут вместе с Эсме – моей ручной мышью. У Эсме была песчаного цвета шкурка, белые ушки и розовый носик, который она часто тёрла своими маленькими лапками. А этот дом был самым странным домом, что мне приходилось видеть в своей жизни. Снаружи это был самый обычный деревянный коттедж. Изнури в комнатах не хватало дневного света. Когда мы с Эсме поднялись на второй этаж, то первым делом упёрлись носом в дверь чуланчика. Электричества не было, но на маленькой узкой полочке над дверью нашлись старые свечка и спички. Ещё до того, как вспыхнул огонёк, я чувствовала, что в чуланчике что-то не так. Как будто в окружающей темноте поселились десятки цикад.
Свеча с трудом разогнала мрак вокруг себя. Вдоль всех стен от пола до потолка тянулись полки, и все они были заставлены часами. Десятки минутных стрелок приближались к полудню, десятки часовых стрелок подрагивали, готовясь сделать последний рывок и разделить жаркий летний день на две половины, десятки секундных стрелок закачивали забег, чтобы начать новый. Гигантские невидимые сверчки времени стрекотали, отмеряя мгновения до своего невидимого прыжка в вечность. Завороженная, я двинулась вперёд, споткнулась о половичок и ухватилась за одну из полок, задев при этом ближайшие часы. В тот миг, когда стрелки часов отметили полдень, все они остановились.
Оглушающая тишина рухнула на меня ватным облаком, забивая собой все уголки сознания. От неожиданности я выронила свечку, та погасла. Эсме у меня на плече нервно запищала. Когда я в следующий раз зажгла свечу, треск огня показался мне треском ломающихся деревьев. Они стояли. Все до единого. Будильники, ходики, настенные, наручные, всевозможные, но все со стрелками, хронометры стояли все до одного. И указывали полдень.
Из чуланчика мы с Эсме ретировались с высокой скоростью. Дверь в комнату нашлась тут же, слева. Я с облегчением вздохнула, увидев окна. Эсме пискнула и перелезла с левого плеча на правое.
- Ну, давай осмотримся… - сказала я ей.
То была комната с очень низким потолком. Здесь было светлее, чем на первом этаже, но зато и куда более душно. В разрисованные окна было видно, как за малахитовой стеной леса гас закат. Я огляделась.
Из мебели как таковой в комнате был только маленький стол с одним ящиком, стул да кресло у одного из окон. Вместо кровати был положенный на настил матрас, над которым из старой рыболовной сети было сотворено подобие полога. Симбиоз тумбочки и комода играли разномастные чемоданы начала прошлого века, положенные друг на друга и накрытые кружевной салфеткой, скорее всего – ручной вязки. Эсме принюхалась, и её усики защекотали мне шею. Особого внимания в этой комнате заслуживали стены. Местами на них были приколоты карты, схемы и гравюры, но по большей части стены были исписаны вручную, чёрным маркером.
Здесь были цитаты из разных песен и книг («Ты сам ничего такого не сделал, ты бросил камень с моста. Сказал, покажи мне того, кто знает, где она, эта черта…»(1)), вопросы без ответов («А что, если край вселенной – это страница?»), уравнения, по которым можно было высчитать вероятность жизни на той или иной планете(2), схемы созвездий и ещё всякая всячина. Стены были расписаны с пола до потолка. Я посмотрела на последний. На нём не было ничего, и это показалось мне странным. В этой комнате, заполненной мыслями и идеями, не могло быть пустого потолка. Но не только это не согласовалось с общей картиной. Что-то ещё… Я не сразу, но поняла, что за окнами догорал закат! Я готова была поклясться, что, когда заходила в чулан, приближался полдень, а провела я там от силы минуты три. А уж сделать шаг от двери до двери занимало и вовсе не больше секунды, но когда я зашла в комнату, был уже вечер!
Мы с Эсме быстро спустились вниз. Уже темнело, но на первый этаж всё же было проведено электричество, и я могла не блуждать впотьмах.
- И что ты об этом скажешь, Эсме? А? – Я посадила мышку на стол и машинально поставила чайник. Эсме буравила меня своими глазками-бусинками и молчала.
Посмотрев на ситуацию с разных сторон, я приняла самое здравое, как мне показалось тогда, решение – лечь спать и подумать обо всём на свежую голову. На ночь я посадила Эсме в клетку, как обычно добавив в поилку воды, а в кормушку – семечек. Всю ночь мне снилась темнота, в которой стрекотали огромные невидимые сверчки времени, готовящиеся к огромному невидимому прыжку.
***
Проснулась я довольно рано, около семи утра. Настроение было хорошим, примерно пять минут – пока потягивалась и протирала глаза. Обычно, когда я стучала пальцем по клетке, Эсме вылезала из своего домика поприветствовать меня. Но сегодня она этого не сделала. Я стучала всё настойчивей…


Я похоронила Эсме в саду, под молодой вишней. Бедная мышка умерла от обезвоживания. Не удивительно, если верить мобильнику, который был разряжен на момент моего пробуждения, проспала я почти неделю. Следом за Эсме я принялась хоронить часы.
Я закапывала их позади участка, на границе с маленькой заболоченной канавой. За раз удавалось похоронить только один хронометр – после этого накатывала такая усталость, словно я не закапывала в землю мёртвый маленький механизм, а как минимум пыталась затащить мамонта за хобот в дом через входную дверь. Но я не сдавалась, и каждый день в чуланчике становилось на один агрегат меньше. Я зарывала их в грязь с упоением, будто отыгрываясь перед домом за Эсме. Неделя, пролетевшая для меня за одну ночь, больше не повторялась. Без Эсме было тоскливо.
Я стала замечать в доме определённые странности. В окна второго этажа закат всегда было видно примерно за полчаса до его начала. В тишине комнат вдруг резко начинали тикать часы и так же резко прекращали. Иногда они тикали неровно, будто играли со мной в прятки, выглядывая из-за угла и прячась обратно. В темноте возле дома порхали какие-то странные бесцветные бабочки, будто сделанные из грязной тонкой бумаги. Они слетались не на свет, а на контур тени, который образовывался вокруг фонаря, и вились в странном танце.

Таким образом я прожила в доме 2 месяца. По утрам работала в саду, днём редактировала тексты, на закате хоронила часы. Наступил сентябрь.
Ранним утром я проснулась от того, что яблоко пробило-таки крышу парника. Надо сказать, год вообще выдался урожайный на яблоки, в день я собирала не меньше двух вёдер с пяти яблонь, и веранда давно пропахла ими и мятой, сушившейся под крышей.
Я села на кровати и завертела головой по сторонам. Не сразу, но до меня дошло, в чём причина резкого звука, и я собралась поспать ещё час-полтора, когда услышала тихие шаги на втором этаже.
Первым делом я погрешила на старые перекрытия, которые вполне могли скрипеть. Потом сочла, что это не причина для подобного скрипа и стала мысленно считать окна и двери, которые должна была запереть на ночь. Всё сходилось. Неужели кто-то разбил окно, а я и не услышала?
С другой стороны, что красть на втором этаже? С виду в комнате не было ничего ценного, да и не продают дома с ценными вещами. Часы из кладовки? Да ради бога! Покопавшись в себе ещё минут десять, я пришла к выводу, что мне всего лишь страшно… любопытно. Сбросив наконец одеяло, я на цыпочках (ибо пол скрипел) пробралась на кухню, откуда и вела лестница на второй этаж.
Там никого не было. Я отчётливо слышала шаги, но в комнате никого не было.
Схожу с ума, решила я. А как иначе? Недельные сны, слуховые галлюцинации… В пригород нужно было перебираться значительно раньше, не дожидаясь нервного срыва.
Мне стало не по себе. Захотелось немедленно уехать к сестре. Но вместо того, чтобы собрать вещи, я спустилась на кухню и поставила чайник. Шаги продолжали раздаваться над моей головой.
Начиная с этого дня, я постоянно слышала их по утрам. Непонятные, размеренные. Наваждение прекращалось в полдень, чтобы вернуться следующим утром. На второй этаж я, как и прежде, поднималась лишь на пять минут – взять очередные часы. Там даже дышать было труднее.
Количество хронометров сокращалось. Настал день, когда их осталось десять. Потом пять. Потом один. Для последнего хронометра я подготовила особые проводы. Я зажгла белые парафиновые свечи, что хранились в том же чулане у входа, включила реквием и под его звуки предала последние часы – маленькие аккуратные наручные часики на зелёном кожаном ремешке – земле.
Реквием играл. Солнце плавилось раскалённым свинцом, проливая себя на чёрный частокол елей и сосен. Пахло яблоками, мятой и жжёными ветками и листьями, пахло осенью. Мне казалось всё это время, что, как только я похороню последние часы, всё встанет на свои места. Но этого почему-то не случилось. Я вернулась в дом и стала готовить ужин.
Этой ночью я не могла уснуть. Как только на горизонте погасли последние блики заката, дом наполнился стуком. Не сразу, но я поняла, что это часы. Невидимые сверчки оглушительно стрекотали, отсчитывая время, готовясь к прыжку…
Они стрекотали всю ночь. Больше всего я жалела о том, что мне не пришло в голову купить снотворное. Ближайшая аптека была в двух часах езды, а машины у меня не было. Так продолжалось ещё две ночи. На утро третьего дня я забралась на чердак, пытаясь найти источник звука. Все часы были похоронены, но что-то же продолжало стрекотать? Каморка была пуста. Однако тихие щелчки стрелок продолжали раздаваться. Я покружилась в коридорчике, впервые с момента приезда подняла глаза вверх и увидела практически сливающуюся со стеной лестницу. Она представляла собой прибитые к стене на равном расстоянии друг от друга рейки. Оттолкнув заслоняющий их хлам, я вскарабкалась на чердак, о наличии которого раньше и не подозревала.
Пола не было, только балки и поперечные доски обрешётки, на которые вставать явно не следовало. Деревянные рёбра поддерживали тонкую кожу крыши так низко, что нельзя было подняться в полный рост и даже в его половину. Удобнее всего передвигаться было на четвереньках. Стук слышался откуда-то справа. Я ловко двигалась по занозистым балкам и наконец достигла дальнего угла. Закутанные в прогнившую рогожу, там хранились последние ходики. Старые, потёртые, с вздувшимся от влаги корпусом, они, как ни странно, ходили.
Вниз я спускалась с чувством абсолютного счастья. Вот в чём причина моего сумасшествия! Рассыпавшуюся в пальцах рогожу я бросила на ступеньку лестницы. Часы триумфально поставила в центр обеденного стола. То и дело на них поглядывая, заварила себе чаю и села прямо напротив хронометра с горячей кружкой, вглядываясь в его размытые узоры.
Часы были стары, очень стары. Я сделала пару глотков и осторожно притянула их к себе. Повернула. Нашла крышку, которая должна была скрывать заводной механизм. Открыть её никак не получалось. Тогда я вооружилась фруктовым ножиком, пытаясь подцепить лезвием край пластины. Бесполезно. Помаявшись ещё пару часов, я решила действовать по-другому.

У соседей через два дома был старенький «Фольксваген»-жук невнятного свекольного цвета. Пожилая пара, Роза Дмитриевна и Геннадий Павлович выслушали сочинённую на ходу историю про сломавшийся холодильник и испортившиеся продукты и разрешили мне взять машину на несколько часов.
Когда я сегодня садилась за руль старичка, приближался полдень. День был пасмурным с утра, а когда я села в машину, поднялся порывистый холодный ветер.
- Будь осторожна, деточка! – напутственно произнесла Роза Дмитриевна и трижды мелко перекрестила меня.
- Буду! – пообещала я, опустив окно и заводя машину.
Начал накрапывать дождь. Мы ехали по ухабистой лесной дороге. Мы – это я и часы. Я периодически поглядывала на них в зеркало заднего вида. За шумом двигателя их стрёкота почти не было слышно. Мерно жужжали дворники, размазывая дождевую воду по лобовому стеклу. Нас потряхивало. Порывы ветра становились всё сильнее, но в машине было уютно и тепло. Я включила радио, попав на какую-то ретро-волну.

"Все отболит, и мудрый говорит -
Каждый костёр когда-то догорит,
Ветер золу развеет без следа.
Но до тех пор, пока огонь горит,
Каждый его по-своему хранит,
Если беда, и если холода..." (3)


Пела «Машина времени». Брелок на зеркале, золотая рыбка, ритмично бился о стекло. Я довела скорость до 90 км/ч. Дождь превратился в ливень. Через запотевшие, мокрые стёкла молнии были размытыми, напоминали вспышки фотокамер. Я стала подпевать:

Ещё не всё дорешено,
Ещё не всё разрешено,
Ещё не все погасли краски дня,
Ещё не жаль огня,
И Бог хранит меня…

Раздалась резкая трель мобильника. На холодном синеватом мигающем дисплее высвечивалось «Анита».
- Как ты? – как всегда вместо приветствия спросила сестра.
- Нормально, - ответила я, поворачивая налево.
- Что за шум у тебя там?
- Еду в город, подкупить продукты.
- А как же та лесная лавка?
- Закрылась. Она сезонная.
- А магазины с другой стороны?
- Там почти нет выбора.
- Вероника, - сестра почти никогда не называла меня коротким именем. – Почему ты не позвонила? Я бы привезла.
- Ты не хочешь видеть меня в городе? – поинтересовалась я.
- Нет, что ты! – перед моим мысленным взором так и предстала картина: Анита сидит за столом в своём офисе на каком-то этаже небоскрёба – тридцатом, кажется, - накручивает на палец прядь коротких светлых волос и кусает губы, подбирая слова. За её спиной – большое окно, затянутое вертикальными жалюзи, а за ним – город, тонущий в осенней серости. – Просто я не думаю, что тебе в твоём состоянии следует садиться за руль.
Я порадовалась, что ничего не рассказала ей про терзавшие меня наваждения.
- Всё в порядке. Я вполне отошла и от смерти Фаины, и от расставания с Максом. Всё хорошо.
- Ты уверена?
- Вполне. Я даже почти закончила работу над книгой. Осталось выправить буквально несколько глав.
- Это замечательно! – с преувеличенной радостью отозвалась на том конце Анита.
- Я перезвоню тебе, хорошо? Сложный участок дороги.
- Да, конечно. Будь осторожна.
- Пока. – Я сбросила звонок, объехала очередную лужу. Сестра старше меня на два года. Эталон осмысленной жизни по версии наших родителей – золотая медаль, красный диплом, работа в большой фирме. Когда моя книга, изданная небольшим тиражом, «выстрелила», они были безмерно удивлены. Мы разъехались вскоре после того, как я перешла на пятый курс, наслаждаясь возможностью вести самостоятельную жизнь по своим правилам – она купила квартиру в центре, недалеко от своей работы, я вместе с Максом снимала однушку в спальном районе до того, как застала его с некоей черноволосой Машей в нашей кровати, вернувшись с сорвавшейся встречи в издательстве.
Мой план был прост – отвезти часы в мастерскую, открыть крышку, навсегда остановить шестерёнки сердца дома. Корпус отреставрировать и поставить их на видное место, мой военный трофей.

Мы себе давали слово
Не сходить с пути прямого,
Но, так уж суждено.
И уж если откровенно,
Всех пугают перемены,
Но, тут уж все равно!

Вот, новый поворот,
И мотор ревет,
Что он нам несет?
Пропасть и взлет?
Омут или брод?
Ты не разберешь,
Пока не повернешь.(4)


До города оставалось всего ничего, я входила в поворот, когда молния ударила в старый дуб, росший у дороги. Сноп искр, тяжёлое падение дерева, треск ломающихся ветвей и огня, мгновенно охватившего ствол. Я резко выворачиваю руль старенького «Фольксвагена», песню щедро разбавляет визг тормозных колодок. По инерции меня бросает вперёд, ремень безопасности больно впивается в тело, голова ударяется о лобовое стекло и откидывается назад.
Первым делом я осознала, что благополучно съехала в кювет. От горящего дерева меня отделяла буквально пара метров. Осторожно я поднесла руку ко лбу, убедилась, что отделалась ссадиной. На бровь стекала тоненькая струйка крови, заставляя рефлекторно жмуриться. На лобовом стекле была маленькая трещина. В боковое окно постучали.
- Девушка, девушка, с вами всё в порядке? – встревожено спросил молодой мужчина, глядя на меня.
- Нет… Да… Да, в порядке! – не сразу разобралась я с мыслями.
- Бывает же! – воскликнул мужчина удивлённо. – Как та молния дерево свалила! А Вы везучая, легко отделались, кажется!
- Можно сказать, испугом, - подтвердила я и оглянулась. Часы опрокинулись с заднего сиденья и теперь лежали под передним. В заднее окно я видела размытый силуэт чёрного внедорожника с распахнутой дверью. Кажется, в нём сидел ещё кто-то.
- Так Вам как, помощь нужна?
Я вежливо отказалась, поблагодарила мужчину за внимание и завела машину. Разбрызгивая грязь, «Фольксваген»-жук с большим трудом задним ходом выбрался на дорогу. Осторожно развернувшись, я поехала обратно.
Когда я подъехала к своему участку, гроза кончилась. Роза Дмитриевна и Геннадий Павлович восприняли мой рассказ о поездке весьма эмоционально. Сославшись на стресс и усталость, я удалилась из их тёплого дома в свой, с утра ещё толком не протопленный. Я была в замешательстве, плавно переходившем в раздражение, а затем в ярость. Часы издевательски тикали на столе. К чёрту трофей, решила я, на войне как на войне.
Я вышла в сад, на бетонированную дорожку, и с размаху бросила на неё хронометр, после чего принялась яростно его топтать, а затем метнулась в сарай за лопатой. Я разбивала не часы, я разбивала смерть, предательство, страх, ускользающее время, насмешливое тиканье стрелок, шуршащие шаги времени над моей головой. В тот момент, когда корпус превратился в щепки, а механизм разлетелся на пружины и шестерёнки, земля вокруг – земля, в которой я в течение полугода каждый день хоронила остановившиеся часы – взорвалась оглушительным тиканьем. Невидимые сверчки времени совершили прыжок.
Над участком стремительно сгущались тучи. Часы оглушительно стрекотали. Зажав уши ладонями, я побежала в дом. Вбежав в кухню, я на все замки закрыла тяжёлую железную дверь, пробежала по всем комнатам, проверяя шпингалеты на окнах и застыла на втором этаже у последнего из них. На улице разразилась настоящая буря. Ветер был такой, что деревья гнуло к земле. Я слышала, как яблоки с грохотом ударяются о стеклянную крышу парника и металлическую – сарая. Стёкла парника не выдержали напора стихии и фруктовой бомбёжки и со звоном обвалились вниз, прихватив с собой кусок деревянной рамы. Я вздрогнула. На бетонной дорожке в свете молний мерцали детали часового механизма. Хлынул ливень, размывая окружающий пейзаж, но они всё равно мерцали, зловещие маяки, гневные глаза Времени. Грянул гром – да такой, что в рамах зазвенели стёкла. В следующую минуту они во всём доме брызнули сотней осколков, впуская внутрь буйство грозы. Я чуть ли не кубарем скатилась по лестнице на первый этаж, нащупала под столом ручку люка, за которым скрывалась лестница в подвал, и нырнула в него, машинально прихватив со стола черновик книги. Люк захлопнула.


Электричество здесь весьма условное – тусклая, перегорающая лампочка, но на полке я видела свечи, правда, не нашла спичек, чтобы их зажечь. До сих пор я спускалась в подвал всего пару раз. Пошарив по пыльным, затянутым паутиной полкам, я нашла керосиновую лампу, спички, а за банками с заплесневевшим земляничным вареньем – о чудо – старую печатную машинку.
У неё, правда, западают клавиши, но это ничего. Наверху – грохот и звон, кажется, перевернулся шкаф с посудой. Не могу слышать звон битого стекла – когда лопнули окна, осколки брызнули мне в лицо. Я, правда, почти успела заслониться, и теперь жутко саднит руки. Мне важно рассказать эту историю – я не знаю почему, но важно, этот дом, эти часы, эти шаги – за всем этим что-то скрывается, я не могу понять что, возможно, это удастся тому, кто найдёт эту рукопись. Я не сумасшедшая! Я…

***

Из газетных ларьков на прохожих глазами только-только набирающей популярность писательницы Вероники Боннер смотрели передовицы местных газет. Внимательность и серьёзность взгляда подчёркивали набранные крупным шрифтом заголовки: «Загадочная смерть», «Трагедия: страна лишилась подающей надежды писательницы!», «Жизнь и смерть Вероники Боннер».
Анита с раздражением отбросила газету в сторону и обратилась к матери:
- Это же надо из смерти устроить шоу!
- Ну что уж теперь… - сквозь речь матери проступали рыдания, которые она не могла сдержать. Она упоённо оплакивала младшую дочь, то и дело причитая «Вот если бы Верочка сделала так, как мы хотели…»
Анита, успевшая поплакать с утра, сейчас в основном злилась. На сестру, на репортёров, на издательство, устроившее себе рекламу из похорон. Марк Владиславович, его директор, быстро приехал на место происшествия, поахал, вручил матери свеженький носовой платок и пообещал все хлопоты, связанные с похоронами, взять на себя. Оглядевшись в подвале, он, убедившись, что на него никто не смотрит, подобрал с бетонного пола подвала листы, испещрённые записями и пометками, и незаметно сунул их в карман пиджака, неодобрительно посмотрев в угол.
…Содержание газетных статей Анита знала наизусть. В них перечислялись книги, написанные Вероникой, газеты, в которых она работала до того, как уйти с головой в авторскую деятельность, затем её разрыв с Максом, переезд за город и, наконец, в деталях – разгром, которым встретил дом соседку Розу Дмитриевну, которая зашла узнать, не нужно ли Веронике чего из продуктов, ведь до магазина она так и не доехала. По полу к двери стремительно неслись потоки грязной воды. Во всём доме не было ни одного целого стекла. Но до глубины души Розу Дмитриевну поразил белый рефрижератор, стоящий посреди разгромленной кухни и абсолютно работающий. На её крики прибежал её муж, Геннадий Павлович. Он-то и заметил, что часть воды уходит в пол, и открыл люк в подвал. Под потолком покачивалась лампочка, погасшая ровно в момент открытия люка. На бетонном полу крохотного подвальчика ничком лежала Вероника. Глаза и рот широко раскрыты, одна рука на печатной машинке, вокруг разбросана бумага, начавшая подмокать.
Ещё в углу подвала теснилось несколько бутылок.
Похороны прошли под оком телекамер местных каналов и вспышками фотокамер. Мать рыдала, повиснув на руке отца, тот стоял как изваяние, но губы его дрожали. Люди, пересекавшиеся с Вероникой хотя бы раз, почему-то считали своим долгом что-то о ней сказать. А поскольку говорить им было особенно нечего, речи превращались в затянутые штампы. Анита злилась.
Когда она склонилась над сестрой в последний раз, проводя рукой по её волосам, Аните послышалось тиканье часов. Лёгкое, еле заметное, напоминавшее стрёкот цикад.

-----------------------------
(1) «Ты сам ничего такого не сделал, ты бросил камень с моста. Сказал, покажи мне того, кто знает, где она, эта черта…» - строчки из песни "Черта", группа "Белая гвардия".

(2) ...уравнения, по которым можно было высчитать вероятность жизни на той или иной планете... - речь идёт об уравнении астронома Фрэнка Дрейка.

(3) "Всё отболит, и мудрый говорит <...> Ещё не жаль огня, и Бог хранит меня" - строчки из песни "Костёр", группа "Машина Времени".

(4) "Мы себе давали слово <...> Ты не разберёшь, пока не повернёшь" - строчки из песни "Поворот", группа "Машина Времени".

Другие работы автора:
+3
697
Очень интересный рассказ, именно интересно читать, захватывает. Причём во время чтения меня отвлекали и я на это ещё и злилась — такое точно бывает только с очень интересными историями. Здорово!
18:36
+1
Только сейчас увидела комментарий( Во-1, приношу свои извинения за некоторую невычитанность текста, ну и, конечно же, огромное спасибо)) Этот рассказ писался на одном дыхании и поэтому много для меня значит
22:29
+1
Шикарный рассказ.
Отличные диалоги, персонажи.
Крутизна текста — с первого предложения.
Офигенно!!!
23:52
Спасибо, Артур! Безумно приятно)
Загрузка...
Илона Левина №1