Мусорщик

  • Самородок
Автор:
Андрей Ваон
Мусорщик
Аннотация:
Квазаровское. Из комментария одного из членов жюри: "...ни в жизнь бы не купил книгу про мусорщика, который крадет память. Да еще и написанную таким, я б сказал, житейским языком - в хорошем смысле, это классический стиль советской философско-бытовой прозы. Я бы никому этот рассказ не посоветовал прочитать. По нему не снимут кино.
..."
Текст:

Толик после похорон деда уезжать из Желябинска отказался. Родители торопились обратно в Москву, а он сказал, сжав кулаки: "Не поеду". От неожиданной проблемы у матери исказилось лицо, но отец, весь издёрганный траурными заботами, бросил: "Да пусть. Не маленький уже". И Толик остался. С постаревшей разом бабушкой.

Насквозь пропечаленный, он не находил себе места, таскался на Новое кладбище, кружил вокруг свежей могилы деда. Не выпуская из рук термос, он баюкал в памяти острый эпизод.

Как пару лет назад, ещё бодрый и крепкий дед, припадая на протез, залез в инвалидный "Запорожец" и, принимая из рук бабушки термос с сосисками, свёрток с огурцами и помидорами, сказал Толику: "Залезай!". И они поехали за Егорьевск, на какое-то дикое озеро, где дед купался ещё до войны, пацаном. "Вот как тебе, наверное, было. Лет десять", - говорил дед, сидя на берегу в одних брюках, без рубашки, весело щурясь на бликующее по воде солнце. Озеро таяло в жарком мареве, сосиски из термоса, намазанные горчицей, жгли носоглотку, будущее казалось весёлой далёкой громадиной, и Толика переполняло натуральное, первобытное счастье.

Ограда кладбища примыкала к забору завода "Машиностроитель". Толик, шатаясь вокруг да около, набрёл на дыру, и в голову сразу нахлынули обрывки разговоров взрослых и слухи от ребят во дворе. О мусорщике дяде Вите.

Он появился в городе тихо, незаметно, но знание о нём укоренилось в гражданах почти мгновенно и повсеместно: звать дядей Витей (приставка "дядя" была не панибратством и фамильярностью, а наоборот – опасливым уважением), профессиональный мусорщик, философ с двумя высшими, кандидат (некоторые возводили и до доктора) наук. Богатырской внешности, былинный кузнец: широк, высок, волосы повязаны кожаным шнурком, в левом ухе серьга, борода лопатой и хитрый прищур глаз.

Толик, влекомый непонятным внутренним зовом и ясно различимым скрежетом за забором, отогнул ржавый лист жести, изогнулся жилистым телом и пролез на территорию завода.

Дядя Витя кувалдой крушил огромную деревянную катушку из-под кабеля.

- Здравствуйте, - чуть заикаясь, сказал Толик, прижимая термос к животу. Он сразу понял, что этот тот самый дядя Витя.

Мусорщик обернулся и, прищурившись, разглядывал Толика.

- Здорово, коль не шутишь, - ответил-прогудел басом.

Толик в подсознательном стремлении заглушить слёзы по деду, полнился нагловатой настырностью. Показывая на толстый, размером с него самого, полый цилиндр с ребристым крутящимся диском поверху спросил:

- А что это?

В этот цилиндр дядя Витя совал отсортированные, раскуроченные железки, деревяшки, обломки и всяческий мусор.

- Утилизатор универсальный, УУ-177, - ответил дядя Витя и спросил в свою очередь: - Чаёк?

Толик проследил за его взглядом – мусорщик спрашивал про термос.

- Это дедушкин… А дедушка умер… - пробормотал Толик, покачивая головой. И, боясь пустить слезу, умолк.

- Понятно, - пробасил дядя Витя. – Дай-ка поглядеть, - подошёл и взял термос. Покрутил, повертел. – Грустишь, выходит?

Толик, с горящими глазами, с непонятной надеждой, но одновременно и со страхом глядел на огромные руки мусорщика, сжимающие крохотный, казалось сейчас, термос.

- Грущу, - еле заметно кивнул.

- Понятно, - вновь прогудел мусорщик и задумался.

Толик, заворожено следя за его движениями, подметил на свалке не только сложные и загадочные заводские штуковины, но и знакомые предметы: древняя механическая швейная машинка с ножным приводом, пузатый зиловский холодильник, телевизоры, трёхлитровые банки, поломанную клюшку и коньки, лыжи с ботинками и разношёрстная.

Толик, разглядывая всё это добро, от дяди Вити глаза отвёл. И не заметил, как тот подошёл к утилизатору. Блеснул на солнце, занесённый над жерлом утилизатора, термос.

- Не надо! – пискнул очнувшийся Толик и кинулся к мусорщику.

Тот молча разжал пальцы, и термос беззвучно исчез тёмной трубе.

- Ну вот, не будешь больше грустить.

***

- Короче, пропал термос, - я потянулся за кофе, но Элька шлёпнула мне по руке.

- И?

- Что и?

- Хочешь сказать, что вот эта долгая прелюдия про дядю Петю…

- Витю.

- Неважно. То есть ты развёл эту бодягу, чтобы закончить… вот так?

Зря я это всё. Явилась раздражённая, а тут я заковыристой детской байкой. До лампочки ей всё это. Договаривать расхотелось. А ведь как утром всколыхнулось, как бахнуло по мозгам! Еле вечера дождался, когда Элька придёт с работы, чтобы поделиться. А она… А она опять. Кажется, вечно психованная. Снова закралась мысль, что, может, мы уже… уже всё?

- Ну да, как-то вот так, - разозлился я в ответ.

Из головы не шёл утренний "КамАЗ" и тёмная огромная фигура. Лысая голова, здоровенные лапищи и широченные плечи. Дурацкий ободок на голове и серьга в ухе. И, несмотря на голый череп, молнией шоркнуло узнавание – дядя Витя. Продрало меня дрожью, застыл, вкопанный. А чёрный человек выпотрошил контейнер в машину, сел в кабину, "КамАЗ" рявкнул и уехал со двора.

Пока я стоял, грохнутый удивлением и съедаемый неясным ожиданием, запиликал, сдавая кормой, ещё один мусоровоз. Другая бригада растерянно попинала пустые контейнеры, обматерила диспетчера и тоже убралась восвояси.

Вечером я с энтузиазмом вытряс перед Эльмирой былое, а она лишь натянула нерв. Захотелось назло обронить "любимую" ей шуточку: мол, Эльмира - это ЭЛектрификация МИРА. Она с такой расшифровки просто-таки раскалялась.

Но я продышался, попыхтел – отпустило. А она смотрела выжидающе, руки в боки – ждала, ждала моего выхода. Потом ушла, задрав острый подбородок, в комнату, где вскоре забормотал телевизор

- Вот и хорошо, - сказал я, уселся на стул и в очередной раз за день прокрутил события того лета и всё, что в моей жизни было связано с этим мусорщиком.

Бабушка тогда сразу подметила отсутствие термоса – ведь я таскался с ним везде, спал даже с ним – "А где термос?". Я в ответ: "Какой термос?". И, главное, печаль моя куда-то подевалась. Я сознавал холодным разумом, что вот только ходил грустный, дед умер... И я помнил всё это, но не чувствовал. После бабушкиного вопроса, я что-то такое вроде как увидел в голове, какие-то нерезкие контуры. Ну было и было. На душе-то посветлело, образовалась позванивающая пустота. Бабушка покачала головой и после регулярно меня доставала с этим термосом: где он, да где. Пока мне не надоело, и я не заныл родителям в телефон: "Забирайте".

Бабуля деда пережила всего на несколько лет. Я в эти лета ещё наведывался в Желябинск и среди прочего заглядывал к дяде Вите.

Он подмигивал, крушил мусор и кидал осколки в утилизатор. Я подмечал, что он будто темнеет лицом, а волосы на его голове редеют.

А вот Желябинск на удивление (на фоне тогдашнего разгрома во всей стране) становился чище и аккуратнее.

Бабушка в хлипком уже уме продолжала пенять мне за утерянный термос. С её слов эту историю про озеро и сосиски, которую якобы я бормотал после смерти деда, не умолкая, я выучил наизусть. Мутный от подростковых соков мозг слабо увязывал провал в памяти (родители тоже тогда удивились моему резкому преображению от неуёмного траура к весёлой бодрости) с дядей Витей, пока ещё один эпизод не пырнул мою соображалку. К тому времени заноза, засаженная бабушкой, раззуделась в постоянную, подспудную тревогу, словно я упустил что-то очень важное, оставив в памяти рваную, чёрную дыру.

Бабушка умерла, и повод съездить в Желябинск был только сходить на кладбище. А кладбища я с того лета не любил.

И вот уже после смерти бабули, я теребил иногда эту свою занозу, скоблил память, мыслями сваливаясь постоянно к мусорщику с этим его утилизатором.

Отец долго разговаривал по телефону, я чем-то занимался в своей комнате и слышал лишь обрывки его удивления: "Ну как же?!", "А…", "И это не помнишь?!". Потом он сидел на кухне, обескураженный, и жаловался маме: "Генке Свиридову звонил… Хотел приехать, поиграть. А он: какой хоккей, ты чего, я ж всегда этот холод, лёд и снег не любил. И как не пытал, а он всё в таком духе: не знаю, ты чего, да ну, брось… Словно из ума выжил… хотя в остальном вроде нормальный…". Мама равнодушно поддакивала; она Генку Свиридова не любила. А мне он нравился, этот папин друг детства. Мы как в Желябинск приезжали, обязательно в гости к ним ходили. Как придём, они на пару с отцом наперебой начинали: "Где ж ты, юность моя кучерявая…". И хоккей. В особенности хоккей. Почти за основной состав Желябинского "Кристалла" играли. Но отец уехал учиться в Москву, женился, и хоккей был отодвинут на задворки.

"Пап, чего там Дядьгена?", – влез я во взрослый разговор. Отец обрадовался и стал тарахтеть про то, как они играли, как они дружили, в общем, всё то, что я слыхивал уже не раз и оканчивал каждый эпизод недоумённым: "И забыл всё, чертяка! Ты представляешь, Толик, забыл подчистую!". Неприятный холодок прошёлся по моему загривку. Ниточка, тянущаяся от моего пробела к дяде Вите, окрепла, закрутив ещё один узелок.

Помню, я ещё порывался съездить в Желябинск, но такие времена пошли, что все эти мусорные дела подвинулись. Всё постепенно затмилось вместе с дядей Витей. Те события вроде затихли, утратили остроту, хотя и ныла порой, особенно в день памяти деда и на девятое мая, заноза и сидевший в мозгу холодным текстом бабушкин пересказ моих слезливых нюней про самый счастливый день детства. Смириться не смирился, но вяло отпихивал, когда находило, обещал, что разберусь, откладывал в долгий ящик, драпировал ноющую тоску свежими впечатлениями. Жизнь штопала порезы, ковыряя по-новому, не спросясь о прошлом.

А сегодня, после утренней круговерти с мусоровозами, заклокотало так, что не сиделось на месте; всколыхнулось всё, растравило душу.

Я слышал, что Элька вышла из комнаты, завозилась, зашуршала в прихожей, что-то выискивая в шкафу и галошнице.

- Ты не видел унты мои? Я их вроде доставала. Холода обещают… – пробурчала она так, что я не сразу разобрал, чего она хочет.

- Что?

- Поставила здесь вроде бы… - тут я уже услышал в её голосе не вопрос, а раздражённое утверждение. Вечная растеряша, а всегда я виноват. Хотя…

- Унты? – высунулся я.

- Да. - Смотрела волком.

Хотя и злился я на неё (судя по всему, взаимно), а залюбовался, в очередной раз подивившись её витиеватой красоте с лёгким восточным налётом. Что она во мне, блёклом насквозь, нашла… Подивился, но унты оказались сильнее – я нервно хихикнул.

- Так это… я думал, на выброс они. Рядом с мусором в пакетике лежали.

А ведь подумал, чего это она их выкинуть решила? - новые почти, в прошлую зиму раз только и надевала, наверное. Хотел оставить, а, задумавшись, прихватил всё вместе. Дядя Витя, наверное, и увёз. Следуя своим мыслям, я хмыкнул уже более уверенно.

- Родионов, ты охренел?!

О, всё. Если по фамилии, то это крайняя степень. И забурлило во мне, хотя и был я виноват. Я чертыхнулся, припомнил все её бесконечные шмотки, и то, что урна полная постоянно (и не будем показывать из-за кого), а выношу я один; чуть не услежу, уже воняет чем-то, валится из ведра всё на пол… Туда им и дорога. Унтам этим. Я ухнул кулаком по столу, подводя итог.

- Постучи мне тут ещё! – фыркнула она пламенем. - Давай, беги, покупай такие же. Я не собираюсь из-за твоего дебилизма ноги обмораживать.

- У тебя обуви на взвод солдат, - отбрил я. – Найдёшь чего-нибудь…

Если я гоношился в ответ, то она психовала уже без тормозов. Подошла и ладошкой мне по физиономии – брынь! Небольно, но очень обидно.

Случился скандал. Посуду, правда, не били. Сумел я как-то гнев свой прикрутить, скрылся в ванной. Она чуть поколотила кулачками в дверь, матеря меня, мою родословную и хлипкую сущность (ну, тут бы я поспорил), да ушла хныкать и строчить жалобные сообщения подруге.

Потом было примирение; как это обычно и бывает. Но что-то во мне перегорело. Накопилось и надломилось. А потом и развеялось дымом, проснулись мы абсолютно чужими людьми. Без гнева, склок и ругани Эльмира тихо собрала свои вещи, а я также спокойно закрыл за ней дверь. Словно страницу выдернул из своей жизни. Обкорнанную, потрёпанную, но не самую скучную. Пусть и не забыл, но выкинул.

***

Унты эти чёртовы мы покупали вместе. И память моя с ожогом, с выпуклостью, с куском про Эльмиру могла бы, по идее, в этом гравированном страстью месте исключиться без следа. Как вот в Эльке самой.

Не осталось во мне сожалений, да и Элька не звонила, не писала, не доставала, что при прежних ссорах на грани вспыхивало в ней во всей импульсивной красе. Сейчас же звенела тишина. А во мне остался стылый курсив, робкие контуры, словно стенограмма. Все детали есть, но без эмоции, без чувства, словно не со мной.

А у Эльки, выходит, подчистую дядя Витя выдрал память.

Вот ты как теперь работаешь, дядя Витя, подумал я, в очередной раз перемалывая в голове тот день. Как я зашвырнул эти треклятые унты в контейнер вместе с остальным мусором, как потом с особой тщательностью перетирал в мозгу про термос, чистый Желябинск, забывчивого хоккеиста Гену и лысеющего мусорщика.

Холодел липким потом, представляя, что там ещё такого в урне нашей было, что мог утилизировать дядя Витя. А что это был он, я теперь ничуть не сомневался. Изменился малёк за эти двадцать лет. Не постарел. Но изменился.

- Может, оно и к лучшему, - хмыкнул я через неделю, имея в виду Элькин уход.

Немного успокоившись, прибрав свои пробелы, осознанные или потаённые, я прикинул, что утилизатор не мог не отхапнуть и от кого-нибудь ещё. Бог его знает, сколько он тут работает, в столице нашей, золотой Москве.

Чего он из Желябинска уехал? Давно ли?

Результаты поиска в интернете запестрели как рекламные буклеты: "Самый чистый город России", "Первое место в рейтинге экологичных городов" и другие подобные достижения. Знакомый холодок пробуравил затылок звонким морозцем. И мои те неясные ожидания возле мусорки оформились во вполне осознанное требование: отдавай-ка, дядя Витя, моё счастливое воспоминание, жизни моей абзац про термос и деда.

Очень надо.

А интернет продолжал подкидывать.

Свежее, этого года, летнее: "Желябинск потерял славу самого чистого места в стране… читать дальше". А чего читать, и так ясно – слинял, значит, примерно тогда.

Пролистал фотографии, тексты и отчёты. Оказывается, эко-туры туда настропалили, отелей понастроили, воздух, мол, кристально чистый, зелень ядрёная, ни пылинки, одно здоровье кругом. Люди счастливые живут.

Ага, счастливые идиоты без памяти, добавил я. И поехал в выходные в Желябинск.

Решил, что взять мусорщика за шкирман и выколотить из него моё воспоминание про термос - дело почти готовое, успеется; а как там город детства поживает – это сейчас важнее.

И на кладбище. В этот раз обязательно.

***

Потом мне казалось, что уже в электричке при подъезде к Желябинску сама собой наступила стерильная чистота. Но сходя на платформу, я испытал неслабый мандраж, и ракурс моих наблюдений сдвинулся на неудержимо ностальгический угол.

Не просто деревья оказались маленькими, а всё пространство невообразимо сузилось, словно сжали невидимым прессом со всех сторон. Высокие, казалось в детстве, дома стали низенькими коробками, которые, словно налезая друг на друга, задавливали крошечные дворики. Столько об этом слышал, но собственные ощущения оказались неожиданно резкими. И вот пока я шёл знакомой вроде бы дорогой от вокзала, дивясь своему восприятию, незаметно к моим чувствам подмешалось другое.

То, что я потом приписал и электричке – сокрушительная, пробирающая до костей стерильность. И пустота. Аккуратные, будто по линейке, сугробики вдоль ровных без снежинки и рытвинки дорог. Ни листочка на деревьях, ни под ними, урны – отсутствовали, машины тоже. Тротуары вылизаны, обочины чисты. И это всё при ноябрьской слякоти.

Граждане имелись. Граждан было немного, они шли по каким-то своим делам. Что-то в их фигурах настораживало. Приглядевшись, я понял, что все они вышагивали с нелепыми улыбками на лицах. Будто прогуливались пациенты дурки, счастливые уже одним только фактом своего существования. Хотя были одеты опрятно, чистенько, с сумками, портфелями и рюкзачками. Вперившись в проходящего рядом парнишку, я отшатнулся. В бесцветных его глазах плескался душевный вакуум.

Свалки не было. Как не было и забора. Всё поросло аккуратным мелколесьем, с голыми по сезону ветками. Завод зиял дырами отсутствующих окон, топорщился развалинами. Но опять же все эти руины были, как бы сказать... идеальными. Словно восстановили древний памятник архитектуры, сдув пылинки, убрав лишние кирпичи, оставив правильные очертания.

Я понял, что дядя Витя расширил свои функции до мусорщика-уборщика. На безрыбье, подумал я. Изголодался и пошёл по городу с метлой и, конечно, утилизатором УУ-177. И хотя его самого тут уже не было, но наведённая им чистота ещё жила. Пусть и потерял Желябинск первое место в рейтингах

Возле могилок я замедлился, ожидая доброго и печального бултыхания на сердце, но ничего в душе не отозвалось. Сердце стучало ровно и тихо.

Прибирать, понятно, было нечего (ни соринки!), и я пошёл к дому.

Дом стоял. Словно только после капремонта, кирпич к кирпичику, как с картинки новомодных архпроектов. Даром, что лет восемьдесят ему. И от этих аккуратных стен тащило серой бездушностью. Чёрные проёмы окон были окантованы гладким пластиком, на подоконниках не было ни цветов, ни мордатых котов. Никаких котов не было.

Наверное, и не живёт тут никто, подумалось мне. И тут же, развенчивая мои предположения, из подъезда (дверь отворилась мягко, без скрипа - идеально) вышла тётушка с собачкой. Я пристально вгляделся, пытаясь распознать какую-нибудь там тётю Надю из восьмой квартиры. Но нет, ни её, ни собаку её я не знал. Что ж такого, пожал плечами я, за двадцать-то лет… Удивило другое: собачка не только не сделала погадку, но даже и лапку не задрала, хотя ходили они по окрестным кустам минут двадцать; и все эти двадцать минут я неотрывно следовал за ними, нимало не беспокоясь о том, что подумает эта тётушка. Моя фигура её совершенно не волновала. А лупоглазый мелкий питомец не дрожал, не просился на руки; он обходил кустики, не нюхая, а словно на собачьей выставке чинно переставлял свои тонкие мосластые ножки. Ну, может быть, собачка настолько домашняя, что все дела свои, как кот, делает в лоток в специально отведённом углу в квартире. Да, убедил себя я. Так и есть. Ведь разве ж это собака?.. Тьфу, а не собака.

Но получилось у меня плохо. Сказать себе сказал, а ноги несли поскорее из выскобленного городка, в котором невообразимо сузилось стерильное пространство, и где люди не думают, не помнят, а чистейший воздух здесь от того, что не гадят тут даже собаки.

***

Вернувшись домой, встряхнулся, подивился опять тому, что про Эльмиру знаю, но ничего не чувствую, подумал вновь, что удобно в некоторых случаях, но тут же погнал поганой метлой этот цинизм из головы, потому как в мысли сразу пробралась та собачка со стеклянными глазами. И если никаких совместных с Эльмирой переживаний возвращать мне не хотелось, то вот про термос заныло пуще прежнего.

Смолол кофе и пустой пакет из-под зёрен кинул в мусорное ведро. И тут же, замерев на мгновение, плюхнулся на колени перед ведром. Лихорадочно стал соображать, сколько и чего повыбрасывал с тех пор, как увидел лысого мусорщика. Сердце гукало, отдавая в виски хлюпами, а я успокаивал себя, что если бы он ещё сюда заявился, да забрал мой мусорок, то уже как-нибудь да проявилась бы очередная утилизация. Убеждал я себя, сидя на полу, вдыхая ароматы кофе вперемежку с душком от подвядшей мандаринной кожуры и скисшего молока из пустого пакета.

Значит, если и выбрасывать, то прямо обычной бригаде в кузов.

А дядю Витю нужно отловить.

А может, это всё бред? Может, разум мой помутился, и пора мне в сумасшедшие записываться? Что, никто кроме меня-то не видит Желябинска? Что, ни у кого больше мусорщик ничего не удалил, не исключил?

Интернет хранил тишину. Глаза мозолили десятки моих запросов: "повальная амнезия", "провалы в памяти", "городское забытьё", "избыточная чистота", "чёрный мусорщик"… Особенно сильно пестрила история словом "мусорщик". Даже имя "дядя Витя" вбивал. Ничего. Ничего, за что можно было бы зацепиться.

- А я не такой, я не такой… - бормотал я.

***

Перед работой заскочил в магазинчик. Когда вышел, понял, что скребло меня внутри, пока выбирал, пока стоял на кассе – отдраили магаз, даже запахов противных, вроде курыгрильного или рыбного, не осталось. На кассе работники тупили втроём, взвешивая мои мандарины, и казалось, даже старший кассир плохо понимает, какую кнопку для чего нажимать. Позабыли…

Ну да, такой вот нехитрый механизм: уходит в небытие предмет, продукт, ошмёток какой, и заодно, вместе с ним исчезает всё то, что у человека с этим предметом было связано. Стирается из памяти, а если вспомнить ту даму с собачкой, то и физически тоже что-то отсекается.

Коллеги гудели, время такое: утро на исходе, а до обеда ещё далеко. Поцедить жиденький кофеёк, почесать языками.

-… а он ни бэ, ни мэ… не подготовился…

- Да он всегда такой! Наглостью берёт…

- Известно, кто спонсирует…

- Да это ладно, не об этом речь! Просто было больно смотреть, какой он растерянный, кажется, имя спроси и то не назовёт… Всё позабыл!

Тут я прислушался – про что это они: личность публичная, популярная; брал нахрапом и энергией; а тут – сам не свой; характерный симптом - "Память будто отшибло".

- Вот как-то так, да… - пробормотал я.

Силён дядя Витя, силён.

Понеслась, покатилась его телега по столице, выгребая из закутков, поганых ям, вёдер, пакетов и куч, житейский и памятный мусор. Особенно сильный урон наносил он, когда попадались ему книги, тетради и рукописи. Вырывал он тогда цельными пластами людскую память вместе с корнем. Город цепенел и превращался в прямую магистраль без зацепок, загогулин. Без души и памяти.

А я, выжидая и рыская по пятам, натыкаясь на эти всё ширящиеся пробелы в людском сознании, опаздывал и поймать его никак не мог. Ковала жуть, когда звенели пустотой встречающиеся на пути взгляды, но тяга к потайному, отобранному у меня дорогому воспоминанию не ослабевала.

***

- Бред! – сказал Юра и вернулся к еде.

Позвал друзей - посидеть, поговорить. Они раззявили рты в ожидании подробностей про Эльмиру – что разошлись с концами, уже знали - но я проворчал: "Я ж не некоторые". Юра разочарованно покачал головой. У него девиц без счёта, и поговорить он о них любил. Саша, тот вдумчивый, спокойный, спросил: "А чего тогда?", будто нельзя и без повода повстречаться. Глядел на них: коренастый, мясистый и фактурный Юрка; длинный, тонкий аристократичный Саша - думал, а что от них отвалилось в процессе чистки Дядьвитиной? Вроде обычные. Вроде...

Я им про него выложил, как есть, пусть пальцами вертят возле виска, пусть. Кому, как не им?

Юра отреагировал предсказуемо. А Саша спросил:

- Толь, чего-то я не пойму. Ну, допустим, утилизатор в СССР какой-то там придумали, допустим, какой-то мужик освоил его и теперь ездит, мусор уничтожает. Но причём здесь память?

И я вновь растолковывал, что не знаю, причём, но факты имеются…

- Тпррр! – Юра глотнул пиво, вытер рот салфеткой, откинулся на диванчике. – А меня вот больше веселит то, что я, по твоим словам, выбрасываю яичную скорлупу и… и что-то тоже теряю? Или там фантик, или стаканчик из-под кофе?

Пятничный бар гудел, не очень чувствовалось тут коллективная амнезия. А может, глаз мой уже замылился.

- Конечно, - кивнул я. Цедил противный остывший кофе. – Можно чай чёрный? – попросил я пробегавшего мимо официанта. Тот скривился, кивнул, побежал дальше. – Ты вот яичницу себе делал, о чём-то думал, память обязательно задействовал, и вот этот кусочек твоей жизни неразрывно в подсознании связан с выброшенной скорлупой…

Юра захихикал, а Саша сказал:

- Ассоциативная память. Вполне.

- И всё, скорлупа в утилизатор и кусок твоей памяти туда же. Оставляя чистое, незамутнённое пространство. А уж про стаканчик от кофе… там вообще, может, целый романтический пласт удалиться, - я улыбнулся. Как мне думалось, зловеще.

Саша хмыкнул. А Юрка махнул рукой и снова прильнул к бокалу.

- У меня всё в облаке. Оттуда ничего ни удалить, ни выбросить, - хехекнул он, обрадовавшись тонкому, как думал, выкрутасу.

- И правда, Толь, как насчёт виртуального мусора? – заинтересовался Саша.

А я про это не думал. Но в тупик они меня не поставили. Быстренько у меня всё сложилось.

- Вот честно скажу, про эту сторону не знаю, не проверял. Но думаю, оптимизм ваш зряшный – облака где-то да хранятся. Железки реальные имеются, жёсткие диски хотя бы взять, вентиляторы. Можно их сколько угодно очищать и копировать куда-то в другое место перед утилизацией, но в результате ведь выбрасывают же? Угу, угу - устаревает, портится и всё такое. На свалку…

- Я чищу всё безвозвратно! И потом все "винты" на кусочки – вжих-вжих! - азартно прервал меня Юра.

- Вот! Значит, так же как и с другим мусором тут сработает - когда ты копировал, стирал и прочее, ты об этом, о содержимом, то есть, конечно, думал. И немало думал. И вот дядя Витя – хренак, этот мусорок рельный в утилизатор – и привет! Сквозняк в голове.

- Фигня! – снова махнул рукой Юра, а вот Саша задумался.

И только я, глядя на эту задумчивость, хотел расспросить его, мол, чего, есть что-то такое, да? Видел? Слышал? Но неожиданно принесли чай, и я вспомнил:

- Юр, вот, например, Викочка эта твоя недавняя, любительница молочного ууна, - выделил я картаво последнее слово.

Юрка очень умилялся своей текущей зазнобе, плохо выговаривающей "Л", но при этом обладающей, по его словам, кучей других достоинств.

- Какая ещё Викочка? – булькнул Юра, увлечённый закуской.

Саша вскинул бровь. А у меня по затылку – дзинь! Знакомый холодок. Предвестник. Я сглотнул комок.

- Тёмненькая, фигуристая нимфоманка с Преображенки, из постели не выпускала, тебя ещё чуть с работы за прогулы не выгнали, - выпалил я основные вехи. – Букву "Л" не выговаривает! – пригвоздил особой приметой, уже немея в чётком знании, что сейчас Юра ответит.

Он криво ухмыльнулся, кивнул Саше на меня:

- Сань, совсем наш друг фью-фью, - покрутил пальцем у виска. – Толян, завязывай, – покачал он головой.

Я беспомощно поглядел на Сашу. Тот, не мигая, таращился на Юру.

- Юр, без шуток. Вику помнишь или нет? – спросил он строго.

Тот поперхнулся пивом, переводя удивлённые глаза с одного на другого. Отставил кружку, нервно цыкнул.

- Ребят, вы чего, какая Вика? – спросил тихо. – Нет у меня никакой Вики, и не было. Я вообще решил по женской части паузу взять.

А мы молчали. Пока глухо не заговорил Саша:

- У нас тут генеральный отличился. Домой уходить не хотел. Типа, мой дом тут, не знаю никакой жены; детей тем более. Насилу она его увезла… пока на больничном числится. Но ходят слухи, что всё, с концами. Другого уже нашли, - механически говорил он, глядя в пустоту. – Ты сейчас рассказывал, и я вспомнил, что он незадолго до этого отдал старый компьютер сисадмину, типа, с барского плеча. А тот скривился брезгливо, всем нам потом надоел – ныл, что его всякой дрянью завалили, особенно гендир постарался. И вскоре вместе с целой партией старого железа куда-то сдал. О чём всем торжественно и сообщил. Похерил вместе со всеми дурацкими – так и сказал – фоточками гендира… С семьёй в Таиланде, с семьёй в Альпах… в Мюнхене пиво пьёт…

***

Встретил я его первого января, возле родительского дома. Наконец-то, выдохнул я, здорово при этом струхнув.

Я родителей за месяц до этого проинструктировал: мусор теперь - ни-ни! Как хотите, но чтобы ничего на помойку! "Как же?!", – воскликнула мама. Отец нахмурился. Я хотел было объяснить, но коротко бросил: "Надо так. Пожалуйста, хорошо?". И видимо, так у меня это пафосно вышло, что не решились мне перечить. Послушались. Считали, наверное, что после Эльки у меня травма.

В общем, выдал им указание. И они выкручивались, как могли: пластик и стекло старались не покупать, а тот, что покупали, мыли, складировали. Очистки же картофельные и прочую ботву втихаря закапывали в парке. Ну и брать стали меньше, резко снизив потребление.

А в первый день нового года среди аккуратных сугробиков, без всей этой обычной шелухи, остатков петард, фейерверков, стаканчиков и бутылок – дядя Витя вихрем промчался по городу, прибрался – встретил его, собственной персоной возле переполненных контейнеров. Этот мусор он оставил, по всей видимости, на десерт.

Я выгонял физкультурой на турнике из организма жирные салатики, пузыристое винцо и полуночное бдение перед ящиком и мусоровоз сразу заприметил. Пятки захолодели, лоб вспотел, и я на негнущихся ногах поковылял к нему, к мусорщику.

Разглядел вблизи. Да, лысая башка со всех сторон. Но серьга, прищур, морщинистый лоб – всё те же. Но совсем тёмный. Закоптился будто на каких-то неведомых дымах.

Я подошёл, он громыхал опустошаемыми контейнерами. Я подбирал слова, во мне клокотал гнев, поддушиваемый стылой жутью.

- Ну, чего молчишь, спрашивай, - прогудел, не оборачиваясь, дядя Витя.

Глаза на затылке видать.

- Зачем… ведь память… не мусор… - забормотал я невнятно, совсем потеряв волю от адского баса.

Он обернулся, грохнув последним ящиком. И ведь не постарел ни разу, зараза.

- Затем, Анатолий, что город требует очищения! Да что там город – сами граждане алкают! Будто не знаешь, какой нынче шум: мусор то, мусор это, - ответил он мне деловито, будто мы с ним беседу прервали вот только вчера.

И я уже не удивлялся тому, что он меня узнал. Тут не до того было. Захотелось взглянуть в нутро, что за человек такой? Колдун и чёрный маг? Людей потрошит, чистотой прикрываясь…

- А память – это что, побочный эффект? – проговорил я чуть увереннее – злость брала своё.

Мусорщик, отряхивая рукавицы, ответил:

- Отчего ж побочный? Головы у людей тоже изрядно засорились. Тут хорошенько нужно пройтись! До конца! Чтоб ни пылинки! – бас загудел рындой в моей башке – я вспомнил даму с собачкой - до конца.

- Отдайте термос мой! С дедом вместе! – вскрикнул я в помрачении.

- Дурик! – помотал он головой. – Это ж иммунитет у тебя. Прививочку я тебе тогда – кусь, - зашепелявил он. – И всё! И тебя если только по касательной, штрихом…

Я замер столбом. Сознание чуть помутилось, и сквозь пелену я увидел, как дядя Витя влез в кабину, мусоровоз (самый обычный на вид, только без надписей) дрогнул и поехал прочь из двора. По своим мусорным делам.

***

После встречи с дядей Витей я пропитался медузной апатией. Раз не вытащить из него деда с термосом, так гори оно всё синим пламенем.

Вяло соглашался с родителями, что да, нужно уезжать из города. Кивал и поддакивал, но ничего не делал. Переехал к ним, лежал на диване, ныл себе под нос.

А они благодаря своему (мной навязанному) мусорному ограничению, не могли не видеть, как выхолащивалась Москва, их двор и окрестности. Как чуднеют на глазах люди вокруг. Дуреют и теряют память друзья и знакомые, продавцы и случайные прохожие, стекленеют с идиотскими улыбками на лицах от собственных пробелов автомобилисты и чиновники. Я горько усмехался, слушая причитания матери и возмущённое бормотание отца, и продолжал лежать.

Я пытался себя поднять, заставлял противиться, что-то там строчил в инете, жаловался в управу и мэрию, писал и в прокуратуру. А там мозги тоже уже подъелись коррозией беспамятства - ни ответа мне, ни привета. Не очень-то и хотелось – ложился я обратно на диван. Отполированная до скрипа столица погружалась в прозрачный дистиллированный мрак, становясь для стороннего человека городом призраков. Всё меньше становилось туристов, рейсы сокращались (само собой, что-то там упало по дурости диспетчеров), дурной слушок полз по стране и миру про самый чистый миллионник в мире. Самый чистый и очень страшный. Даже гастарбайтеры резко укоротили свой поток.

Народ вроде как пытался сбежать, у кого-то даже получилось. Ущербные, они кое-как выскакивали из цепких лапищ дяди Вити.

Я вяло пытался достучаться до друзей. Саша ответил: "Кто это?", а Юрка и вовсе оказался недоступен. Всё ясно – я падал обратно на диван.

Дядя Витя, немогущий насытиться, глотая безграничные, казалось, мусорные запасы (и продолжающие пополняться, несмотря на всеобщее беспамятство москвичей), летал по городу, высасывая вместе с сором остатки человеческого сознания. Я в эгоистической придури кичился своим иммунитетом, подкидывая всё смелее в мусор разные вещицы – не пробирало. Только на время память подёргивалась зыбким, нерезким (вот уже и про эмоции с Эльмирой всё детально влезло обратно – я помню все твои трещинки, ааа). И я в звенящей тоске наблюдал выстраиваемый по идеально-чистой линейке нахрапистый всепожирающий ordnung.

Видел в новостях, читал в блогах, что за пределами города, наконец, возбудились, совались сюда с инспекциями и исследованиями, но неизменно попадая под всепроникающую вычищающую длань мусорщика дяди Вити, возвращались (если получалось) ни с чем. Эвакуировали кое-как власть имущих, а Москву решили обнести забором до лучших времён – вроде как карантин. Вместе со всеми теми, кто остался тут с выпотрошенными до космической пустоты мозгами.

***

Как-то утром, стоял возле окна, глазел в никуда. Апрельское солнце жахало в промытые стёкла с летней настойчивостью. Семь утра – время собирать мусор. Послышался камазный рык. Дёрнул я себя из последних сил. Пошлёпал вниз.

Всё ж таки запасы истощились. Контейнер заполнялся теперь за неделю, то не всегда. Да и люди, не знаю, жили ли в прежнем количестве, по крайней мере, встречал я соседей очень редко. Всё чаще стыла в тишине детская площадка, неслышно было визгливого лая выгуливаемых собак, не матерились при дружеском общении местные гопники и алкаши.

Дядя Витя невозмутимо катил свежеокрашенный контейнер. А из песочницы к мусоровозу торопился карапуз лет двух, оставленный без присмотра безпамятными родителями. Он размахивал лопаткой в неудержимом восторге от мусоропоглотительного действа. Дядя Витя, опростав контейнер, отталкивал его обратно за загородку. Бормоча и восклицая, малыш почти нырнул в загребательный ковш машины. Я одеревенел в ступоре: карапуз остановился, разглядывая новенькое ведёрко возле колеса – кажется, оно идеально подходило к его лопатке; он снял ведро с крючка и, повыбирав немного между ним и лопаткой, кинул ведёрко в мусоровозное чрево. За этим его и застал обернувшийся дядя Витя. Лицо его исказилось ужасом, а мусоровоз, рыкнув, заглотил (к радости детёныша) ведёрко и тут же оглушительно скрежетнул-крякнул. Словно в огромную мясорубку кинули стальной лом.

У малыша открылся рот, откуда-то вдруг появились его родители, воздух наполнился криками, шумами, ветер зашевелил появившийся тут и там свежий мусорок.

Дядя Витя на глазах светлел, а КАМАЗ мрачнел и грязнился, заструился от него противный дух. Утилизатор подыхал, поперхнувшись собственной чистотой.

Дядя Витя исчезал, оборачивался бурой тенью мусоровоз, возвращая в пространство и головы людей память.

А я ощутил то яростное июльское солнце, увидел деда рядом. У него соломинка во рту, горячий жар разливается по искупанному только что в прохладных водах озера моему телу. И сосиски из термоса. Сморщенные, горчично острые и убийственно вкусные.

Будто сорвавшийся с катушек, памятный ком разрастался лавиной, заполнял целиком моё сознание. Вытесняя напрочь всё остальное, оставляя меня наедине с самым счастливым, но единственным воспоминанием.

Другие работы автора:
+14
538
09:58
+2
Отличная работа! Читал с удовольствием и интересом )
thumbsup
Вот ещё один мастер-класс)
10:11
+1
А вот и он
10:14
+3
Первое, что понравилось, язык повествования. Есть такой особый тон, даже своего рода мелодия у текста, индивидуальная, неповторимая, без вычурности, простая, непохожая на остальное авторская манера, манера хорошего рассказчика. И все в ней, в речи, органично, все, что комментаторы «перлами» зовут. Не «перлы» это, это манера. И «хлипкий ум» бывает, это метафора, и нерв натянутый. При всем уважении к комментаторам — «не вижу зла». Сочно сказано, емко, образно. Словотворчество это. В общем, при всей проблемности содержания, было мне уютно из-за авторской речи, не пресно, не стала бы я тут ничего менять и причесывать. Это речь героя, а он, по всей видимости, желябинец, а там, наверняка, так и говорят. Шучу, но на своем стою крепко. Языковые удачи здесь, как по мне, а не «перлы».
К задумке. Давно уже есть потребность читать осмысление современных проблем. И рассказ именно это и реализует. И вполне себе удачно. И возводится тема «мусорной реформы» в акт очищения. А уж хорошо это или плохо, ответ каждый сам себе найдет. Образ дяди Вити для меня прямо мифологической глубины, этакий бог забвения.
Приятно, что рассказ подталкивает подумать, поразмыслить. Проблемы перегруза памяти, излишек информации, потери эмоционального отклика подаются не в лоб, а через проживания героев. А они, действительно, живые, а не шаблонные, не картонные, детализация эта (без буквы «л» — чудно!)…
Между тем, мир этот причудлив. И Москва в рассказе, и смешной Желябинск, подобно Петербургу Гоголя, пространства искаженные, фантасмагоричные.
А что финал, устами младенца, как говорится. Нет опыта, нет памяти, молодо-зелено, за унты не цепляется, потерь не пережил еще, что ему хранить? Вот и выбросил ведерко, ведерко — для накопления, лопатка — для поиска, сделал выбор, принес «жертву», одолел чудовище. Вполне возможно, автор другое здесь закладывал, но тем для меня прочитанное ценнее, что я в нем свое найти могу, мне понятное. Спасибо, что не навязывают мне здесь ничего, не декларируют.
Хорошая современная проза. В удовольствие прямо.
13:12
+3
Ваон, ты дозируй свои шедевры то)))
От первого не отошли ещё))
Шучу. Не дозируй.
Позже напишу, сначала Белке.
13:19
+2
Это ещё что, Таша требовала сразу второй выкладывать)
13:23
+1
Таша дело говорит.
13:25
+2
Ну уж нет… Тут тебе нф, тут тебе турнир. Ещё и «публикации»… А бумажное когда читать?
13:29 (отредактировано)
+1
Бумажное laugh
А что бумажное сейчас читаешь?
Я пытаюсь Гималайские братья Блаватской осилить. Ох
13:30
+1
Ничего смешного.
А ты хихи время драгоценное теряешь. А народ, вон, ждёт.
13:34
+1
На НФ меня никто не ждёт. Не буду его читать.
Я на него не написала, мне не стыдно.
13:35
+1
С нф бог с ним, я и сам давно охладел.
А блог про семь пунктов?
13:42
+1
Там Травкина вместо меня пока. Я позже)
Все охладели))) По привычке пишем)))
14:04
+2
Чтобы вечерние платья, смокинги там… Речь на вручении)
Ага, вот я и смотрю, что из смокингов не вылезаю да речи говорю без конца crazy
14:45
+1
А выпить с коллегами по клубу в столице нашей родины? В вечернем платье, да на каблуках.
15:03
+1
Так-так-так. Что-где-когда? А че молчите, а я не в курсе…
А если я выйду в финал (чисто теоретически), ты придёшь на церемонию?))))
15:24
Ты на НФ написала?
Мы обсуждаем гипотетическую вечеринку НФ, на котрой нас может и не быть. Меня так точно.
Белка с Ваоном, кстати, могут легко. Ваон уже там был.
15:26 (отредактировано)
Чисто теоретически — ДА
Еще бы и Вика приехала б
И Ваон пришел. И Таша
И все остальные
Я написала))) Ваон, конечно, может, а я с вероятностью 0,5%
Но ты от вопроса не уходи))) Тебе ж в столицу ехать не надо для этого, она сама к тебе)))
Короче, всех вас ЖДУ! crazyЕсли, конечно, те самые 0,5% выстрелят, хы-хы
15:32 (отредактировано)
Приду. Че не прийти то. Если буду в Москве. А скорее всего буду.
Только если ты будешь, мать. Так не попрусь.
Какую то ты себе вероятность низкую определила)
Тебя тоже ЖДУ)))
Это статистика, она сурова)))
15:55
Да я тоже приду, че не прийти-то, раз зовут)))) и если в мск буду (а это зависит от месяца проведения)
15:59
Не, на нф я не писала, конечно) традиционно. Но прийти могу, че б и нет.
Маша devilты ващет обещала на нф20 ещё в 18 году!
13:45 (отредактировано)
Я? Женщина сказала, женщина пошутила ©
Валь, я не могу в фантастику. У меня че угодно получается, но не фантастика, когда я пытаюсь в фантастику. Сколько уже можно себя обманывать? laughЯ фантастику даже в детстве не читала (только Бредбери)
А Вика че там, написала на НФ?
13:47
+1
И не могу! А читать ещё меньше могу, но движуха же вся тут… Приходится терпеть)
13:48
Вот про это то и речь)
Движуха вся тут.
Ээх! Пиши мистику, пиши про черного пуделя)))) Вика сама скажет за себя))) Щас придёт с работы и точно скажет))))
14:20
Поезд ушел уже) а до следующего дожить надо)
Вот так всегда sad
16:18
Вот я и говорю — одиноко как-то.
просто на нф всегда полно троллей. а так-то норм)
14:02
+1
Вика дозором обходит вроде бы.
15:22 (отредактировано)
+1
Ничто так не привлекает внимание, как аннотация: «Рекомендую не читать!»
Пошла читать.
О, блошка: «Пятничный бар гудел, не очень чувствовалАсь тут коллективная амнезия. А может, глаз мой уже замылился».
Точно понравится)
16:09 (отредактировано)
+2
Да, понравилось. Наверное, с какими-то моими мыслями пересеклось, срезонировало, увлекло. И авторская манера изложения — доверительная. thumbsup
21:34
+1
За блошки отдельное спасибо! И вообще)
17:18 (отредактировано)
+2
Чем больше в тексте Ваона, тем лучше. Вот этот гг-рассказчик так умеет к себе расположить, что просто удивительно. Да и вообще положительный герой с харизмой — прям редчайшая редкость.
Детское ведро-аннигилятор — очень остроумно.
А «Мусорщик» у меня теперь в списке. Рядом с «Любовью к географии».

В этом предложении, в самом конце слово вроде пропущено:
«Толик, заворожено следя за его движениями, подметил на свалке не только сложные и загадочные заводские штуковины, но и знакомые предметы: древняя механическая швейная машинка с ножным приводом, пузатый зиловский холодильник, телевизоры, трёхлитровые банки, поломанную клюшку и коньки, лыжи с ботинками и разношёрстная(?)».
Кстати, можно сборник с ним заказать) С Мусорщиком)
17:35
+1
Мысль!
17:41 (отредактировано)
+1
я тоже хочу. Буду всем хвастаться
Это который выпуск то?
чота пока новостей нет про него) как появится, я свистну)
19:55
Что это ещё за сборник? Там вроде для победителей.
Интересно))) а кто у нас второе место занял?)
20:07
С каких это пор победитель это второе место?)))
Блин, победителей маловато для сборника) Там же черным по-русски написано))) Первые 12))) Правда, непонятно кто эти 12, но ты туда явно входишь))))
21:35
+1
А вот я не в восторге от мусорщика. Тяжело он мне дался.
21:42 (отредактировано)
+1
А я вот за такими текстами к тебе и иду. Хорошо в них.
08:41
Ходи, пожалуйста, и дальше)
Я здесь ещё много своего вижу. По образованию я историк, и мне период Октябрьской революции-восстания-переворота и время индустриализации-коллективизации всё покоя не даёт. Вот думаю, что было бы, если бы (не провозглашённым, а реальным) гегемоном и впрямь стал «могильщик буржуазии» пролетариат. Вот такой дядя Витя. Но во всех известных мне антиутопиях, никто и никогда с такого ракурса на преобразование мира не смотрел.
То, что Мусорщик творит людей по своему образу и подобию, делая их «иванами не помнящими родства», для меня офигенно сильная история. Но это чисто мой, весьма специфический взгляд на рассказ. Не гневайтесь, автор.
10:07
Ха! Кау можно, Ирина, гневаться на комментарий? Тем более, на хвалебный))
За отсебятину и довыдумывание)
10:11
Так это я очень люблю. Я часто оставляю читателю искать смыслы, сам лишь что-то такое неоднозначное вижу.
Хотя здесь именно идею тащил, а вот воплощение меня тяготило.
01:29 (отредактировано)
Завидный язык. Интонация прятная. Вообще, читать было приятно, читал с удовольствием.
Очень интересная интрига «вещь/память».
Рассказ отчего-то не сошелся в образах.
Ребенок в конце не понравился, сорвал впечатление.
08:42
+1
Не знаю про образы, но и мне было не очень тут прямолинейно и гладко. Тяжеловато. Правда, ребёнок в конце пришёл сразу, хотя я его и обрабатывал долго потом)
Спасибо за ответ! Так вот словами перекинусь и вроде бы что-то проясняется про текст, ощущения выстраиваются )
17:00
+1
и термос беззвучно исчез тёмной трубе.

пропущено в
Контейнер заполнялся теперь за неделю, то не всегда.

Я так думаю, должно быть «И то не всегда»
Очень мне рассказ понравился. Скорее воспринимается как реальность, а не фантастика. Настолько прекрасный язык, что читаешь и радуешься, что такое читаешь.
21:21
Ага, так и есть, почти реализм. А может и не почти…
Спасибо, Бабуля!
18:59
+2
Пусть и с перерывом, но я дочитала.
Спасибо. Идея интересная, откровенно говоря, я была б не против обзавестись подобным утилизатором. Останавливают только последствия…
С точки зрения стиля, то, что обычно «не мое» в ваших рассказах, в этот раз было не столь утрировано, но читалось мне с середины тяжело. Вот прям очень. Но тут возможно так совпало с общим состоянием.
Сама идея классная. Но другой рассказ мне понравился больше.
19:11
Аналогично, да?)
Ну почти) Мне не тяжело читалось. Но второй рассказ точно понравился больше)
19:16
Ну я допускаю, что просто мне сейчас тяжело читалось…
У меня мусорщик пересекся с рассказом Андрея на Нф (только я не помню какого года, по-моему, 2018) про станции метро.
Вот там главгер похож на Толика.

Не читала, видимо.
19:47
+1
И я тяжело читал)
Спасибо!
19:58
А вроде небольшой комментарий настрочила...)
А как назывался ваш рассказ с нф (18 или 19), где главгер кружил в метро (по-моему, на Площади революции)? Очень мне Толик напомнил того главгера…
20:05
Точно! Там ещё про Шукшина, по-моему, первый раз прозвучало.
«Размыкая круг», на БС10, кажется.
21:08
Да, шукшинистом я вас тогда и обозвала)))
О, это был бс10…
21:25
Кстати, рассказ куда-то уехал, то ли в аэлиту, то ли в следопыт.)
21:02 (отредактировано)
+1
Прочла давно. Пишу сейчас. Потому что пытаюсь сформулировать нормально и чет никак.
Мне естественно понравилось. Пффф
Язык, герои там, идея, ностальгические фирменные твои флешбеки.
Но. Опять у меня (как в Лизе Паль) чувство, что у этого поезда только вагоны-купе. Очень ровно. Хотя, казалось бы, экшен в конце какой-никакой а есть. Даже не знаю, как это по-русски обьяснить то. Хм. Короче. Вагон-ресторан и парочку плацкартов ты куда-то дел.
21:07
+1
И притом не сказать, что сюжет от недостатка вагонов провисает…
Хотя в оконной Лизе мне так не показалось. Там было атмосферно-тягуче-меланхолично и коррелировало с концептом.
21:07
+1
Интересно. Я уж всем тут проел плешь, что мне было тяжело его делать, этот текст. И я его сунул в общем с угрызениями совести — вроде как можно другим давать читать, что самому не очень.
А про вагоны это круто.
А вот так часто: что самому не нравится, другим вкатывает. Что самому прям очень, остальным никак( У меня такое часто(
21:36
Хороший рассказ, задумчивый такой…
оставленный без присмотра безпамятными родителями — тут вроде беСпамятными должно быть
21:40
Ну вот одной мыслью долблю, чтобы думали)))
Спасибо! А ошибок, к сожалению, много, как ни вычитываю(
21:14 (отредактировано)
Да ну! Автор так хорошо вёл повествование и так замял оконцовку.
21:31
Вроде того.
Загрузка...
Анна Неделина