Падальщики 1. Непогасшая надежда. Глава 2. Мир умирающих грез

Автор:
AyaS
Падальщики 1. Непогасшая надежда. Глава 2. Мир умирающих грез
Аннотация:
На подземной военной авиабазе Желява пытаются выжить последние остатки человечества. Элитный спецотряд Падальщики - единственные, кому разрешено покидать базу. Падальщики собирают ресурсы и сырье с зараженной поверхности, где на каждом шагу их ждет кровожадный враг.
Текст:

9 декабря 2071 года. 10:00

Тони.

— Короче! Всем доброго утра, сосунки! Я надеюсь, сегодня все выспались, плотно поели, обрыгались, просрались и готовы отправиться в разведывательную миссию!

Голос Фунчозы раздался в самом ухе. Я отрегулировал громкость динамика на приемопередатчике, не хочется оглохнуть от словесного поноса Фунчозы.

Триггер согласовывает каждый приказ на вылазку с Генералитетом. Это означает, что он подписывает цель и проект вылазки у Полковника Трухиной и Полковника Крайслера, а потом кладет на стол Генералу, который уже на основании рекомендаций Полковников выносит решение. Триггер не мог запросить разрешение на вылазку под предлогом набить собственные карманы полезной мелочью вроде мыла или маринадов, которые превратились в сокровища постапокалипсиса. А потому на бумагах мы отправляемся в разведывательную или, как мы ее называем, картографическую миссию. А на деле — хотим набить свои холодильники и прикроватные шкафчики перед празднованием Нового года.

Пять отрядов, каждый состоит из восьми отобранных для этой миссии бойцов, собрались в изолированной проходной зоне перед внешними воротами. Сорок человек в белой зимней экипировке с автоматическими винтовками наперевес готовы отправиться во враждебный мир, чтобы снова попытать удачу.

Каждый раз перед выходом я ощущаю мелкого червяка, извивающегося глубоко в груди. И я уверен, таких червей тут ровно сорок. Мы буквально каждую вылазку идем на смерть, потому что понятия не имеем, где поджидает враг.

Сегодняшняя миссия как раз нацелена на перемещение так называемых белых пятен на карте. Мы обновляем разметку с позициями врагов. Цепная миграция происходит постоянно. Какие-то группы кровососов еще бодрствуют — видимо, им удается находить пропитание, какие-то находятся в спячке. Задача разведывательных миссий — установить новое логово первых и убедиться, что вторые спят на прежнем месте. Это важно для последующего проведения целевых миссий, когда исследовательский или инженерный блоки попросят достать очередной расходный материал типа проводов, электросхем, пластика на перепайку и тому подобное. Мы — Падальщики — единственный источник сырья для базы.

— Где твой Маргинал? — в ухе слышатся переговоры Фунчозы с Тессой.

— Как всегда на позиции, — ответила она.

— Давай, вызывай его. Хочу услышать, что он по-прежнему с нами!

Маргинал — это наша главная загадка на базе. Никто не знает, как он выглядит. Никто не знает, где он живет. Никто его никогда не видел. Никто не знает, человек ли он вообще. Мы слышим лишь его голос во время миссий. Но он все равно числится боевой единицей в отряде Маяк.

— Маргинал, ты на позиции? — спрашивает Тесса.

Тут же вокруг наступает тишина. Солдаты каждый раз делают ставки на то, а реален ли Маргинал, а появится ли он на грядущем задании или испарится, как призрак.

— На позиции, камрад. Наблюдаю вас, — раздается в наушниках хриплый размеренный голос с легким французским акцентом.

Тут же следуют радостные смешки и тяжелые вздохи выигравших и проигравших вечный спор.

Я хоть их не вижу посреди толпы, но представляю, как Тесса смотрит на Фунчозу взглядом «Доволен?».

Загадка Маргинала волнует всю базу, он у нас местная знаменитость. В пропагандистском комиксе ему тоже нашлось место. Он гений камуфляжа и встречается в каждой истории. Например, в последнем номере на фоне битвы между Генеральской Амазонкой с армией Яйцеголового Маргинал развевался знаменем на флагштоке Желявы. В другом номере, когда Генералитет принял непопулярное решение об урезании витаминных добавок населению старше пятидесяти, Маргинал спрятался на фуражке Генерала посреди нитей кокардовой эмблемы с целой охапкой пилюль готовый раздавать их всем немощным старикам. В другом номере он вырядился в серый комбинезон из латекса и слился с металлической стеной коридоров Желявы, в котором маршировал военный отряд из четверых детей — намек на наше скорое бездетное будущее. Так он и прячется в комиксах: то камнем претворится, то синицей, то автоматом в руках Яйцеголового, который так и не понял, что держит человека, а не винтовку.

Абсурд, но донельзя жизненный.

— Что за хрень с этим типом? — Фунчоза всегда бесится, когда не может найти ответы собственным вопросам. — Как он это делает? Где он живет? Когда ест? Как добирается до зон выгрузки, если мы все едем на боевых машинных, а его там нет? Может, он и не человек вовсе! Может, ты нас всех тут дуришь?

Но Тесса уверена в Маргинале, как в самой себе. И мне это тоже непонятно. А сама Тесса видела Маргинала или для нее он тоже призрак?

— Сегодня я наблюдал очень увлекательное действо, когда Фунчоза передергивал утром в кулак на картинку из комиксов, — также сдержанно промурлыкал Маргинал.

Я прямо слышу, как хрустят глазные яблоки Фунчозы по мере того, как расширяются его глаза. Вокруг послышались смешки.

— Эй, слышь, умник! Ты залез в мое личное пространство! Не твоего ума дела, на кого я дрочу! Да и как ты вообще увидел это? У тебя есть доступ к моей спальне? Где ты прятался? Под кроватью? В шкафу? В туалете?

— Да расслабься ты, Фунчоза. Нам всем срать, на кого ты дрочишь, — прошипела в микрофон Жижа.

Те, кто стоял рядом, видели, как она закатила глаза.

— Эх, не зазнавайся, пупсик. Может, я на твой рисунок подрачиваю?

— Фунчоза, следи за языком! — тут же слышится в ухе голос Калеба.

— А что? Она там такая сексапильная в виде кучи зеленой жижы с гранатой вместо мозгов! Вся такая склизкая и влажная…

— Может, свалим уже отсюда? — слышу голос Ляжки с привычным русским акцентом.

— Поддерживаю Ольгу. Тормунд инициируй покидание базы, — Полковник Триггер ставит точку в бессмысленном полилоге.

Фунчоза тут же вернулся к серьезным вещам и заголосил:

— Работаем по старой избитой схеме, от которой меня уже тянет блевать, настолько она элементарна и скучна! — продолжал Фунчоза.

Он вечный заводила у нас. Честно говоря, мне нравится его легкое безумие, которым он страдает, походу, с рождения. Если бы не Фунчоза со своим звонким голосом и борзым характером, мы бы все напоминали кучу амебных сгустков без эмоций, без стремлений, без надежды.

— Бодхи и Бесы прикрывают наши вонючие жопы! Обещаю не пердеть! Тесла держит запад! Маяк — восток! А Васаби задает тон всей это тухлой вечеринке! Давайте надерем зомби задницы! И пусть папаня нами гордится!

— Хей! — раздается гулкий хоровой клич сорока солдат, который означает, что мы готовы выйти на поверхность.

Фунчоза надевает шлем с зеленой лентой, и встает во главе отрядов, которые уже заняли свои позиции. В разведывательные миссии мы отправляемся пешком. Боевые машины сегодня не нужны, потому что мы не собираемся везти с собой сырье, а хотим всего лишь одним глазком взглянуть на обитель Дьявола.

Огромные ворота начинают расползаться по сторонам.

Тяжелый металлический скрип режет по нервам наждачкой. На поверхности мы боимся любого громкого звука, который может разбудить врага. В эти секунды не раздается ни шороха среди рядов солдат. Даже ни единого вдоха. И хотя мы знаем, что периметр вокруг базы чист, потому что перед каждой вылазкой Полковник Трухина лично проверяет запись видеокамер с окружающей территории, мы все равно благоговеем перед моментом, когда ступим на большую землю.

Едва появляется маленькая щель между створами нас обдает холодным сквозняком, пронзающим наши затекшие от подземной жизни тела. Сразу в нос резко ударяет запах хвои, такой насыщенный и навязчивый, что легкие вот-вот взорвутся от этой непривычной свежести, которая пробирает мурашками аж до костей. В самый пик эта свежесть чуть ли не разрывает легкие, как если прыгаешь с парашютом, и начинаешь ловить ртом воздух, точно за время заточения в плесневелых подвалах уже развилась аллергия на него. Постепенно щель становится все шире, нас ослепляет, мы зажмуриваемся. Тусклое освещение внутри базы скоро сделает из нас слепых кроликов, нам уже сейчас нужно не меньше трех минут, чтобы привыкнуть к этой потрясающей белизне снега, сверкающего на солнце яркими искринками. Глаза и нос щекотит аж до слез. Кто-то чихает, кто-то вытирает слезы.

Наконец раздается гулкий металлический щелчок, обозначающий, что створы ворот закреплены в пазах и настало время выйти наружу. Но мы продолжаем стоять и вглядываться в белоснежный пейзаж степи, испещренной десятками метровых турелей — наши сторожевые орудия, которыми управляют Назгулы, сидя в теплом подземелье, пока мы ходим по амбразуре. Роботизированные автоматические боевые системы (РАБС) — написано в Протоколе, но Назгулы мило называют их РАБы, потому что турели оснащены собственным интеллектом, поэтому ими можно, как управлять, так и отпустить в свободное плавание, где они автоматически определяют кровососов по температуре тела и характерной траектории движения.

А вдалеке, где заканчивается трехкилометровая зона турелей и мин, виднеются плотные лесные чащобы, через которые лежит наш путь — та самая неизведанная земля, где притаился враг.

Наконец солдаты делают первые шаги. У нас есть традиция: выходя наружу мы легонько стучим пару раз по толстой железобетонной стене базы, мысленно прося ее молиться за нас перед богом, чтобы мы вернулись сегодня домой. Эта традиция настолько обязательна, настолько сильна, что то место стены, к которому каждый солдат прикладывает руку в перчатке, уже затерлось и сверкает чистым металлическим блеском, как на срезе, на фоне тусклого металла.

Я делаю первый шаг по заснеженной земле, он так приятно хрустит. У нас на базе освещение довольно тусклое, так что выход на поверхность для нас и впрямь, как попадание в чужеземный мир. Здесь все другое: воздух, свет, запахи, ветер и, конечно же, правила. Отныне это — вотчина врага. Поначалу мы прислушиваемся, вглядываемся вдаль, крадемся, как гусеницы, вкладывая четыре шага в один метр. Но каждый последующий метр дается уже смелее, пока глаза привыкают к ослепительной белизне искрящегося снега, к яркому голубому зимнему небу. Вскоре мы переходим на нормальный шаг, не отрывая взгляда от планшетов на руках, на которые тепловизоры и датчики движения передают сигналы о перемещении любых объектов крупнее белки.

Отследить кровососов можно двумя способами: тепловизором, если объект находится в активном поиске, и датчиком движения, когда кровосос только вышел из спячки и кровь еще не успела прогреть его пробудившееся тело. Навык распознавать их состояние всего лишь по точкам на экране приходит с опытом. Проблема наших датчиков в том, что они не отличают сигналы крупных животных, типа волков или лосей, от сигналов кровососов. Не думаю, что это вообще возможно. Но проблема очевидна — мы боимся каждой пикающей точки на экране.

Когда первый стресс от пребывания на поверхности немного утихает, мы уже на удалении километра от ворот базы. Видеокамеры на турелях жужжат при поворотах, верно следя за нами своими яркими красными глазами. Сейчас Назгулы — верные псы Падальщиков. И скоро мы почувствуем себя немного увереннее и уже сможем получать легкое наслаждение от прогулки на враждебном открытом воздухе.

— Тормунд, держись северо-западного коридора номер двадцать три, — слышится в наушнике хриплый голос Трухиной, чей акцент очень напоминает Ляжкин.

Фунчоза посылает воздушный поцелуй одной из видеокамер и отвечает:

— Да, пупсик!

Генералитет уже давно привык к его социопатической личности. Фунчоза ведет отряды в нужный коридор, сформированный ровными рядами турелей.

Все вокруг кажется и чужим и родным одновременно. Не знаю, как это объяснить. Звучит странно, понимаю. Но так оно и есть. Я не живу в этом красочном многозвучном ароматном мире. Металлические стены и запах влажности мне роднее, нежели бескрайние лесные массивы и степи до горизонта. Но где-то глубоко внутри сидит другой Тони, который так рвется воспарить к ватным облакам, словно там его дом. Уже четыре года избитых маршрутов я не могу перестать поражаться гигантским размерам этого мира. Здесь нет пределов. Нет лимитов. Нет бетонных коридоров, за границы которых не заступишь. Новобранцы часто спрашивают меня, чем пахнет мир снаружи. Я отвечаю – свободой. А чем пахнет свобода? – спрашивают тогда они. И я отвечаю: страхом ее потерять.

Я знаю, что враги кругом, они прячутся за стволами деревьев, в глубоких оврагах, но мне все равно здесь комфортно. День еще не закончился, а я уже скучаю по всем этим местам, зная наперед, что этой ночью буду засыпать в своей мрачной командирской комнате с одним лишь мертвым металлом вокруг.

Будь я писателем или гением, все равно не смог бы описать чувство, которое охватывает все мое тело, когда я ступаю по огромному миру, в котором мой отец считался венцом творения природы. Как быстро все изменилось. Как быстро та же природа сбила спесь с зазнавшегося вида, который вдруг возомнил себя таким же богом, как она. Мы пытались кроить землю по нашим чертежам, создавать целые экосистемы и селекционировать виды животных, которые нам были удобны. Как же мы были глупы! Оглядываясь на все это, понимаешь, что мы больше походили на первоклассников, играющих с пробирками с сибирской язвой прямо посреди детской площадки. Играли с тем, чего сами до конца не понимали. Но жадность и любопытство оторвали нам не только нос, а сожрали полностью, просто потому что мы были неспособны сказать себе «Стоп!».

Сегодня нам на курсе общей подготовки преподают предмет «Нравственность потребления», предмет, который следовало бы преподавать предыдущему поколению. Но на ошибках учатся, как говорят. Вот и эта ошибка, уничтожившая семь миллиардов жизней за один год, донесла-таки до наших узколобых мозгов необходимость в понимании тех лимитов, переходя которые потребление становится смертельным. Нерациональное использование ресурсов уничтожало экосистемы одна за другой, что неизменно вело к глобальному потеплению, и самое удивительное то, что большая часть населения Земли даже не знала об этом. Они просто совершали покупки, чтобы удовлетворить базовые потребности, не проводя абсолютно никаких параллелей между своим потреблением и уничтожением человечества. Проблема климатических изменений для них существовала где-то там, где-то в далеких от них землях, за которые, как им казалось, они никакой ответственности не несли.

Население Земли росло, что неизбежно вело к дефициту всего: территорий, денег, продовольствия. Плодясь, мы неизменно уменьшали качество жизни, так как были неспособны придумать технологии, которые могли бы совместить несовместимое: количество и качество. Потому люди за неимением дохода — читай, страны Третьего мира — соглашались на рабские условия труда и мизерную оплату, снижая тем самым себестоимость товаров, что, в свою очередь, создавало дешевую продукцию, доступную всем, что, в свою очередь, вело к росту спроса на эту же дешевую продукцию, что, в свою очередь, вело к расширению производственных мощностей с той же дешевой рабочей силой. Человечество само загнало себя в петлю. А потом и повесилось в ней, в этой гонке за дешевизной. Западные корпорации с удовольствием строили свои заводы в нищих странах, где можно было создавать много за низкую стоимость. Побольше товаров, побольше покупателей, побольше денег, побольше, побольше, побольше…

Одним из смертоносных бичей начала двадцать первого века, которое приложило руку к глобальным климатическим изменениям, что расплавили ледники и выпустили вирус, стало пальмовое масло. Его выращивали в странах Третьего мира: Индонезия, Малайзия, где экономическая ситуация была настолько паршивой, что на пальмовых плантациях работали даже дети! Еще одна патология существования человечества до Вспышки: в одной части Земли те же промышленные магнаты защищали своих детей конституцией, но в других странах чужих детей они нещадно эксплуатировали. Рабство никогда не кончалось, оно лишь меняло форму.

Для расширения производства, потому что спрос на столь дешевый товар сделал пальмовое масло королем в сферах продовольствия и косметики, уничтожались девственные тропические леса. Их вырубали и выжигали одновременно с огромным количеством разнообразных животных видов, одними из которых стали суматранские орангутанги и слоны, которые полностью вымерли к две тысячи двадцать пятому году, несмотря на усилия неправительственных организаций по их спасению. У меня до сих пор перед глазами стоит видеозапись из Хроник, где отважный орангутанг отчаянно дерется с экскаватором, который выкорчёвывает его родной дом вместе с землей. Их безжизненные мохнатые трупы с черными ожогами и детеныши-сироты, бегающие вокруг убитых родителей с глазами полными немого вопроса «За что?», заставляют меня опустить мои собственные глаза из-за стыда, которым я обязан моим предкам.

Деньги оказались важнее невинных жизней.

Земля в огне — так описывали современники индонезийский остров, когда летели над ним и видели по десять-двадцать столпов черного дыма, возносящихся к небесам. Дело в том, что пальмы произрастали на торфяниках, которые уходили на глубину порядка восемнадцати метров, и в итоге пожары, разводимые ради уничтожения лесов, никто не мог потушить. Один гектар тропических торфяников высвобождал шесть тысяч тонн углекислого газа! Но плантации насчитывали сотни тысяч гектар! Только когда черное облако вышло за пределы одной страны, достигло Сингапура и другие страны Юго-Восточной Азии, экологическую катастрофу уже невозможно было скрыть. Оказалось, что не только животные страдали от интенсивной эксплуатации земли. В Индонезии порядка сотни тысяч человек пострадали от дыма, который разъедал слизистые и кожу — им нужна была срочная госпитализация. Закрывались муниципальные учреждения, людям запрещали выходить из домов, советовали, вообще, заделать все щели. А из-за чего? Из-за того что карманы бизнесменов жаждали больше денег. Из-за того, что среднестатистический потребитель не желал просвещаться и покупал дешевые крекеры с пальмовым маслом, даже не подозревая подвоха в этой дешевизне. А может, просто не желал его замечать.

На другом полушарии те же тропические леса, но уже в Бразилии, вырубались и выжигались с не меньшей интенсивностью, потому что мясным магнатам срочно нужны были новые земли под пастбища и выращивание корма для скота. В какой-то момент скорость уничтожения девственных тропиков увеличилась до площади одного футбольного поля в секунду. Цифры, которые тяжело даже вообразить. Эти бизнесмены тоже не могли сказать своей жадности «Стоп!», и даже убивали ученых, резко выступающих с критикой против уничтожения неповторимых экологических систем Амазонии. Но и эта информация была далека от первичного потребителя, который просто заказывал бифштекс в ресторане, совершенно не утруждая себя хотя бы задуматься о том, чего стоит этот кусок жареной плоти.

Я делаю вывод, что человек до Вспышки был вообще глупым созданием, потому что так легко велся на рекламу и разрушительную пропаганду, закладывающую цели, необходимые кучке правительственных чиновников, чтобы содержать народы в узде, а не цели, полезные для самого человечества.

Правдивую, по-настоящему важную информацию надо было искать самому, но среднестатистический зритель или читатель был слишком ленив, слишком эгоистичен и слишком безразличен к тому, что происходило вне его персональной жизни.

В военном конфликте между Сирией и Турцией, как армия жнецов, орудовали торгаши органами, крадущие детей, потрошившие их и подкидывавшие их тела в горячие точки, делая из них якобы жертв бомбежек. Но разве об этом говорилось на центральных новостных каналах? Нет. Им говорили о победах над террористами, об очередном успешном ходе на доске политической игры между двумя державами. Но неужели люди не догадывались о том, что происходит в местах, где нет закона, полиции, защиты? Догадывались. Просто не хотели и не желали об этом знать. А властям только и нужно было растить равнодушное население, которое не задает лишних вопросов. Меня это не касается. Моя хата с краю. Меньше знаешь, крепче спишь.

Весь ужас войны, где творились по-настоящему чудовищные аморальные акты, сводился к цифрам: потери среди солдат и гражданского населения, количество ликвидированных боевиков, количество взорванных снарядов, в том числе запрещенных газовых, количество военных бомбардировщиков, количество дней и часов на зачистку и так далее. Количество и цифры — вот чем становились выпотрошенные дети, которые искали спасения и нашли его у торговцев органами.

Среднестатистическому зрителю или читателю не сообщали лишнюю информацию. А сам среднестатистический зритель или читатель был слишком ленив, слишком эгоистичен и слишком безразличен к трагедиям других людей, разделявших один с ним материк.

Информированность населения вообще была нежелательна, иначе бунты бы вспыхивали один за другим, а недовольные толпы невозможно контролировать, их можно только ликвидировать: расстрелять, забросать светошумовыми гранатами, обливать водометами. Гораздо проще делать людей тугоумными и откровенно отуплять их, чтобы руководить течением времени так, как удобно сильным мира. А люди охотно шли навстречу этому грамотному отуплению, потому что были слишком трусливы, чтобы взять ответственность за все, что творилось на земле, на самих себя.

Вот кем мы были до Вспышки — восемь миллиардов трусов.

Наше трусливое молчание продолжало нагревать планету, ледники продолжали таять, вирус продолжал прокладывать себе дорогу в мир людей, которые потеряли ценность собственных жизней.

Природа отомстила нам за убитых орангутангов и их осиротевших детенышей.

Буддист прав: мы прокляты.

И каждый божий день, проведенный на Желяве, я клянусь самому себе, что никогда не буду трусом! Я никогда слепо не пойду на поводу Генералитета, я никогда не закрою глаза на бесчинства, что творятся вокруг, я всегда буду кричать, вопить, трубить, бить в колокола, когда увижу несправедливость. Я начну махать кулаками, защищая слабых, защищая свой дом, защищая принципы гуманности, жертвуя собственной жизнью. Я не хочу повторения Вспышки. Я хочу вернуться домой.

Мы перешли на зимнюю униформу еще месяц назад. Полковник говорил, что когда он был совсем малолеткой, снега в этих широтах практически не было. Глобальное потепление ежегодно повышало среднюю температуру зимы, и эти изменения были заметны невооруженным глазом. Лето становилось все холоднее, зима — все водянистее. Как только вирус выкосил девяносто процентов населения, вся промышленность была уничтожена. Выбросы парниковых газов резко сократились до нулей, остановилась эвтрофикация водоемов и окисление почвы, леса возобновлялись, возвращая обмелевшим рекам украденные деятельностью человека воды. Водоемы постепенно сами очищались от отходов, что человек в них сбрасывал, популяции рыб и зверей росли. Природный баланс, смещенный бездумным интенсивным производством, медленно возвращался. Мы действительно были чумой для планеты, потому что, как только человек исчез, на Землю вернулась жизнь.

И сегодня мы наблюдаем картину обратную того, что видел маленький Триггер. Природа довольно быстро восстановилась после ущерба, и уже в начале ноября выпадает первый толстый слой снега, такой редкий здесь во времена сорокалетней давности.

Наш комплект зимней экипировки отличается от летней лишь бело-серым цветом и большим количеством белья, что мы надеваем под двадцатишестикилограммовую броню. Экипировка у нас, что надо. В исследовательском блоке есть целый баллистический отдел. Там порядка сорока человек работают над улучшением нашей огневой и оборонительной мощи, насколько это возможно.

Я знаю, что наша нынешняя экипировка разработана на основе старой экипировки под названием Фелин. Ее еще французы придумывали, как стандарт для военнослужащего двадцать первого века. Защитное обмундирование сделано из прочной водоотталкивающей и огнеупорной ткани. Я знаю, что она маскирует нас в инфракрасном цвете, но вряд ли это несет для нас пользу. Хотя мы понятия не имеем, какими зрительными способностями обладают кровососы. Мы привыкли думать, что они вычисляют нас на слух.

Пехотное оружие представлено в двух видах. Это штурмовые винтовки Фамас, а также снайперские винтовки ФР-2. Все оружие оснащено прицелами ночного и дневного видения с электрооптическими усилителями яркости изображения, а также видеокамерой.

Один из сержантов обязан нести переносную электронную платформу, которая ловит видеосигналы со всех автоматов и камер на шлемах и передает их на наши наручные планшеты. Так я могу видеть глазами своих товарищей из соседних отрядов. Платформа передает сигнал по беспроводной сети. Она — наш нервный центр, а потому сержанта, который несет ее в своем рюкзаке, мы охраняем, и тут я не могу обойтись без красочных метафор Фунчозы, «как собственные яйца». Сегодня этой привилегией наделен Рафаэлка с фатой на шлеме. Как впрочем и всегда.

Кстати о шлемах, в них встроена оптоэлектронная система обработки и отображения информации посредством дисплея, который можно установить прямо перед глазами. Я могу вывести картинку с наручного планшета на этот дисплей и в режиме боя следить за другими. На шлемы мы повязываем опознавательные ленты разных цветов: зеленые — Васаби, белые — Бодхи, синие — Тесла, черные — Бесы и желтые — Маяк.

Также у нас есть многофункциональные бинокли с лазерным дальномером и цифровым магнитным компасом. А система переговорных устройств состоит из наушников и микрофонов со встроенной функцией вибрации, благодаря ней, я могу говорить тихим шепотом, и меня все равно услышат.

Все наши электронные устройства способны держать заряд на протяжении двух дней интенсивного использования. Потом им нужна подзарядка, для этого мы носим дополнительные аккумуляторные подстанции.

Все наше обмундирование предназначено для долгих вылазок, но мы никогда не задерживались во внешнем мире дольше десяти-двенадцати часов, иначе рискуешь быть учуянным. Ветер делает свое дело и разносит сигналы нашим врагам также невидимо, как и наша электронная платформа Фелин доносит сигналы до нас.

Все наше вооружение — достояние Генеральской смекалки. Нам особо не рассказывают о том, как во времена Вспышки разворовывалось казенное военное имущество, ведь это пример далеко не солдатской доблести. Но мы точно знаем, что Генерал имел информацию о новейших разработках, и когда запахло жареным, первым отправился в секретные лаборатории, откуда вывез все то добро, что уже сорок лет нам жизни спасает.

Зная, что на базе зреет оппозиция, мне становится обидно за Генерала. Человека, без которого нас на земле уже не было бы, хотят скинуть с пьедестала, как лидера с устаревшим видением общественного порядка. Наверное, это так. Я тоже понимаю, что наше маленькое общество до асфиксии военизировано. И вроде бы без столь строгой дисциплины сегодня не выжить, но я бы хотел дать шанс исследователям и ученым, которые уже десять лет пытаются найти выход на поверхность, а Генерал никак не открывает им ворота под предлогом, что их проекты провальные. Вот только мнение у него субъективно. И к его несчастью, на базе его мнение становится все менее популярным из-за того, что его сподвижники один за другим отправляются на тот свет в силу возраста, а им на смену растет поколение, которое солнца уже не видело и которое отчаянно желает его увидеть.

Революция неизбежна. Вопрос лишь во времени и в готовности Генерала сложить свой пост. Я клянусь, что я приложу все свои усилия, чтобы Генерала не сбросили со счетов. Если вы хотите Совет из представителей всех четырех блоков, то Генерал — мой кандидат.

Зона с турелями давно позади, мы преодолеваем минное поле радиусом в два километра за следующий час. Дальше начинается лес и малоизведанная земля. Сегодня наше направление — северо-запад. Мы хотим пройти обычным маршрутом до деревни в пяти километрах от базы. За одну такую прогулку мы можем зафиксировать на картах данные с территории диаметром четыре километра вдоль тропы, используя бинокли.

В лесу мы, не торопясь, разбредаемся по своим позициям на удаление не больше двухсот метров от центра, образуя клинообразный круг. Отряд Фунчозы прокладывает путь, я со своим отрядом растягиваемся вдоль запада, Маяк — вдоль востока, а Бодхи и Бесы замыкают круг вдоль южной стороны. За четыре года службы плечом к плечу мы уже чуем друг друга затылками.

Мы словно находимся в параллельном мире. Здешние ароматы опьяняют, глаза разбегаются от пестроты деталей и теней, слух напрягается от многообразия звуков. Мой внутренний Тони ликует. Сегодня стоит хорошая погода. Минус четырнадцать градусов, легкий морозец щиплет нос, голубое утреннее небо затянулось сероватой дымкой — так всегда в начале зимы. Снег хрустит под ногами, иногда слышен хруст веток под тяжелыми ботинками, а когда шлемом задеваешь ветви деревьев, легкий снежок опадает на плечи. Свобода прекрасна. Она пахнет счастливой жизнью даже без слов.

Зимой тяжело пробираться в лесу. Ноги иной раз проваливаются в ложбинки и овраги, от долгой ходьбы начинаешь потеть под экипировкой, и легко сбиться с пути, потому что ориентиров зимой гораздо меньше, чем летом. Но на этот случай у нас есть наше чертовски добротное снаряжение с три дэ картами. Глупо потеряться в двадцатишестикилограммовой экипировке Падальщика, я бы даже сказал невозможно. Наша экипировка настолько высокотехнологична, что в ней жить можно, как улитка в ракушке.

Где-то через час неспешной прогулки по лесу в ухе раздается ожидаемая речь.

— Короче. Анекдот про Тессу. Заходит в бар ковбой.

Я переглядываюсь с моим сержантом Перуном — высоким светловолосым румыном, который шарит в радиофизике также поразительно, как я в электронике — и мы, улыбаясь, закатываем глаза. Я думаю, так сделали многие.

— Подходит к девушке и говорит: «Ох, ты ж сиротинушка-а-а-а-а!». А та ему в ответ: «А с чего это я — сирота? Вон мой папа, и моя мама». Ковбой достает пистолет и пиу-пиу-пиу — убивает ее родителей, а ей говорит: «Не спорь со взрослым дядюшкой»! Ахаха-хахаха-хаха!

Спорить не буду смех Фунчозы заражает. Я слегка хмыкнул.

— А почему анекдот про меня? — раздается в ухе.

— Ну, дык ты же у нас сирооооотушка!

— Мы тут почти все сироты, придурок ты обкуренный, — отвечает Жижа.

— Ты сам сирота, — добавляет Ляжка.

— Ой, да ладно вам! Набросились, набросились! Тесса меня бесит, и я хочу, чтобы она это знала!

— Я знаю это. Можешь лишний раз не упоминать.

— Ты меня так бесишь, что я даже спать не могу!

— Я знаю.

— А где Маргинал?

— Да ты достал уже! Здесь он!

— Откуда ты знаешь? Ты же его не видишь? Как он это все же делает? Он ведь должен идти где-то рядом с нами? Но мы не видим его сигнал на карте, значит он не подключен к Фелин?

— Маргинал. Обозначь себя, будь добр.

В ту же секунду раздается короткая очередь из приглушенных выстрелов.

— Ах ты мать твою! — взвизгнул Фунчоза.

Я уже откровенно смеюсь, представляя, как Фунчоза подпрыгнул, когда ему в ноги полетели пули.

— Ну ты и козел!

— Спасибо, Маргинал! — в голосе Тессы слышится довольство.

— Всегда готов, камрад!

— Вот же ублюдок! Откуда стреляли? Ты видел? Ты видела? Черт, да где он сидит?

— Слушай, у меня тоже мурашки по коже от этого чувака, — говорит Перун, но его едва слышат остальные, потому что Фунчозин мат занял линию.

Я понимаю обеспокоенность Перуна. Так уж мы, Падальщики, устроены. Нам необходимо обозревать каждый миллиметр местности, чтобы быть уверенными в собственной безопасности, и незнакомец в наших отрядах не соответствует нашим требованиям. Но Маргинал с нами с самого начала. Я знаю, что Триггер ввел его в отряд Маяк, когда Тесса стала командиром. Причем сам Триггер тоже понятия не имеет, кто такой Маргинал. По крайней мере, он сам так говорит.

— Может, он где-то на дереве? Тогда я серьезно обеспокоен навязчивой идеей этого привидения о своей недосягаемости!

— Фунчоза, заткнись уже! Так все мертвых разбудишь! — шикает Ляжка.

— А где мы уже? Я нихрена не понимаю по этой карте! По-моему она зависла.

— Мозги у тебя зависли.

— Мне кажется, мы заблудились!

Фунчоза всегда начинает истерить от долгих прогулок. К счастью, истерика начинается как раз у подхода к деревне. И сейчас мы подошли к тому месту, откуда открывается вид, захватывающий дух.

9 декабря 2071 года. 13:00

Ноа

Воистину здесь отдыхаешь духом.

Мы находимся в районе деревни Растовача, что в бывшей Хорватии. Здесь борьба земли с самой собой прослеживается на каждом ее кусочке, хотя до Альп еще порядка пятисот километров, но земля уже встает на дыбы: то тут, то там вырываются из ровного земляного полотна холмы и горы. Как раз на одном из холмов мы и стоим, отсюда виднеются Плитвицкие озера — заповедник времен до Вспышки, который человечество внесло в список всемирного наследия. Реки, текущие сквозь известняк, создали в этой холмистой долине каскадные озера, сотни водопадов и множество пещер. Даже сейчас процесс не останавливается, и известняк в горах каждый год рождает новые водопады. Буковые и хвойные леса покрывают всю территорию заповедника, в котором уже до Вспышки запрещалось купаться, устраивать пикники, ведь человеческая деятельность очень быстро разрушает хрупкое равновесие экосистем.

Наши датчики приходят в движение, и если присмотреться, то среди буковых стволов можно увидеть стаю волков, чьи белоснежные мохнатые тела мелькают в тенях лесов. Мы часто видим здесь целые стаи косуль, они такие прыткие и осторожные. Наша экипировка их пугает, поэтому едва учуяв запах автоматного дула, пороха, электросхем, они резво вскакивают с лугового лежбища и прыгают вглубь лесов. Генетическая память подсказывает им, что мы для них опасность похуже волков. Мне жаль, что они меня боятся. Я бы хотел войти в их круг доверия, через них я мог бы стать ближе к Матери-Природе.

Летом здесь все пестрит красками: зеленые леса, бирюзовые озера, красные и оранжевые орхидеи. Не усмотришь всех деталей, не охватишь своим примитивным взором столь величественную красоту бытия без человека. Зимой же эта местность превращается в самое настоящее царство льда и замершего времени. Леса покрываются толстым слоем снега, озера замерзают, как и водопады, чьи воды останавливаются, словно их заморозили быстро и внезапно. Время остановилось. Как и история всего человечества.

Мы по обыкновению молча разглядываем потрясающий пейзаж с высоты холма. Эта картина навсегда врезалась мне в память: на фоне бескрайних лесных пейзажей, под лучами ласкового солнца, окруженные бесконечным птичьим гомоном, с высоты холма взирают на протекающую внизу бирюзовую каскадную реку солдаты в плотной громоздкой экипировке, в шлемах с дисплеем и камерой, с тяжелыми черными винтовками на плечах, в жилете с бронепластинами, набитом гранатами и патронными магазинами, неприкосновенным запасом для чрезвычайных ситуаций, в прочных ботинках с высоким голенищем и с лицами, спрятанными за черной балаклавой, чтобы оставлять, как можно меньше открытой поверхности пахнущего тела. Футуристический вид бойца больше соответствует какой-нибудь далекой отсюда планете, где атмосфера токсична, местная флора враждебна, и каждый шаг на неизведанной земле влечет за собой непредсказуемые смертельные последствия. Но нет. Это не далекая от Земли планета. Это – Земля. Мы собственную планету сделали токсичной для нас. Об этом мы и думаем, все сорок человек в экипировке Падальщиков.

Мы скорбим.

Именно здесь сердце зажимает в тугие тиски от сожаления за то, что мы потеряли по своей глупости. Мы променяли эти божественные красоты на набивание желудка и удовлетворение алчности. Нам никогда не вернуться сюда в образе прежнего человека. Мы должны измениться. Природа дала нам выбор: если хотите вернуться назад — вам придется уничтожить демонов внутри себя, иначе не пущу. Дворец природы действительно великолепен, и я чувствую, что мы еще не готовы к возвращению. Мы по-прежнему слишком трусливы.

Словно соглашаясь с моими мыслями, Падальщики один за другим покидают площадку обзора и с лицами полными погребальной печали спускаются вниз.

Деревня находится в небольшой долине в паре километров от Плитвицких озер, рядом протекает горный родник, из которого мы и добываем питьевую воду на базе. Но вкус у них разнится. Я проверял. Система фильтрации убивает первородность воды, делает ее безвкусной, безжизненной. Поэтому первое, что я делаю — набираю свои фляги водой из родника, чтобы принести эту святость домой.

После Вспышки города полегли очень быстро. Такое средоточие людей на одном клочке земли — раздолье для вируса. Я знаю, что на города сбрасывали целые химические бомбы, которые выпускали разные виды смертоносных газов: хлор, иприт, зарин, синильная кислота. Они убивали не только мара, но и людей — меры эвакуации сильно отставали от распространения заразы, а потому в городах оставались еще миллионы людей. Удивительно, как быстро были отменены международные конвенции, запрещающие использование отравляющих веществ на людях. Но человечество готово было заплатить такую цену за спасение своих остатков. К сожалению, мы только еще больше погрязли во грехе, потому что мара обладают воистину необыкновенной скоростью регенерации тканей. Так что спустя несколько часов после того, как газы оседали и испарялись, мара восставали из мертвых во второй раз.

Так наш страх снова сделал нас убийцами самих себя.

Те люди, что решили попытать счастья далеко за пределами городов, выиграли себе шанс на жизнь. Мара долго добирались до деревень, а до столь отдаленных и изолированных, как эта, и подавно несколько лет. Но все же добирались. Мара чует наш запах, природа дает хищнику все инструменты для успешного выслеживания добычи, коей стал человек.

Самыми живучими из нас стали военные, сплотившиеся в группы. Причем далеко не образцовые военные, а дезертиры, оказавшиеся умнее и дальновиднее своих маршалов. Они проанализировали исход войны наперед и поняли, что мы терпим неизбежный крах цивилизации, а потому ринулись спасать свои семьи. Военные базы, подобно Желяве — стратегические объекты, простой люд не знает их точное месторасположение. Военные карты засекречены и доступ к ним есть только у солдат. Поэтому фактически мы все — потомки военных преступников, которых законы уничтоженной цивилизации приговаривали к тюрьме или расстрелу. Так, то, что прежним человеком называлось трусостью, превратилось в здравомыслие. Достаточно тонкая грань, не правда ли? Хватило всего лишь мелкого вириона, чтобы сместить все положительные нравственные ориентиры на то, что еще пять минут назад считалось преступлением.

Первородный грех все равно повторился, потому что мы снова создали свою маленькую цивилизацию от семени преступника. Судьба, заготовленная для нас Всевышним, всегда однообразна: рождение от греха, взлет и падение. Этот замкнутый круг будет продолжаться до тех пор, пока мы не отработаем свою карму. Порочная жизнь, полная бессмысленной жестокости и садизма, где сильный эксплуатирует слабого, где милосердие проигрывает жадности, где бескорыстие уступает эгоизму, где равнодушие становится лозунгом, а страх провозглашается властелином, явно не претендует на успешное завершение кармы. И вот мы снова на дне, и я благодарю Вселенную за то, что она подарила нам еще один шанс. Возможно, он последний. Возможно, очередной. Я не знаю, но мне хочется верить, что наконец наступил тот момент, когда мы перейдем на новый этап колеса жизни. Я был бы счастлив, если бы застал этот момент перерождения человечества.

Но мой дух противится моей надежде. Уж слишком много боли мы причинили целому миру, чтобы нас простили всего за каких-то сорок лет страданий. После всех тех зверств, что мы творили с нашей живой матерью Природой, с ее другими детьми, с самими собой, я бы мучил нас тысячи и тысячи лет.

Когда я смотрю Хроники, я ужасаюсь живодерской стороне человека, как существа, вышедшего из одного и того же природного лона, что и остальные звери, но посчитавшего себя богом, в чьих силах вершить судьбу целого мира. Мы вознесли себя к небесам, надели корону и принялись сортировать всех живых существ на нужных, любимых и расходных. Так началось наше проклятье.

Сегодня зараженные убивают наших детей, потроша их тела и перегрызая их глотки, как когда-то человек отбирал дитя у коровы и вел его на бойню в трехмесячном возрасте, чтобы насытить свой желудок. Что чувствовала священная мать всего живого, когда осознавала, что ее дитя, такое прекрасное и неповторимое — всего лишь пища для другого? Что бы почувствовали вы, если бы вашего ребенка отбирали у вас сразу после рождения, а потом вы увидели его дымящееся тельце на тарелке перед людоедом?

Наше проклятье началось, когда мы перестали видеть ценность жизни, отличной от нашей.

Во время одной из стычек с группой мара два года назад, на моих глазах один из них вгрызся в живот беременной женщины. «Святотатство против жизни! Монстр! Чудовище! Порождение ада!», — скажете вы. Он вырвал из нее ребенка и выбросил на землю, а сам впился в ее матку, где собрались тысячи кровеносных сосудов, которыми он стремился насытить свой голод. Зародыш едва успел сообразить, что ожил, как острые зубы других мара уже перемалывали его мелкие мягонькие косточки. Знаете, откуда на нас напало это проклятье? Из яичной индустрии, где едва вылупившихся птенцов, сортировали по половому признаку, и цыплят-мальчиков заживо скидывали в дробительную установку, где из них делали фарш. Заживо. Они едва успевали осознать свое появление на свет, свое чудо рождения, как бездушные руки сбрасывали их в мерзкую машину, отдавая в руки болезненной смерти.

Наше проклятье началось, когда мы перестали видеть чудо рождения жизни вокруг нас.

Мара имеют неоспоримые преимущества в силе, скорости и выносливости, и охотятся на нас, таких уязвимых и запуганных, как мы раньше загоняли животных в лесах ради азарта, ради удовольствия. Мы ведь даже не нуждались в их мясе, их шкурах, их костях. Пищи было в изобилии. Мы отрубали им головы, конечности, хвосты и вешали их на стены жилищ, как знамя нашей живодерской сущности, которая одержала верх над милосердием. Лоси, медведи, олени, гепарды, львы, носороги — этот список можно продолжать до бесконечности. Вооруженные снайперскими винтовками, оседлав вертолеты и снегоходы, раскидав капканы и силки, мы загоняли бедных животных в неравной схватке, обманывая самих себя тем, что человек всегда был охотником. Но ведь это не так. Человек был охотником во времена варварства и собирательства, когда мы не знали, что такое пахота и сеяние. Но во времена запуска ракет на Марс? Во времена конвейеров и машин? Во времена выращивания искусственного мяса в пробирках? Мы оправдывали свою жестокость традициями, которые являлись позорным пережитком прошлого. Наша кровожадность оказалась сильнее рассудка.

Наше проклятье началось, когда мы предпочли тешить свой голод садизма, отнимая жизни без надобности.

Мара — это люди, на которых природа проводит жестокие эксперименты. Процесс превращения — болезненный, существование в образе мара — бесконечная пытка. Природе нравятся наши корчащиеся от агонических болей тела. Для нее наши страдания — развлекательное зрелище. Как мы когда-то с удовольствием наблюдали за медведями в железных намордниках, разъезжающих на велосипедах по арене, за косатками с кровоточащими ранами в боках, выступающими ради еды, а отнюдь не ради забавы, как смотрели на корриду, битву петухов, львов в тесных клетках, обезьян со сломанными пальцами на цепях — этот список можно продолжать бесконечно. Я смотрел видеоролики, где в лабораторных блоках превращающиеся в демонов пациенты корчились в нестерпимых муках от меняющегося метаболизма. Человек тоже экспериментировал в лабораториях на обезьянах, крысах, собаках, кошках, свинках — этот список можно продолжать бесконечно. Животных заживо жарили, морозили, делали вскрытия, чтобы воочию лицезреть работу органов, не обращая внимание на адскую боль, что испытывали животные. Ученым был важен результат. Природе в тех карантинных блоках — тоже.

Наше проклятье началось, когда мы сделали зло мнимо необходимым во благо цивилизации.

Природа и сейчас растит нас в клетках под землей, чтобы потом выпотрошить нас руками мара, как мы когда-то заживо сдирали шкуры с енотов, лисиц, норок, кроликов. Этот список тоже можно продолжать бесконечно. Мы не давали им обезболивающее, потому что тогда увеличивалась себестоимость шубы. Мы били их током, вставляя провода в анус, потому что так шкурка не повреждалась ножом. Мы душили их в газовых камерах, как фашисты душили евреев. Мы довели убийство до автоматизма, и на костях невинных животных строили свою цивилизацию.

Мы ели мясо, не обращая внимания на ту кровавую, болезненную жизнь, полную страданий, которая стояла за каждым куском котлет, потому что нам так было удобно и привычно. Что ж, мара тоже не изменят свои пищевые привычки и продолжат иссушать нас ради того, чтобы просто насытиться. Они продолжат убивать наших детей, в которых не будут видеть ничего, кроме аппетитного бифштекса. Отныне мы не на верхушке пищевой цепи, корону с нас сдуло, мы больше не боги.

Каково вам сейчас осознавать, что для целого вида существ вы ничто, кроме еды, удобства и развлечений?

А каково вам сейчас осознавать, что всего этого можно было избежать, делай вы правильный выбор?

Наше проклятье началось, когда мы ушли технологиями далеко в будущее, но взяли с собой свою алчность. Прогресс никогда не останавливался. Люди стремились оздоровить свое наследие, избавиться от кровавого позора, выходили на митинги с требованиями прекратить эксплуатацию живых созданий, изобретали альтернативы мясной пище, шубам, развлечениям, призывали оставить Матерь-природу в покое, делая правильный этичный выбор. Но их затыкали. Чиновникам и бизнесменам было невыгодно изменять установленный миропорядок, ведь все в нем работало, как часы. Как тикающие часы на бомбе.

В итоге, человечество проиграло в битве за сострадание. В битве за рассудок. Мы получили по заслугам, колесо человеческих страданий еще долго будет вертеться за весь тот ад, что мы столь высокомерно организовали на земле. Потоп продолжается.

Эта деревня — прекрасное место, чтобы жить здесь. И я завидую тем людям, которым довелось провести в ней то маленькое время, которое отпускается нам для выполнения кармы. Но в то же время мне горестно думать о жильцах. Где они? Что с ними сталось? Их успели эвакуировать? Или же они стали одними из мара?

Деревня лежит далеко от городов. И я сомневаюсь, что их спасли. Скорее всего, они бегают по здешним лесам в поисках пищи или уже давно спят, потому что пища здесь оскудела — человек спрятался в норах.

Мара — отнюдь не мертвецы, как думают многие. Я еще ни разу не встречал гниющего мара. Они смердят, это — факт. Но то — запах засохшей крови и внутренностей людей, окаменевших на их одеждах. Мара — люди, чье астральное тело оторвалось от физического, и теперь блуждает на волнах между жизнью и смертью, пытаясь отыскать свой дом. Душа не может вернуться в тело — не пускает вирус. Но она также не может отправиться в нирвану или переродиться в новом теле, потому что старое еще не умерло.

Они застряли между мирами: неживые, немертвые. И это — божья кара. Мы, должно быть, серьезно разозлили его, раз он решил наказать нас столь жестоким способом. Он обрек нас на вечный ад: мы изгнаны из живого мира в подземелье, а души мара повисли в воздухе без надежды отыскать покой. Мне кажется, иногда во снах я слышу их душераздирающие крики, они молят о прощении, просят избавить от страданий. И мы идем на их зов. Мы убиваем их тела, чтобы души увидели долгожданный свет. Потому что каждый имеет право на перерождение, на еще один шанс попытаться стать лучше. С их убийством мы даем шанс и всему человечеству: когда умрет последний зараженный, мир переродится. На землю вернутся их выстраданные души. Они обязаны быть лучше. Потому что такое терзание души не может пройти бесследно.

Я хочу верить в это. Я хочу верить в то, что Вселенский разум сбавит гнев и простит нас. Пусть не до конца, но хотя бы достаточно для того, чтобы дать нам шанс.

Один последний шанс. О большем мы не просим.

9 декабря 2071 года. 13:20

Калеб

Мы подошли к центральной деревенской дороге, откуда в ряды выстроились небольшие дома с садами и огородами. Солнце слабо светило за белесой дымкой, снег покрывал рассыпающиеся крыши домов, деревянные заборы, а в огородах уже лег толстым слоем. Белоснежные горы, испещренные черными лесами, окружали эту долину с востока, севера и запада. В этой лощине человек не живет уже сорок лет, и скажу я вам, это место прекрасно.

Больше всех нас подобными вылазками наслаждается Буддист. Не обращая внимания на Протокол, он снимает шлем, перчатки, обувь, чтобы ступить босыми ногами на землю, потрогать ее, уткнуться лицом в кусты и реки — пропитаться этой жизнью снаружи, как можно глубже. Этим естеством. Этой натуральностью. Этим домом, в котором мы родились и по которому скучаем до истеричного воя.

Буддист — лысый филиппинец и любитель медитаций. Если Падальщики не на заданиях или не на тренировках, он в трансе. На Желяве мы всегда ходим в трико и майках, но он носит лишь трико, демонстрируя каждому жителю базы татуированное изображение сидячего Будды на всю спину, укоризненно взирающего на нас, как на детей, в которых он разочаровался. Все тело Буддиста, даже голову и лицо покрывают строки на санскрите. Не знаю, говорит ли он на мертвом языке, понимает ли смысл всего, что написано. Фунчоза говорит, что в этих письменах определенно скрывается рецепт супа или методические рекомендации из Камасутры. Буддист никогда не говорит о смысле надписей на своем теле, но мы ведь татуировки не для красоты делаем. Они — часть нас, наше внутреннее Я, обличенное в рисунки и слова, а значит веды, мантры, священные писания — вот, что должно быть на Буддисте. Сам он говорит, что прочтет нам эти письмена, когда придет время. Или, как говорит Фунчоза: когда суп будет готов.

Интересный факт, о котором знаем лишь мы с Тессой и Бриджит: буддистом Ноа стал после своей смерти. Восемь лет назад он умер во время прорыва базы — осколок гранаты раскурочил его грудину, и ему пересадили сердце. Шрам после торакотомии он спрятал за ведическими текстами на санскрите, никто даже не замечает эту полоску. Но мы знаем еще больше: сердце Буддиста ненастоящее, бионическое — как моя рука. Вращающийся титановый диск качает кровь по всему телу Буддиста, магнитная левитация предотвращает износ компонентов. Фактически он может жить вечно, если остановить старение организма. И я часто задаюсь вопросом: а есть ли у Буддиста душа, если у него нет сердца? Он призывает нас вспомнить наше милосердие, с которым мы родились, но в тоже время сам преисполнился им, когда из него вырезали человеческое сердце. Может, милосердие и человек – вещи несовместимые?

Деревня — небольшая. Здесь всего около двадцати одноэтажных домов с участками, здесь даже асфальта нет, а только обычные гравийные дорожки. О ее существовании знают лишь Падальщики и Генералитет, потому что ее находка двадцать лет назад показалась чудом. Дело в том, что в погребах деревни находятся настоящие продовольственные сокровища, потребление которых мы растягиваем уже два десятилетия. Когда Падальщики обнаружили огромное количество запасов еды в домах, они проделали поистине огромную и значимую работу по их сохранению, задействовали солдат, ученых и даже самого Генерала, словно боролись за сохранение восьмого чуда света. Ну или первого чуда постапокалиптического света.

Целая группа мозгов работала каждый день ради того, чтобы сохранить еду со вкусом! Наши протеиновые батончики безвкусные пресные сухие, предназначены в качестве обычного топлива для организма. Вы не спрашиваете у машины, какое топливо сегодня она желает переработать, а просто забрасываете ее дровами или дизелем. Вот и мы стали аналогичными машинами спустя сорок лет после конца света, совершенно забыв о том, что жизнь до Вспышки имела краски, вкусы, запахи, и в этой деревне мы все кинулись в отчаянные попытки продлить эти крохи, это остаточное послевкусие, эхо ароматов, блеклые цвета прошлого.

Сначала Падальщики снесли все долгохранимые продукты, типа консервов, маринадов, круп в несколько близлежащих погребов. Потом привезли ученым на базу собранные с деревенских холодильников компрессоры, откуда они изъяли хладагенты, где это было возможно, и собрали новые холодильные установки. Два месяца потребовалось на то, чтобы Падальщики с совместными усилиями инженеров собрали эти установки уже на месте, замкнув погреба в единую сеть и подключив их к солнечным панелям, позаимствованным с базы. Они все заморозили. Потому что это был единственный способ спасти яркое наследие прошлого на как можно более долгий срок. Вот, даже нам досталось это наследие не только времен Хроник, но и самих Падальщиков, которые посвящают новых членов отрядов в семейную тайну вот уже двадцать лет.

Мы не теряем времени и сорок бойцов собираются у входа в деревню, чтобы отправиться на поиски того, ради чего мы действительно прибыли сюда.

— Итак, я на разметке территории, — у меня всегда лучше остальных получается выстраивать выгодные позиции бойцов для отражающих тактик, если вдруг мы столкнемся с врагом. — У кого список Федора?

В толпе бойцов началось шевеление, желтые измятые кусочки бумаги передали Тессе. Она больше всех разбиралась в этих терминах и каракулях.

— Отлично. У нас есть, — я сверился с часами, — полтора часа на разгильдяйство, не тратим время и начинаем вынужденный грабеж!

Тесса тут же начинает зачитывать список.

— Так, кто возьмется за семена?

— Мы пойдем! Мы там уже все знаем, — тут же откликается Перун.

Тесса отдает им один листок. Группа солдат немедленно направляется к нужному дому.

— Маринады!

— Чего?

— То, что в уксусных банках.

— Уксус Жиже!

Листок вручен Бриджит.

Тесса продолжает раздавать списки с разными предметами роскоши, типа кусков мыла, текстиля. Солдаты разбредаются по разным домам, Тесса наконец заканчивает.

— Ну и осталась выпивка, Полковник просил…

— О, бухлишко, это я!

Фунчоза вырывается вперед, таща за собой своего сержанта-подружку.

Хай Лин. Или по версии Фунчозы — «Вьетнамская звездочка», или кратко Вьетнам. Я бы на ее месте обиделся на столь расистскую кличку, потому что она — китаянка. Но, похоже, она воспринимала безмозглость Фунчозы на подсознательном уровне, потому что ее отец — тоже сумасшедший с бредом в голове, и если бы он не был таким мозговитым по части компьютерных систем, его бы уже давно пустили в расход. На базе каждый должен вносить вклад в развитие общества.

Фунчоза уводит свою подружку в один из центральных домов, а я все не могу оторвать взгляд от ее головы. Она сняла шлем, и ее татуировка предстала во всей красе. Хай Лин сбривает все волосы, кроме островка на макушке, диаметром пять сантиметров, и оттуда торчит косичка длинною сантиметров пятнадцать, прямо как антенна, увешанная цветными резинками. А на задней части головы набиты два женских глаза. Они настолько натуралистичны, что кажется, будто у нее действительно есть глаза на затылке. Эти глаза, как объясняла сама Хай Лин, принадлежат Горгоне. И в самом деле, от глаз вниз вьется пятнистое тело питона или удава. Змеиное тело проходит вдоль всей спины и заканчивается где-то в штанах. А может и не заканчивается. Не знаю, насколько Хай Лин фанатка перфекционизма, но кончик змеиного хвоста у нее вьется вокруг пупка, а это значит… что промежность у нее тоже, скорее всего, змеиная. Горгона имеет кучу змей на голове, а потому из змеиного тела в районе шеи десятки маленьких змей расползаются по плечам и рукам. В общем, страшное зрелище.

Когда солдаты разбредаются по домам, мы с Антенной начинаем выстраивать бойцов по периметру деревни. Мне нравится работать с Антенной, он один из немногих из нас может похвастать соображалкой и рассудительностью. Этот двухметровый афроамериканец, который может посоперничать с Рафаэлкой на ринге, на самом деле выглядел угрожающе, и оттого слово его весомо. На него многие равнялись. В его отряде служат ребята, которые больше других соображают в радиоэлектронике. И как то во время одной из миссий, он должен был установить радиопередатчик на трансформаторной вышке. Но на этой рухляди несущие балки проржавели насквозь, она начала заваливаться, пока Антенна делал свою работу. Лопнувшие провода достали его и выдали в него разряд в несколько сотен киловатт. Никто не знает, каким образом он выжил. Буддист зовет его Избранным, мол, с того света вернулся (посмотрел бы на себя в зеркало!). Но с тех пор Антенна действительно стал каким-то чудом нашей базы. В рациях всегда слышны помехи, если он поблизости. А если дотронуться до него клещами амперметра, на шкале выдает десятку. Врачи не смогли дать ответ на вопрос, почему Антенна вдруг приобрел заряд, а автор комикса немедленно сделал из него супергероя, типа Доктора Манхэттена в римской робе и в шлеме, на котором махают маленькие крылья. Он летает по воздуху и швыряется молниями в Яйцеголового. Антенне — единственному нет нужды наносить татуировки на тело. Разряд навсегда подарил ему красноречивые шрамы от макушки до пояса — их называют фигурами Лихтенберга. И эти белесые линии, напоминающие разряды молнии в небе, так ярко выделяются на его черном теле. Они у него даже на лице есть.

Мы разметили территорию между солдатами и стали блюсти окрестности, пока наши товарищи вычищали погреба.

Зараженные — не единственная наша проблема. Так же существует угроза от мародеров и разбойников, хотя мы встречаем их гораздо реже, чем зараженных. Мы осведомлены, что в этом районе обитают люди. Скорее всего, они прячутся по бункерам и подвалам и так же, как и мы, изредка выходят наружу, чтобы пополнить съестные запасы. Мы частенько находим их следы. Летом — это голые плодовые кусты и остатки от ягодных полян. Зимой в ясную погоду можно даже увидеть следы ног, если снег долгое время не выпадает.

Раньше мы находили даже места, где они сходились во схватках с зараженными. Тогда все залито кровью на десятки метров вокруг. В таких местах мы всегда находили трупы оленей, лисиц, белок. Триггер прав, сегодня вся наша история написана кровью, полученной из печального опыта.

Мы не сразу поняли, что зараженные умеют выслеживать людей. Нам всегда они казались бездумными машинами убийств. Может, Тесса права. Может, мы их недооцениваем? Потому что они действительно способны выстраивать условные рефлексы и проводить аналогии для поиска пропитания. А условный рефлекс подсказывал им, что рядом с убитым животным всегда окажется человек. Потому что мы не хищники. Мы не набрасываемся на добычу сразу же, как поймаем. Мы ее либо несем домой, а она в это время продолжает истекать кровью, либо поступаем еще глупее и разводим костер. Так, убив животное, люди сами себя обозначали для зараженных локаторов. Хоть они и питаются нашей кровью, но они умеют вычленять и другие запахи и идти по следу. Ровно так же, как и мы замечаем следы других людей в лесу. В итоге, как вы уже понимаете, зараженные настигали горе-охотников и последние всегда проигрывали. Всегда.

Хуже всего находить до сих пор действующие капканы. Либо они оставлены здесь и давно забыты, либо еще существуют идиоты, которые хотят таким образом накормить себя. Зараженные придут на запах крови, умирающего животного и будут ждать столько, сколько придется. Может, даже впадут в спячку рядом с этим местом, и проснутся, как только этот самый идиот придет пожинать плоды своей глупости.

В общем, зараженные являются своеобразными санитарами леса, уничтожая людей и сохраняя жизни животным. Оттого я часто задумываюсь над смыслом вируса, который создала природа. Может, так она и вылечила планету от заразы, которой губила ее? От человечества. Сегодня леса вновь наполнены живностью, трава пробивается сквозь забетонированные площадки, чистота водоемов восстанавливается, благодаря расплодившимся ракообразным и прочей фауне. А зараженные вирусом организмы продолжают сдерживать распространение заразы, заперев ее в клетки. Мы все словно являемся жильцами огромной лаборатории. Два борющихся друг с другом вируса: человек и зомби.

Да, дружба с Тессой сильно влияет на меня. Даже пытаясь отбросить какие-то ее домыслы, я все равно к ним прислушиваюсь, и я все задаюсь вопросом, почему. Потому что я хочу поверить в то, что это не конец и мы до сих пор не разгадали тайны вируса? Или потому что мне важно быть рядом с Тессой и видеть в ее глазах нужду во мне? Хотя бы как в союзнике…

Бриджит

9 декабря 2071 года. 13:30

Мы с Тессой изучаем погреб одного из домов. Он не большой, всего около девяти квадратных метров. Но здесь около сотни разнообразных банок, которые все еще ждут наших голодных рук. Я постоянно здесь торчу. Я же Жижа. На мне уксус.

Последний раз мы были здесь месяц назад, тогда и отключили холодильные установки для экономии хладагентов, поскольку в ближайшие четыре месяцев температура здесь будет значительно ниже нуля. Горе-Федор сказал, что заморозкой Падальщики убили весь смысл маринадов и консервированных овощей, но в условиях когда время поджимает тебя придумать гениальный выход, а мозги у тебя — как у меня в виде гранаты, то редко задумываешься о том, сколько теряешь в погоне сохранить хотя бы крошку. В итоге, после разморозки овощи разваливаются, но мы этого не замечаем, потому что нам не с чем сравнивать. Разве что с кулинарными видеороликами Горе-Федора, от которых только он и фанатеет, а мы в это время балдеем от вкусноты уксуса с непонятной плавающей в нем херней.

Я рада, что с последнего раза здесь ничего не изменилось. Это говорит о том, что мы до сих пор единственные, кто знают об этой деревне. С другой стороны, мы можем оказаться единственными живыми людьми в округе, а от этой мысли становится как-то одиноко. Как Робинзону Крузо на необитаемом острове.

Мне нравится этот дом. Если бы мы жили в нормальном мире, я бы выбрала именно такой дом, чтобы обосноваться. Кухня с большим окном, выходящим на дорогу, чтобы можно было видеть, кто стучится в ворота. Если бы Фунчоза жил по соседству и ходил к нам за солью, я бы каждый раз пряталась за кухонными шкафами и ждала, пока он уйдет. Кухня соединена с гостиной, так я могла бы готовить какой-нибудь пирог с теми непонятными ягодами и фруктами, названия которых я не запоминаю, Калеб смотрел бы футбол по телевизору, и мы могли бы все это время продолжать общаться на разные темы. Например, сосед купил новый автомобиль, в выходные планируется ярмарка, а дети Фунчозы снова застряли в канализационном люке. По вечерам к нам на ужин приходила бы Тесса, и мы, попивая вино, весело обсуждали бы ее нового бойфренда, который оказался таким козлом, потому что пригласил ее на романтический круиз на пароходе, вместо уикенда скалолазания. А Фунчоза снова бы стучал в ворота и просил соль, но мы бы делали вид, что не замечаем его.

Я частенько фантазирую о жизни, которая могла бы у нас быть. Уж не знаю, почему в фантазиях всегда присутствует Фунчоза в той или иной форме. Этот придурок знает, как залезть в задницу без мыла и надолго там остаться.

— Так, ну давай читай, чего он там написал, — говорит Тесса, прервав мои глупые размышления.

— Значит, так. Маринованные помидоры, — отвечаю я, потирая леденеющие о холода руки.

Я помню, как выглядят помидоры. Я видела их всего однажды летом на грозди, росли прямо в одном из садов. Полковник сказал, что это совсем не те помидоры, которые он ел в детстве, а дикие. Но по вкусу были очень похожи.

— Как они должны выглядеть? — спросила я.

— Как красные шары с лопнувшей кожицей.

— Вот эти?

Я указала на трехлитровую банку на нижней полке, в которой в лед вмерзли красные клубни.

— Нет, это — компот из яблок. О, кстати, тоже возьми! Он невероятно вкусный!

— Я пила его?

— Нет, вы все в тот вечер потеряли сознание от пятидесятилетнего сидра.

Ох, да. Помню тот вечер. Наутро я проснулась с таким жестким похмельем, словно по мне грузовик проехался. Причем туда-сюда пару раз. Я не помню, как я получила огромную синюю шишку на лбу, но сдается мне, меня вырубило по пути в казарму. И я не знаю, кто донес меня до койки, потому что Калеб тоже валялся где-то под столами. Надеюсь, это была Тесс.

— Конечно, это была я! Кто еще бы стал тащить твою толстую задницу через весь блок?

Я удивленно взглянула на Тессу. Неужели ее интуиция переросла в мыслечтение?!

— Ой, да перестань! Ты всегда трешь свой лоб, когда вспоминаешь тот вечер, и твой вопрос в глазах читается, — объяснила она.

— Ты могла бы давно уже признаться в этом! — я рефлекторно одергиваю руку ото лба.

— Вообще-то ты даже пришла в себя, пока я волочила тебя по полу.

— Да? И что я сказала?

— Ничего. Ты просто блеванула на себя.

— Фу? Прямо на себя?!

— Ага, а так как ты лежала на спине, то часть из того, что ты отрыгнула, ты проглотила обратно.

— О боже!

— Кстати, кажется именно после того вечера тебя в комиксе зеленой жижой нарисовали.

— Так меня еще и видели?!

Тесса смеется. Этой дряни смешно! А я на утро проснулась, покрытая непонятной склизкой массой настолько вонючей, что я блеванула еще раз. В общем, сидр у меня теперь ассоциируется с беспрестанной блевотой.

От вина такого похмелья совершенно точно не случается.

Особенно после того дорогого вина, что мы бы пили тут втроем, закусывая моим ягодным пирогом в параллельной жизни, где Фунчоза стоит под дверью и ждет соль.

9 декабря 2071 года. 13:50

Хай Лин

Я нашла батончики на прежнем месте — в полу кухни под доской. Я специально их туда запрятала, чтобы вытаскивать по несколько штук за визит. Это — батончики с надписью «мюсли». Федор сказал, что это какая-то смесь зерновых с медом и орехами. Я до сих пор не попробовала ни один из них, потому что больше их нигде нет, а я храню их для отца. Он говорит, что они похожи на те батончики, которыми его кормили пришельцы, и когда он их ест, он счастлив настолько, что слезы проступают на его узких глазах.

Мой отец — сумасшедший. Так говорят на базе.

Они зовут его тронутым, потому что он постоянно говорит о том, что прилетел с неба, что он долго жил с пришельцами, что его доставили сюда на падающей звезде. Над ним, разумеется, смеются. Раньше мне было стыдно. Но с годами я озверела. Нынешняя жизнь закаляет не по-детски.

Мой отец часто зовет меня Бай-Хуа в честь девушки из маньчжурской легенды. Она с детства больше увлекалась мечами да драками, нежели куклами и плетением, а потому отец отправил ее на службу солдатом. Бай-Хуа была славным воином и вскоре стала главой целой китайской армии, которая защищала свой родной город в образе духа даже после смерти.

Интересно, что отец ничего из своей жизни вспомнить не может, но вот имя из легенды запомнил. Ее мне мама рассказывала, когда я была еще совсем маленькой. От мамы у меня всего пара воспоминаний осталась.

Нет ничего важнее семьи в жизни. Тем более в эпоху выживания, когда мы все одинокие сироты. Судьба отбирает у нас родителей, братьев-сестер, детей… Безжалостно так отбирает, неожиданно, ты и опомниться не успеешь, как рядом стоящая мама уже лежит на больничной койке, отхаркиваясь кровью и легкими, пока пневмония от подземной сырой жизни убивает ее на твоих глазах. Эти картины сильно бьют по детской психике. Да даже по взрослой хлещут не менее болезненно. Приходится драться с целым миром, с самой судьбой, чтобы отвоевать жизнь своих родственников. Довольно подлый расклад, вам так не кажется? Драться с судьбой, которая знает твои шаги наперед, а ты ее даже не видишь.

Сегодня приходится всегда быть начеку, реагировать на любое движение ветра, слышать запахи задолго до появления источника, иметь глаза на затылке, прям как дух Бай-Хуа, которая блюдет покой своих потомков день и ночь, пользуясь глазами тысяч жителей города. Вот, что значит моя татуировка — стремление быть идеальным наблюдателем, готовым в любую секунду выставить щит перед очередным ударом судьбы. Больше я ей просто так не дамся, придется этой суке хорошенько поработать челюстями, прежде чем перемолоть мне кости.

Вот я и набиваю морды тем, кто смеется над моим отцом за моей спиной. Мой отец — моя гордость! Я обязана уважать его, каким бы он ни был. И я убью любого за него!

Я родилась на Желяве, маму я помню смутно. Она умерла, когда мне было четыре. Я тогда вообще ничего не понимала, а сейчас меня невообразимо мучает любопытство разузнать о моих предках побольше. Отец из-за своего безумия мало, что может рассказать. У него только пришельцы на уме. Когда я спрашиваю, как он познакомился с мамой, он отвечает, что пришельцы заставляли его есть человеческие пальцы. Когда я спрашиваю, как он стал гением в компьютерных технологиях, он отвечает, что пришельцы подожгли его звезду и он упал. До сих пор я не нашла хоть кого-нибудь на базе, кто мог бы мне рассказать хотя бы крупицу о жизни моих родителей: как они оказались на базе, где их нашли, как их так далеко закинуло от Китая, есть ли там еще мои родственники.

Ничего.

Только бред про звезду с пришельцами. Как будто в нашем мире безумия не хватает.

Мой отец — прирожденный инженер. При всем своем сумасшествии он с компьютерными системами на ты. Его, конечно, не могут сделать одним из бригадиров в группе компьютерщиков, он не сможет раздавать вменяемые приказы, он наверняка даже не поймет, что его повысили. Поэтому он остается главным специалистом, чьи незаурядные инженерные способности помогли нам восстановить дата-центры восемь лет назад. Никто не знал, с чего начать и как приступить к работе со сгоревшими блоками. Мой отец даже слова не сказал, а просто начал делать. Снял один системный блок, загрузил его в программу и начал набирать непонятные команды. Через час системный блок был восстановлен на все возможные шестьдесят три процента. С тех пор он стал знаменитым. Как и его умалишенность, к сожалению.

Я знаю, что он невероятно храбрый! Я и в Падальщики пошла, потому что хочу быть такой же бесстрашной, как он, хочу, чтобы он гордился мной. Пусть он и не способен сказать мне, что-либо, кроме рассказов о пришельцах, охотящихся за ним в звездных коридорах, я верю, что он видит во мне достойное продолжение себя.

Восемь лет назад, когда зараженные прорвались на базу, отец чуть ли не единственный собирал по базе ревущих детей, затерявшихся в коридорах, потому что взрослым было не до них, им надо было спасать свои собственные задницы. Мы бегали по базе, хватали детей в охапки и запирали их по разным отсекам. Я даже не помню, скольких мы спасли. Так мы нашли Фунчозу. Я видела, как зараженные загрызли его мать. Мой папа быстрее меня смекнул, что к чему, и подбежал к Фунчозе. Он обнял его так крепко, чтобы пацан не успел опомниться от шока после столь кровавой сцены, когда его мать загрызали заживо, поднял с пола и потащил в отсек в ста метрах от жуткой резни. Мы бежали так быстро, что я думала, у меня сердце остановится. Конечно, рядом были другие отсеки с железными дверями, но трусливые люди нас не пускали. Мы и не тратили время на попытки достучаться до них. Это было бесполезно. Они продемонстрировали свои способности к милосердию всего секунду назад, когда закрыли дверь перед кричащими в страхе женщиной с мальцом.

Умалишенный отец спас меня и Фунчозу. Тогда я поняла, что его безумие — всего лишь скорлупа, скрывающая красивый вкусный полезный грецкий орех. Скорлупа, которую можно разбить кровавым молотком.

— Короче! Я в сокровищнице! — закричал Фунчоза из погреба.

Фунчоза тоже психической стабильностью не хвастает, но его придурошность проигрывает его отваге наперед. Не знаю, как и почему, но я люблю этого конченного дебила. Наверное, потому что вижу в нем все тот же орех под скорлупой.

— Фунчоза выбирай, что-нибудь послабее. Три попойки подряд я не выдержу, — отвечаю я, судорожно заталкивая батончики в рюкзак, пока он не увидел. Не то заставит делиться. А я еще раз повторю: я батончики храню для отца! И убью любого, кто на них покусится!

— Если бы я еще умел их различать! — жаловался Фунчоза откуда-то из подпола.

Спрятав мюсли, я начала перебирать содержимое шкафов, но здесь мы уже давно все вычистили. В этом доме ценным остался лишь погреб с напитками. Думаю, остальные дома постигла такая же участь. Здесь больше нечего ловить, скоро придется искать новую деревню для грабежа. Ой как не хочется! Ведь придется лезть в новые земли, где мы как кроты на пальмах: каждый шаг, каждое прикосновение приходится делать наощупь.

— Мо-мо-моро-ди-ди-дина. Блин да тут этикетки уже совсем выцвели, я не знаю, что это за хрень!

В погребе связь не ловит, а потому я транслирую сообщение Фунчозы остальным ребятам в соседних домах.

— Эй, кто-нибудь знает, что может означать «мородина»?

— Чего?

— Мородина.

— Уродина? Тесса что ли?

— Ну и козел же ты, Легавый! Не ожидала от тебя!

— Прости, Тесс! Сорвалось. Я думал, Вьетнам не может расшифровать сообщение Фунчозы.

— Мородина! — повторяю я голосам в наушнике.

Некоторые время они молчали. Потом Тесса ответила:

— Посмотри, есть ли там дата. Скорее всего, это настойка на смородине.

— Сейчас спрошу.

Хоть Фунчоза люто ненавидит Стерву, но она самая начитанная из всех нас. Приходится мириться с этим фактом и высмеивать ее физические уродства. Хотя бы.

— Эй, Фунчоза, там есть дата? Что это?

Я рассмеялась. Голова Фунчозы высунулась из погреба, а на ней была надета воронка с гибким шлангом, который он держал в руке. Изгиб его бровей недвусмысленный.

— Смотри-ка, что я нашел, — он водил шлангом в воздухе.

— И что это?

Я сложила руки на груди, зная наперед, что он предложит. Странным образом наши сексуальные фантазии всегда работали в одном ключе.

— Этот девайс предназначен для розлива браги по бутылкам с узким горлышком, — ответил он с играющими бровями.

Я жду предложения, потому что люблю когда он говорит непристойности вслух. Я нахожу его секс-эксперименты интригующими. В прошлый раз он разобрал одну из мини-видеокамер и прицепил к члену линзу, чтобы записать на видео, что у меня там внутри. Получилось забавно. Никогда я еще не видела свою девочку, она розоватая и должно быть действительно приятная наощупь. Самый сочный и самый розовый скриншот с того видео он поставил себе на заставку планшета. Теперь когда его планшет впадает в спящий режим, там сверкает моя… внутренность. А в день его рождения я позаимствовала у Федора кулинарные щипцы и толстую свечу… В общем, не буду я описывать, как я осквернила кулинарный прибор, но «торт» с зажженной свечой у меня между ног Фунчоза оценил.

— Я хочу вставить в тебя этот шланг, залить туда вино, а потом всосаться в твою Гедзу и испить ее до дна! — процедил он сквозь зубы, изнемогая от желания.

Я живо представляю себе эту картину, и она возбуждает меня так, что я уже теку. Совершенно точно не только отвага привлекает меня в этом балбесе.

— Определенно берем домой! — выдыхаю я с предвкушением.

Улыбка Фунчозы по-дьявольски пошлая.

— Фу, извращенцы! Мы же все это слышим!

— Черт, у меня слюни потекли, как будто меня сейчас стошнит.

— Не знаю, как вы ребята, а меня это тоже возбудило.

— О господи! Еще один извращенец!

— Ну, простите! То, как он это сказал…

Голоса перебивают друг друга в наушнике, но я уже ничего не слышу. Моя Гедза требует длинной толстой жесткой хаси! Я спускаюсь в погреб, где Фунчоза уже ждет меня со своей цветущей луковичкой Бульбазавра.

9 декабря 2071 года. 14:10

Ольга

Мы с Лехой Легавым уже собрали мешки с содой, сушенными специями, брикеты дрожжей. Уже и не знаю, что еще тут можно наскребать. Кажется, эти сусеки опустели конкретно.

Леху я знаю давно. Нас вместе доставили сюда из Польши с родителями. Но в отличие от меня, он не сирота. Его мать живет на базе и занимается обучением малышни — учит их читать-писать-слюни не пускать. Именно от нее, можно сказать, из первых уст, я знаю, что база стоит на пороге кризиса деторождения. Еще пару лет, и мы начнем вымирать быстрее, чем рождаться. Нескончаемая жизнь под землей прореживает наши ряды, выметает самых слабых, оставляя тех, чей генофонд приспособит человечество к пещерам.

Не хочу становиться подземным жителем. В фильмах ужасов времен Хроник подземные люди-мутанты всегда страшные и не в себе. Жрут друг друга и вообще больше на копрофагов похожи.

Я осиротела уже давно. Папа умер от рака легких, еще когда мне было двенадцать. Иногда мне кажется, что в командиры не берут тех, у кого живы родители. Словно есть какой-то невидимый пункт «сиротство» в разделе требований в должностной инструкции командира. Все, что осталось от папы, это входные ворота Желявы и глубокая печаль в душе. Когда мы покидаем территорию базы на время миссии, ребята стучат по бетонным стенам на удачу. Я же трогаю ворота, прося папу следить за мной на вражеских землях. Я никогда не чувствовала его присутствие, даже снов с ним не вижу, но мысль о том, что он стоит позади меня, дает мне сил держаться дальше, продолжать борьбу. Выживать.

Леха для меня, как старший брат, мы с ним даже внешне похожи. Оба светлые, и стрижки короткие. Вот только он ростом под два метра, а я ему едва до плеч достаю. Сорвавшийся трос с контейнера на складе полоснул его по лицу три года назад, и теперь вдоль левой стороны лица тянется длинный шрам, разделив бровь надвое. С ним он стал еще более брутальным.

Его мать относится ко мне как к своей дочери, она всегда радуется, когда я навещаю их групповые жилые отсеки. Когда Легавый закончил общую военную подготовку и стал новобранцем Падальщиков, ему дали место в казарме, а маму выселили из отдельной комнаты, потому что они предназначены только для семей. Теперь Тамара живет в общем спальном блоке на двадцать человек. Это еще комфорт. Есть блоки на шестьдесят персон, в основном он для инженеров. Я благодарна Тамаре за ее чуткость и внимание, удивительным образом она умудряется достать для меня откуда-то засахаренные сухари, приговаривая что в России всегда было принято почивать гостей только самым лучшим из хозяйства. Хотя я Падальщик, я сама могу ей таких вкусностей нанести, что она взлетит к небесам. Но я сижу с ней на железной двухъярусной койке и грызу этот маленький сухарь, и поражаюсь тому, насколько он до слез вкусный!

На базе люди эгоистичны и злы. Это неудивительно, в условиях вечной борьбы за выживание каждый сам за себя. Пример Тамары и Лехи убеждает меня лишний раз в широте русской души. Как бы я ни пыталась объяснить этот термин своим инакоязычным друзьям, не могу подобрать эквивалент для перевода. Душу мы понимаем по-разному. Приходится целые монологи на десять минут разводить, чтобы объяснить, что такое русская душа. Хотя, может, мои суждения расистски и все зависит от самого человека, а не от принадлежности к народу. Не знаю я. Да и вряд ли кто-нибудь даст четкое понимание, откуда берется милосердие.

Тамара с сыном приняли меня в свою семью сразу после смерти отца, а это доказывает, что мое командирство тут ни при чем. Лехе я благодарна до конца жизни, потому что в Падальщики меня именно он приволок, когда я была слишком разбита смертью папы, чтобы на ежегодном Распределении сделать выбор в пользу одного из четырех блоков.

Легавый выходит из-за угла, застегивая ширинку:

— Все хорошо. В раковину поссал, — говорит он.

— Я рада за тебя, — отвечаю я его излишней прямоте.

— Напомни, что там Федор хотел приготовить сегодня? — спросил Легавый.

— Что-то под загадочным названием «пицца».

— Это вкусно?

— Я так поняла, это что-то типа куска сухого теста, на который кидаешь все съедобное, что найдешь в холодильнике.

— Вот это подойдет?

Я беру из его рук коробку с надписью «Кисель плодово-ягодный». Я впервые читаю эти слова. Я не понимаю, что они значат.

— Черт его знает, но тут изображен какой-то красный плод. Наверное, что-то с помидорами? Берем!

Легавый складывает все в рюкзак. Мне кажется, что кроме помидора мы других овощей и фруктов не знаем. Просто помидор — смешное слово, запоминается легко. По-ми-дор. А к чему запоминать названия того, чем мы едва ли пользуемся? Я залезла в следующий ящик, там тоже было пусто. Кажется, и этот дом мы уже хорошенько вычистили. А потом мне на глаза попался какой-то бесформенный мешок, покрытый пылью настолько, что эта куча казалась сдохшей кучей мышей. Я не побрезговала поковыряться в пыли, я же Падальщик. Ковыряться во всем дохлом — наша суть. Мешок содержал в себе явно что-то увесистое, я стряхнула его и это оказался герметичный зип-пакет с банкой внутри. Я вытащила ее оттуда, стряхнула грязь и прочитала вслух.

— «Вешенки»… Не может быть!

Мой возглас такой громкий и внезапный, что Легавый схватился за рукоятку автомата.

— Ляха, твою мать!

— Прости! Но это — вешенки!

— Что?

— Вешенки! Грибы такие!

— А, ну ладно.

— Да ты не понимаешь!

Я буквально махаю рукой на Легавого и загребаю банку в сумку. Вот это свезло! Бывшие жильцы засушили порцию грибов и засунули в герметичный контейнер, в котором грибочки сохранились практически в том же виде, в каком их засыпали в банку!

— Когда мы жили на базе в Польше, мы часто по грибы ходили!

— Помню.

Наша база располагалась в лесу, и осенью грибы росли прямо возле базы. Даже далеко вглубь не надо было ходить.

— А потом папа готовил картошечку с вешенками! Помнишь? М-м-м! Вкуснотища такая невообразимая!

— Помню жареную картошку с грибами. Ничего так.

— Эх, Леха-Леха!

Я вздохнула. Легавому чужды сентиментальные воспоминания о приятных событиях. Ему та картошка просто пищей служила, съел и не запомнил, пошел дальше работать. Он меня на три года старше, и его с детства привлекали к мужским работам. А я ждала тарелку с золотой маслянистой картошечкой и черными вешенками, как праздник! А с укропчиком или зеленым луком так это наичистейшим блаженством было! Прямо наркотик какой-то! Какая досада, что сейчас зима. Со свежей зеленью картошка с вешенками была бы восхитительной! Эх, надо бы у Федора поспрашивать, может, завалялись пара клубней где-нибудь в его коморках.

Папу считали профессионалом готовки жареной картошки. Никто не мог приготовить ее также вкусно, как папа. Помню, папа чистил здоровенные клубни, а я мыла малюсенькие грибочки, я все время выпрашивала его секрет, тайно надеясь отобрать у него титул Мастера Жареной Картошки.

— С любовью надо готовить, Лелик. С положительными эмоциями, с добрыми мыслями и ласковым словом, — объяснял папа, а потом тонул где-то в далеких воспоминаниях, неосознанно улыбаясь.

Дура я была. Не о том спрашивала. Надо было интересоваться его жизнью, его мыслями, его воспоминаниями, которые вызывали ту искреннюю улыбку. Может, он думал о маме, о бабушке, о друзьях и моментах из беззаботного детства. Я видела синюю татуировку у него на предплечье — роза ветров. Видимо, он служил в морском флоте. Когда успел? До поступления в университет или после? Я даже этого не знаю наверняка! А время упущено, шанс ускользнул. Его уже не спросишь.

Мне вдруг стало так грустно, что даже ком встал в горле. Я быстро его проглотила. Я — командир. И права на сентиментальности не имею. Но печаль уже было не остановить. Перед глазами так и сидел седовласый папа с очками на носу, которые после смерти были отданы другим нуждающимся, как и все его имущество — порядок базы. А на столе перед ним дымилась картошка с вешенками в железной тарелке, и он радостно звал меня покушать.

Я зажмурилась, прогоняя слезы. Здесь на базе мне хорошо, я уже привыкла и обжилась. Но я скучаю по первому дому, хотя никогда не была там, ведь в Польше родилась. Но почему-то где-то глубоко внутри я чувствую эту необъяснимую связь, которая стучит сильнее и громче, как сердце на бегу, когда я рассматриваю папин альбом с фотографиями и вырезками из русских газет о начале Вспышки, о массовой эвакуации, о бомбардировке Москвы…. Но еще ярче эта связь разгорается, словно костер на ветру, когда я смотрю папины рисунки. Он рисовал их десятками. Это — пейзажи его детства, его родной деревни, его воспоминаний. Не в этой жизни, так после смерти я обязательно их навещу. Думаю, там я с папой и встречусь.

Я не стала вдаваться в глубокую философию и сделала вполне говорящую татуировку в честь моей страны — это цветной поющий хор матрешек, играющих на балалайках. Они так смешно открыли рты и зажмурили глаза, пища свои народные песни. И хотя я понимаю, что я скучаю не столько по русской базе, которую папа рисовал и даже подписал на рисунках координаты, сколько по тем временам, что я провела с отцом. Меня тянет обратно — на его родину. На землю, на которой он жил в моем нынешнем возрасте, будто я могу найти его там.

Пусть я стала важной частью жизни на Объекте 505, это не мой дом.

Ведь дом там, где сердце.

Кажется, Легавый что-то спросил. Но я не расслышала, погрузившись в глубокие воспоминания и бесполезные попытки унять слезы. Наверное, я долго просидела за рюкзаком, пытаясь побороть наплыв печали, потому что когда я пришла в себя, Легавый уже стоял за моей спиной. Я услышала щелчок — он отключил мое переговорное устройство.

Я взглянула на него. Он демонстративно отключил свой микрофон. А потом присел рядом и положил руку мне на плечо.

— Все нормально, Оль. Поплачь. Никто не узнает, — сказал он по-русски.

И я разревелась, как самая настоящая девчонка.

9 декабря 2071 года. 15:00

Калеб

Уже начинает смеркаться. Я сверяю часы на планшете с положением солнца на небосводе. Нам нельзя задерживаться дотемна, зараженные имеют преимущество ночью. Но вот первые солдаты появились на дороге. Вдоволь разворошив кладовые и заполнив рюкзаки диковинными съестными припасами, солдаты начали подтягиваться к точке сбора. На их лицах читались довольные улыбки. Это — самые счастливые дни отрядов специального назначения, когда мы возвращаемся домой с вкусностями в предвкушении сегодняшнего праздника. В груди разливается такое редкое и тем ценное чувство эйфории, когда любые напасти и проблемы кажутся решаемыми. Но, тем не менее, мы остаемся реалистами — нам еще предстоит путь домой, и выдвигаться надо немедленно, потому что скоро начнет темнеть.

Краем глаза я заметил, как Жижа делает проволочную засечку на пороге своего «маринованного» дома. Так, она будет знать, есть ли у деревни еще визитеры помимо нас.

Солдаты надевают шлемы, проверяют заряды на устройствах, калибруют сигнал передачи изображения.

— Выдвигаемся к тропе на двести метров западнее той, по которой пришли, — говорил я, когда все собрались на пятачке у выхода из деревни. — К вечеринке мы подготовились, а теперь надо доделать работу. И эта зона ждет своей очереди на разметку.

— Сохраняем прежний строй и пошли уже домой! Мне надо провести испытания одного устройства розлива! — добавил Фунчоза, хищнически поглядывая на Вьетнамскую звездочку.

Мы выдвинулись в путь немедленно.

Тропу, по которой мы возвращались на базу, мы знаем как облупленную. Вот здесь на сто двадцатом метре от деревни стоит огромный старый толстый дуб. Мы как-то пытались обхватить его руками, так понадобилось пять человек. Еще через триста метров справа будут заросли колючих кустарников, кажется, Тесса называла их барбарисом. Федор слезно молил набрать ему ведерко этих ягод два года назад, дык меня в этих кустах так нарезало, что можно было лоскутами сшивать обратно. Хорошо, хоть бионическая рука боли не чувствует. Но попробовав две ложки ароматного сладкого джема, что Федор сделал из треклятых ягодок, я забрал все свое скуление назад. Через восемьдесят три метра справа овраг. Ну и так далее. Почему-то дорогу домой мы знали лучше, чем дорогу в деревню. Наверное, потому что каждый представлял себе ситуацию, когда зараженные гонятся за тобой по пятам, и ты должен добежать до базы, не задумываясь над тем, а в верном ли направлении ты двигаешься.

Сумерки уже начали медленно наползать на окрестности, а в лесу темнеет быстро, особенно в труднопроходимых чащобах. Конечно, у нас есть очки ночного видения, но они никогда не передадут той четкости информации, что получает человеческий глаз днем. По этой причине мы никогда не совершаем вылазки ночью. Хотя соответствующее оборудование носим на всякий случай. Надеюсь, этот всякий случай никогда не наступит.

Мы уже на полпути к базе. Посыпал легкий снег, скоро сюда надвинется снежный шторм. Он всегда появляется в середине декабря в этом горном районе, тогда мы приостановим наши вылазки на целый месяц, потому что сугробы в шторм достигают три метра в высоту, даже наши боевые машины пехоты неспособны продвигаться в таких условиях. Будет слишком много шума и зрелища, когда наши гиганты начнут выгребать снег из-под своих могучих колес.

Вдруг Тесса подала знак остановиться. Ее сжатый кулак вознесся в воздух так резко и так отчетливо! В груди сразу все упало. Мы, словно собаки Павлова, натренированы улавливать этот жест краем глаза. Даже краем уха. Даже краем сознания. Потому что он не несет ничего хорошего!

Все восемь бойцов Маяка немедленно остановили движение, вперив взгляд в командирскую спину. Об остановке бойцов сразу сигнализировали датчики движения, которые послали сигнал сначала на электронную платформу в рюкзаке Рафаэлки, который носил на шлеме фату по необъяснимым причинам, а потом на планшеты всех сорока солдат, на которых замигала красная лампочка с характерным пиканьем. В ту же секунду замерли все.

Несколько секунд все молчали.

— Тесса, что там? — спросил я шепотом.

— Зараженный. Один. Дальше моей линии не заступать, он пока не почуял нас, — тут же ответила Тесса.

— Где он? — спросил Фунчоза.

Тесса развернулась и достала бинокль.

— Пока не видно. Но он точно там, где-то в овраге, — прошептала она, вглядываясь в бинокль.

— Тогда как, мать твою, ты поняла, что там зараженный, если не наблюдаешь его?! — Фунчоза раздражено выплюнул.

— Датчик движения улавливает его сигнал, — ответила Тесса невозмутимо.

— Это может быть любое зверье крупнее белки! Датчик на всех них сработает!

— Это точно зараженный.

— Да откуда ты знаешь, черт тебя подери?

Фунчоза готов был кричать, но все же громче шепота голос не повышал.

— Интуиция, — ответила Тесса.

Вот так вот просто. Когда у нее не было четкого ответа на очередной вопрос Фунчозы «почему?», она отвечала «интуиция», или «ангелы шепчут», или «прозрение наступило». В общем, все то, что так бесит Фунчозу и остальных, когда Полковник говорит о ее необъяснимом чутье.

Мы продолжали смотреть на карту на планшетах, где серая точка тихим пиканьем обозначала медленное передвижение где-то в овраге справа от нас.

— Если это какой-нибудь дивный распрекрасный чудо-олень, Тесса, я тебя…

— Зараженный в пределах видимости! На двадцать часов. Перемещается вдоль обрыва оврага. Расстояние… восемьсот двадцать метров, — перебила Тесса шепотом.

Мы снова озадаченно переглянулись. Как она это делает? Тесса практически всегда безошибочно определяет, какая точка на карте обозначает зараженного, а какая — животное. Да, Маяк полон загадок: Маргинал, Тесса, а еще сегодня кто-то стащил испеченный Горе-Федором бублик из моего ящика с бельем. Хотя это наверняка прожорливая Жужу, она всегда падка на сладости.

— Всем оставаться на местах. Помните, ветер разносит нашу вонь! — процедил Фунчоза сквозь зубы.

А сам зашагал к Тессе. Теперь они вдвоем смотрели в бинокли. Я и Жужу присоединились к наблюдению со своих позиций.

Наконец зараженный и впрямь появился в зоне видимости. Он своими характерными передвижениями на четырех конечностях медленно ползал вдоль заснеженного оврага, заросшего голыми ветками кустарников, постоянно принюхиваясь к запахам, витающим вокруг. Я приблизил картинку. Похоже, это — мужчина. Его истрепанные лохмотья в прошлой жизни служили костюмом — белая рубашка и серые брюки. Теперь лишь обрывки ткани висели на худом бледном теле, а коричневые пятна на них заставляли думать о людях, чьей кровью он насытился.

Его пасть была приоткрыта, и оттуда торчали острые клыки. Метаморфозы, затрагивающие человеческие челюсти под действием вируса, наиболее ярче выражены именно в ротовой полости. Поскольку организм превращается из всеядного в плотоядного, жевательные мышцы становятся эластичнее и толще, кожа на щеках истончается, позволяя раскрывать рот шире почти в два раза. У зараженного происходит полная смена зубов на острые длинные клыки. Так человеческий рот превращается в пасть хищника, способного перекусить ключичные кости пополам.

Его ярко-голубые глаза на лысом безбровом лице выражали отсутствие сознания и лишь бегали туда-сюда, как локаторы, следуя за носом, который дергался, как у принюхивающегося койота.

— Он там один, — сказала Тесса.

— Вот и отлично! Сейчас прикончим зомбака! Рафаэлка, винтовку! — приказа Фунчоза, отняв бинокль от глаз.

Широкоплечий сержант с белой фатой на шлеме тут же снял с плеча ФР-2 и перебросил командиру.

Но тут Тесса вдруг вцепилась в плечо Фунчозы.

— Какого черта ты творишь? — прошипела она.

— Избавляю мир от заразы! — Фунчоза сбросил руку Тессы и приставил приклад к плечу.

Но Тесса резким движением выбила винтовку из его рук. Фунчоза бросил на нее яростный взгляд. Мы с Жужу переглянулись и послали друг другу сигналы готовности. Если эти двое решат схлестнуться друг с другом, мы тут же прыгнем между ними двумя. Надеюсь Рафаэлка своей тугодумностью даст нам фору в несколько секунд. Потому что если он вмешается, то его же тугодумность сыграет против нас. Если мы хотим остановить драку любой ценой, то Рафаэлка способен лишь выполнять приказы командира. И если Фунчоза прикажет открыть огонь, Рафаэлка, не задумываясь, пристрелит нас. У нас не будет шансов выстоять против такой мощи.

— Так нельзя! — процедила Тесса.

Фунчоза смерил ее холодным взглядом.

— Я все чаще начинаю задаваться вопросом, за кого ты воюешь, Тесса, — голос Фунчозы приобрел стальные нотки.

Он больше не шутник, не извращенец. Сейчас он — убийца.

— Может, тогда пойдешь и погладишь его по головке, раз ты считаешь их такими умными!

— Дело не в этом!

— А в чем? Разве ты не пыталась нас недавно убедить в том, что они способны открывать двери и читать инструкции?

Я понимал, что делал Фунчоза. Он пытался завоевать большинство голосов в этой схватке, выставив на всеобщее обозрение глупые рассуждения Тессы о разумности зараженных. Он был уверен, что новая теория Тессы — очередная попытка Триггера усилить контроль над населением базы. Довольно слабая и непродуманная, на мой взгляд. Командиры на нее не купятся. Вот же дернул ее черт за язык!

Тесса сверлила Фунчозу своим фирменным убийственным взглядом, чувствуя на своем затылке недоверчивые взоры бойцов. Ей надо быть очень хитрой, чтобы развернуть ситуацию на сто восемьдесят градусов.

— Дело не в этом! — повторила она, расставляя ударение на каждом слове.

Ее напор чуть сбил спесь с Фунчозы, который почуял, что у нее есть козырь.

— Зачем оставлять за собой след? Зараженные чувствуют запахи сородичей, и, убив одного, ты рискуешь сдвинуть миграцию и привести сюда целые полчища. Может, у них напрочь отсутствуют мозги, но, по крайней мере, у них осталась способность рефлекторных аналогий! Зачем мы сделали наши автоматы беззвучными? Потому что они быстро смекнули, что там, где раздаются звуки стрельбы — есть пища! Разве этому тебя не учили на подготовке?

Тесса — молодец. Она умеет руководить толпами. Я сразу же понял, что солдаты тотчас же переметнулись на ее сторону, как только она назвала их пищей. Но в следующую секунду она окончательно заставила всех наложить в штаны:

— До базы пять километров. У нас нет Аяксов. Мы не добежим до дома! — произнесла она, вонзаясь взглядом в остальных Падальщиков.

Тут же их глаза забегали в нарастающей панике, ноги сами начали переступать в попытке уйти отсюда поскорее.

Но Фунчозу не обмануть. Он прищурился. Она, может, и провела остальных, но он как будто знал, что настоящие мотивы Тессы далеко не страх перед цепной миграцией.

— Фунчоза, пошли на базу, — первым выступил Тони.

— Да, Фунчоза. Давай останемся невидимыми, — согласился Буддист.

— Я не хочу оставлять за собой след, — поддержала Ляжка.

Тесса выиграла абсолютным большинством голосов.

— А уже темнеет, — добавил Легавый.

Фунчоза поджал губы и еще несколько секунд сверлил Тессу злобным взглядом. А потом молча подобрал винтовку со снега и зашагал к своим.

Отряды призраков продолжили путь домой.

9 декабря 2071 года. 17:30

Бриджит

Я зашла в поварской цех, и меня тут же обдало жаром. Здесь жарко и влажно, и я понятия не имею, как тут можно выжить, не говоря уже о том, чтобы работать. Кажется, основной процесс в готовке протеиновых батончиков — выпаривание влаги из сои и прессование. Посреди цеха стоят шесть огромных принтеров, больше похожих на одноэтажные мини-дома, из которых по конвейерной ленте ползут бело-желтые батончики. Отвратительная безвкусная параша, которая меня бесит. За каждым принтером работают по шесть поваров в халатах, огнеупорных перчатках и кислородных масках собирают батончики по большим коробкам, а потом отвозят в большую кладовую, откуда завтра они направятся прямиком на подносы.

Рядом с принтерами жар невообразимой силы, а вырывающийся сквозь черные резиновые прорези пар обдает кипятком, поэтому без защитных халатов и маски там работать нельзя. Честно говоря, когда смотришь на то, каким образом готовят нашу еду, в голове возникает идиотская мысль, что эта еда радиоактивная. Котел дымит, в недрах принтера горит какая-то желтая лава, а работники похожи на ликвидаторов последствий ядерной аварии. Каждый такой принтер способен за час изготовить пять тысяч батончиков, или котлет, или биточков с одним и тем же вкусом и консистенцией. Но чтобы люди не скучали за едой, им предлагают вот такую игру для глаз.

Но я хочу думать о наших чудо-принтерах, как о волшебных горшочках из той сказки. Просишь его, и он варит, пыхтит, дымит, булькает. Если не приукрашивать нашу реальность фантазиями, скоро пополнишь ряды суицидников.

Я иду в заднее помещение, которое скрыто от посторонних глаз, потому что здесь творится настоящая высокая кулинария. Вдоль стен стоят шкафы и холодильники на замках, а на потолке жужжит самодельная вытяжка.

— Эй, Горе-Федор!

— Жи-и-иженька!

Большой толстяк раздвигает свои накачанные до треска футболки руки и идет на меня своей огромной мускулистой грудью. Еще секунда, и я вешу в полуметре от пола в объятиях этого рельефного исполина. Учитывая, что у меня рост метр сто семьдесят пять. Федор покачал меня из стороны в сторону, как собачонку. Я и не сопротивляюсь. Он большой теплый и мягкий.

Федору сорок пять лет, и это довольно солидный возраст в условиях базы. Здесь практически нет никого старше пятидесяти. По разному стечению обстоятельств. Федя — рыжий и кудрявый, а лицо у него испещрено крупными веснушками, и с ними он еще милее. Я люблю Федю, он похож на большого бесконечно доброго и простодушного великана, и эта противоречивость в нем просто умиляет. Они с Рафаэлкой примерно одних габаритов, но последний — вредный и мерзкий, а Горе-Федор — большая зефирка.

— Ты уже начал готовить наш праздничный ужин? — спросила я, желая почувствовать наконец пол под ногами.

— Конечно! Смотри!

Федор опускает меня на землю и ведет куда-то за закуток. Здесь у него собственная кухня со всякими прибамбасами, которые никогда не пригодятся для готовки на всю базу. Сковороды, кастрюли, миски, ложки, плошки, какие-то пружины на палке, вилы, лопатки — все это он собрал за всю жизнь, проведенную на кухне. Бойцы каждый раз привозят ему какой-нибудь прибор для готовки.

Все началось с обычных консервных банок, которые к нашему веку уже стали вымершим видом продовольствия, ведь их первых сметали с полок магазинов. Как-то ребята навезли ему целую кучу, а чтобы открыть их пришлось звать физиков, которые выбивали запаянные крышки реакцией расширения воздуха внутри банки. Там целый научный эксперимент был длиной в неделю. А потом какой-то умник залез в Хроники — нашу кладезь знаний, сборник всей электронной информации, что когда-либо была загружена на сервера, которые Генерал оберегал пуще собственной жизни, и показал нам специальный нож, про который еще Триггер говорил, но его почему-то мало кто слушал, потому, сами понимаете, этот исследовательский дух, кричащий «я дойду до конца сам методом проб и ошибок!» не позволяет тебе решить задачу простым методом. Новоиспеченные ученые сначала хотели использовать все возможные способы, подсказанные собственной логикой. Такой своеобразный тест на сообразительность. Чертова жестяная банка сделала их гениями, когда они нашли способ ее взорвать, и вся фасоль в собственном соку расползлась по стенам лаборатории. В итоге со следующей миссией Федору принесли консервный нож. С тех пор уже лет семь прошло.

Федор собрал собственный духовой шкаф по тем эскизам, что нашли в Хрониках. Естественно запчасти ему тоже собирали по миру несколько лет, рискуя человеческими жизнями во время вылазок на поверхность. Вот так остатки человеческой цивилизации стремились сохранить кулинарные знания забытой эпохи, вместо чертежей ракет, которые мы отправляли к другим планетам. Что тут говорить? Все хотят вкусно покушать. А на кой черт нам искать жизнь на других планетах, когда ее и на нашей-то нет? Но на базе пища богов достается лишь избранным: действующим отрядам специального назначения, да домоуправителям.

Внутри духового шкафа я вижу круглые блины, на которых лежали непонятные кучи всего, что мы ему сегодня навезли.

— Я добавил туда мой лучок и базилик, — хвастался Федор.

У него здесь небольшая теплица под ультрафиолетовыми лампами, где он выращивал немного овощей, пряные травы и апельсиновое дерево, которое до сих пор не давало плодов. Мы нашли его засохшим в горшке на заднем дворе одного из домов деревни. Теперь же дерево расцвело зелеными листьями, и мне кажется, с каждым годом оно становится все пышнее. Неужели в этом подземном аду что-то способно процветать? Может, из дерева вырастут какие-нибудь мерзкие человекоядные слизни?

— А для Ляжки? — спросила я.

— Для Оленьки тоже дымится! — сказал великан по-доброму.

Он открыл крышку сковороды, оттуда сразу же повеяло запахом жареной картошки с грибами. Ольга ее обожает.

Я похлопала великана по плечу. Сегодня многие помянут его добрым именем. Он не участвует в наших посиделках в закрытой казарме, хотя там ему всегда рады. Он вообще редко покидает поварской цех. Он говорит, что здесь есть все, что ему надо. Это — его собственный мир.

Я достала из кармана небольшую стеклянную банку.

— Вот, Тесса, тебе передала, — тяну ему банку.

— Те-е-е-ссонька!

Лицо Федора растягивается от широкой улыбки.

— Что это? — читает он название.

— Хрен тебе!

— Хрен мне?

— Да! Хрен тебе!

Он открывает крышку одними лишь пальцами, хотя я не смогла ее открыть даже кулаками. Мы смотрим внутрь — желтоватая маслянистая жижа, похожая на повидло. Запах ему не нравится, он дает понюхать мне. Пахнет чем-то кислым. Может, уже и испортилось. Великан дает мне ложку, и мы вместе принимаемся пробовать.

Когда рот обожгло, а из носа вырвалось пламя, мы обрадовались, что не зачерпнули сразу горстями. Потому что это — далеко не повидло!

— Что это за ерунда, мать твою?! — кряхчу я.

— Погодь, погодь, Жижонька! — произнес Федор с таким лицом, словно прямо в эту секунду его постигает открытие водородной бомбы.

Великан достал из-под стола остатки черного хлеба, который он испек еще неделю назад, но у него есть вакууматор, благодаря которому можно хранить даже скоропортящиеся продукты. Федор намазывает на хлеб взрывную кашицу, кладет зеленую траву, мне кажется, это — лук, пару кусочков помидора — его я уже запомнила. Я тяну руку, чтобы забрать бутерброд, но Федор ее одергивает, мол, еще не готово. По мне и так отлично! Это не желтый протеиновый брикет и уже потрясающе!

Но Федор открывает еще один волшебный шкафчик и достает оттуда бутылку с мутной жидкостью. Я ее узнаю.

— Эй, рано еще для выпивки!

— Дове-е-е-рься мне, Жижонька!

В его голосе слышится предвкушение. Он разлил свой фирменный самогон по хрустальным стопкам, что мы с Тессой как-то давно притащили из далекой редкой миссии длительностью в два дня.

Мы выпиваем залпом горючее. Федор велит мне тут же заесть бутербродом.

Спустя минуту я поняла, что стала хренозависимой.

— Вот это кайф! — кряхчу я.

Федор кивает. У самого глаза светлой радостью налились.

Оказывается, ингредиенты надо не только правильно смешивать, но и употреблять в определенном порядке. Федор — гений!

Я уже хотела уходить, но в груди вдруг разлилось такое тепло, а в голове слегка закружило, что мне стало наплевать на все, что происходит вокруг. Посижу-ка я здесь с Федей и хреном, и полечу душу волшебным напитком.

9 декабря 2071 года. 18:30

Калеб

Вечеринка у нас мероприятие довольно предсказуемое. Сначала все наедаются вкусных блюд, что готовит Горе-Федор, потом напиваются тем, что добыл Фунчоза, а потом все зависит от того, насколько правильным был его выбор. В общем и целом, каким-то непонятным для меня образом мы наделили Фунчозу властью над нашей трезвостью. И это означает конец света.

На двух соединенных между собой металлических столах накрыт наш праздник: три вида салатов из сваренных бобов и маринованных овощей, что мы принесли из деревни, испеченный черный хлеб — жесткий из-за известковой добавки для экономии муки, и главное блюдо — пять огромных круглых пирогов, которые носят загадочное название «Пицца». Горе-Федор говорит, что раньше это блюдо было очень популярным на праздниках, и мы ему верим. Никто столько не торчит в кулинарных темах Хроники, сколько Федор.

Фунчоза разливал по железным кружкам розовую жидкость из черной бутылки, она пахла спиртом так, словно мы находились в перевязочной, а не в сержантской казарме.

Наша казарма одинакова по размеру с казармами на пятьдесят человек, но здесь живут лишь десять сержантов. У нас хоть и нет отдельных комнат, как у командиров, но каждый сержант имеет свой закуток, который отделяется от других гипсовой перегородкой, вместо дверей — занавески. Мы с Бриджит уже давно спим в одной кабине, мы соединили две кровати и убрали одну стену, расширив свою маленькую квартирку.

В общей зоне стоят металлические столы и стулья, за которыми мы верстаем вечера, играя в карты, шахматы, «Морской бой» или напиваясь в дюбель, как сегодня.

Здесь собрались почти все пятьдесят бойцов основных отрядов специального назначения. Я не вижу Бриджит. Но я знаю, где она. Федор частенько лечит ее душу сидром, который сам гонит то из еловых шишек, то из березовых почек. Адская штука. Однажды мы лечились у Федора вместе с парой других сержантов, а на утро я проснулся с ними в одной койке, и почему-то у Хумуса — сержанта Буддиста — не было штанов. Меня этот опыт напряг, и отныне я считаю свою душу полностью здоровой.

Играет веселая музыка прошлой эпохи, мы слушаем ее с пеленок, знаем наизусть слова.

— Упс! Я сделал это снова![1] — подпевает Антенна, нелепо подтанцовывая в такт размеренной музыки.

Вокруг стоит несмолкаемый гомон возбужденных голосов, задорный смех. Мне нравятся эти вечера. Они нас объединяют.

— Короче!

Голос Фунчозы заставляет всех замолкнуть.

— Не мне вам говорить, какие мы молодцы! Хотел бы я сказать, что мы спасаем базу от серых скучных будней, принося с поверхности капельки радости. Но вот эти… как их?

— Пиццы.

— Эти пиццы говорят все за меня! Так пошло оно все в жопу! Налетай!

Фунчоза никогда не умел говорить красивые тосты. Да их уже никто не говорит. Полковник разве что иногда такое выдаст, что пропадает всякое желание праздновать дальше. Он не пессимист, но своими философскими тостами заставляет думать долго и упорно, что рука сама к спирту тянется.

Старая школа.

Полковникам и Генералу мы, разумеется, тоже принесли подарки с поверхности. Что-то они сами заказывают, как например, носки или нижнее белье — это редкие вещи, здесь в горах они не встречаются, а если и были раньше, то все давно растащили. Зато их много в городах, но туда мы суемся только совсем в крайних случаях. Там зараженных, как в муравейнике. Сегодня мы просто поделились с ними праздничным ужином и бутылками с вином. Ну или что там Фунчоза откопал в погребе.

Я набираю в тарелку еды, хватаю кружку с напитком, который может устроить пожар на базе, и выхожу из казармы.

Тесса никогда не посещает наши вечеринки. Мы с Бриджит считаем это неправильным, потому что в ее отсутствие Фунчоза завоевывает популярность среди своих, рассказывая всякие нелепости о ней. Немногие верят, но влияние он все равно оказывает. Но Тессе как будто наплевать. И мне это нравится в ней. Она всегда уверена в своих силах противостоять лживой пропаганде.

Дверь в ее комнату, как всегда, открыта, она сидит за столом, что-то читает в планшете. Я чуть задержался в проеме, наслаждаясь этим видом: когда смотришь на нее со стороны здорового бока, она напоминает ту былую Тессу, с которой мы были неразлучны до пятнадцати лет. Я скучаю по ней. И иногда Тесса это понимает. Как, например, сейчас, когда она увидела меня краем глаза и повернула голову.

Что-то мне подсказывает, ей не нравится, когда я смотрю на нее вот так: ищу в ней остатки прежней Тессы.

9 декабря 2071 года. 19:00

Тесса

Ненавижу, когда Калеб смотрит на меня вот так. С легкой улыбкой, затрагивающей его глаза, отчего на лице читается нежность. Мне не нужна такого рода забота, и он это знает. По крайней мере, мой взгляд ясно напоминает ему об этом.

Он вошел в комнату и поставил на стол тарелку с кружкой, а сам сел на край кровати.

— Я как тот медведь из Хроники, помнишь? Как назывался тот напиток?

Я улыбнулась. Точно подметил.

— Кока-кола.

— Ага! Праздник к вам приходит, мадам.

Я отщипнула кусок пиццы и закинула в рот. Лишний раз убедилась, что Федор — волшебник, мать его! Это непередаваемо вкусно, особенно после ежедневных протеиновых брикетов.

— Ты в порядке?

Калеб всегда умел замечать во мне любые изменения. Даже крошечные. А может, это я плохая актриса. Но он мой сержант, и я хочу быть с ним открытой, по крайней мере, настолько, насколько он способен понять.

— Фунчоза на меня рапорт накатал, — признаюсь я.

— Из-за того, что произошло в лесу?

Я кивнула.

— Что сказал Полковник?

— Я написала то же, что и сказала тогда Фунчозе. Про сдвиг цепной миграции. Он назвал довод логичным. Но не думаю, что он поверил.

— Но ведь это — правда. Закон о том, что стрельба привлекает зараженных, кровью написан.

— Ты ведь понимаешь, что я не из-за этого помешала Фунчозе?

Я вижу по его глазам, что он понимает. А потом хмурится и упорно продолжает гнуть мою же линию.

— Да какая разница? Главное, заставь их поверить тебе!

Обожаю его за эту преданность мне. Хотя, я прекрасно осознаю, где она берет начало. Но я стараюсь не думать о том, что похоронила вместе с Томасом.

Я часто задумываюсь над тем, почему не выросла такой же слепо верящей всему, что говорят, как все остальные солдаты. Я не знаю, есть ли на базе еще такие же подозрительные и недоверчивые люди, как я. Люди, которые не принимают ничего на веру, и постоянно задают вопросы. Это люди из разряда: если покажешь им вилку, и скажешь — это вилка, они сначала найдут несколько независимых друг от друга источников, которые скажут, что, да, это — вилка. Но если вдруг найдется среди них хотя бы один, который скажет, что это — ложка, все! Это — конец покою! Человек уже не поверит первой аксиоме и будет до последнего искать истину, рыть до самого дна колодца. И пусть в конце поиска окажется, что мнение меньшинства было ошибочным, человек все равно скажет, что его поиск был необходим, потому что теперь он совершенно точно убежден в том, что это — вилка.

Все вокруг твердят, что зараженные движимы рефлексами и инстинктами, из чего иногда может показаться, что они способны действовать сообща, хотя это обуславливается стадным рефлексом, что они могут прорабатывать тактику нападения, хотя в этом они ничуть не отличаются от хищников, привыкших охотиться в стае. Все это — условные рефлексы, выработанные окружающей средой, и для их работы высшая мозговая деятельность не требуется. Это — вилка.

Но я видела ложку.

Тот день, когда я потеряла брата, породил во мне сомнения. Не из-за отсутствия доказательств открытия ворот или заваленного пульта — к этим домыслам я пришла много позже. В тот день я собственными глазами видела, как полчища зараженных неслись по коридорам базы. Калеб держал меня за руку, и мы пытались оторваться от них. Боже, как быстро они передвигаются! У меня до сих пор сердце в пятки уходит, когда я вспоминаю, как быстро они настигали нас по прямой. Калеб постоянно петлял по коридорам, чтобы оторваться, но зараженные сокращали расстояние между нами всего за пару прыжков. В один момент один из них почти схватил меня за свитер.

Калеб думает, что мы смогли оторваться от них. Но я знаю, что это не так. Калеб продолжал тащить меня вперед, он не думал ни о чем, кроме спасения. Но когда я почувствовала, что зараженные отстали, я обернулась.

Их было трое, они остановились и смотрели нам вслед, не отрываясь. А потом просто побежали по другому коридору. Вот так легко и просто они поменяли направление! Они учуяли запахи других людей поблизости, скажете вы. Я тоже пыталась убедить себя в этом. Но не смогла.

Мы продолжали бежать, пока не оказались в хозяйственных блоках со злополучными канистрами. Едва мы врезались в спины отстреливающихся солдат, прогремел взрыв роковой гранаты, которая оставила нас калеками. Я помню, с какой силой отбросило Калеба — взрывная волна настигла меня через секунду. И эта секунда показала мне чертову ложку, от которой я плохо сплю по ночам.

В ту секунду я увидела тех троих зараженных, гонящихся за нами всего минуту назад. Они выбежали из противоположного коридора, и тогда острая мысль, как яркая вспышка, озарила мой мозг.

Они не отстали. Они срезали путь!

Потом все померкло.

Прошло немало времени, прежде чем я смогла вспомнить все, что произошло во время взрыва. Включая ту роковую секунду. И с тех пор я уже восемь лет пытаюсь найти тому разумное объяснение. Но каждый раз мозг все равно приходит к ложке. Они срезали. А значит, они знали план базы. Откуда?

Может, они видели план эвакуации на стенах? Но маловероятно, что кучка зараженных вдруг остановятся перед картинкой на стене и будут судорожно запоминать ходы. Тогда, может, кто-то из них раньше был одним из сотрудников базы? Возможно ли, что вирус способен активировать какие-то доли мозга, например, отвечающие за память, для более успешной охоты?

Но если я допускаю, что зараженные способны вспомнить план базы, почему они не могут вспомнить себя? Или что-то из своих жизней? Скорее всего, сильнейший голод играет роль мощного стимула, и тогда вирус активирует часть воспоминаний, которые помогут поймать добычу. Но что-то тут не вяжется.

Мы знаем, что в условиях отсутствия пропитания, вирус просто вырубает мозг и вводит организм в спячку. Зачем ему в буквальном смысле рисковать собой, возвращая зараженному воспоминания? И тогда я пришла к догадке, которая еще сильнее убедила меня в ложке. Что если воспоминания активирует сам зараженный? Не значит ли это, что его воля оказывается сильнее влияния вируса?

Если бы я могла это доказать, мы бы открыли совершенно иную главу нашей истории под названием «Борьба с вирусом», вместо той главы, которой мы живем сегодня — «Выживание».

Ребята полагают, что я строю планы с Полковником по наведению еще большего страха среди населения. Им проще видеть врага по эту сторону стены, чем того, что прячется снаружи. За последние несколько лет стычки с зараженными происходили все реже, и мне кажется, что мы начали терять почву под ногами, перестали ощущать горькую реальность, а потому и система ориентиров сместилась: мы стали искать врагов среди своих, размышлять над тем, как бы найти свое место на карьерной лестнице внутри базы, совершенно забыв о том, что угроза вируса продолжает нависать, как тяжелые тучи после длительного периода засухи.

Все гораздо проще. Нет никаких союзов между мной и Генералитетом. Нет никакого сговора. Даже нет попыток занять кресло Полковника. Есть только бесконечный страх перед беспросветным будущим, который сносит меня, как ураган, с протоптанной дорожки солдата.

Но все же Полковник чертовски прав насчет меня. Я — борец. Я — мечтатель. Просто мне претит сама мысль о том, что вся эта тюрьма вокруг нас: бетонные стены, стальные двери, арматурные укрепления, холодные слабо освещенные коридоры, похожие на бесконечные туннели в ад — и есть наше будущее. Я хочу вернуться на поверхность. Хочу снова оказаться живой. Хочу завоевать еще один шанс на жизнь, полную свободы и удовольствия. Обещаю, теперь я его не профукаю! Я буду трепетно относиться к природе и ухаживать за своим домом. Мне бы только найти способ, как отвоевать этот шанс.

— Тебе родители рассказывали про жизнь до Вспышки? — спросила я.

Калеб кивает.

— Да, много чего.

— Неужели, ты не хочешь все это вернуть?

Калеб молчит. Его брови нахмурились, а взгляд наполнился грустью.

— Наверное, — он медлит, подбирая слова, — я не хочу этого желать, потому что понимаю, что это маловероятно. Не вижу смысла лишний раз обманывать себя надеждами.

Я понимаю его. Он из тех людей, которые не хотят травмировать себя еще больше, потому что уже находятся на грани.

Я дотронулась до его протеза. Металлические пальцы сжали мою ладонь. Крепко. Прямо как в тот день, когда он тащил меня вдоль коридоров прочь от смерти. Разве что тогда его ладонь была мягкой и теплой.

Да, он уже многое пережил, и скорее всего, рухнувшие надежды разбили его сильнее, чем меня. Мы оба потеряли с ним все. Разница лишь в том, что там он потерял и меня.

— Какого черта ты пристаешь к моему парню?

Жужу показалась в проходе.

— Если хочешь испробовать его бионическое чудо, плати!

Мы смеемся и расцепляем руки.

Жужу входит в комнату и спотыкается.

— Да ты надралась! — засмеялась я.

Я люблю наблюдать за пьяной Бриджит, она такая нелепая в эти моменты.

Бриджит с грохотом опускается на кровать рядом с Калебом. Он нежно обнимает ее и целует в висок.

— Вылечилась? — спрашивает он.

— Ребята, я вас так люблю!

— Ясно.

— Ты случайно не знаешь, который час? — спрашивает она у Калеба.

— Знаю.

— Спасибо.

И с этими словами Бриджит засыпает прямо на плече Калеба. Да, она именно вот такая нелепая.

— Вечеринка не скоро закончится. Спите у меня, — предлагаю я.

Калеб кивает. Я же взяла планшет и оставила их вдвоем. Они частенько спят у меня, когда в сержантской казарме устраивают балаган. Я же в это время сижу в общем рекреационном блоке, в котором жители проводят время после работы. Это огромный зал со множеством скамеек, столов, телевизоров, даже бильярдные столы есть и дартс. Он закрывается в десять — когда звучит тот же адский звонок, заставляющий сердце упасть в пятки, но вечером он означает отбой. Меня никто не трогает, я могу сидеть тут до ночи, потому что Големы слишком трусливы, чтобы сделать замечание командиру Падальщиков. Тем более когда этот командир служит подстилкой Триггера. Говорю ж, я умею пользоваться слухами.

По дороге до зоны отдыха между блоками я прохожу мимо центра слежения за внешними границами и слышу хохот ребят.

— Вон того! Вон того давай!

— Аха-ха-ха! Прямо в глаз ему попал!

— О, смотри! Он еще жив! Пытается найти свой глаз на ощупь!

— Аха-ха! Вот же безмозглый уродец!

Я зашла в отсек и увидела двух парней, оставшихся на ночное дежурство в центре слежения номер шесть. Это — небольшая комната, завешанная мониторами, демонстрирующими изображения с сотен видеокамер, установленных на участке пограничной территории базы. Отсюда же можно управлять бесшумными турелями, стреляющими на дальность до пятисот метров. Таких центров у нас порядка трех десятков насчитывается, каждый отвечает за свой пограничный участок. Двое Назгулов лет двадцати развлекались тем, что решетили одного из зараженных, забредшего в пограничную зону.

— Какого черта вы оба тут делаете? — тут же взорвалась я.

Парни, увидев меня, тут же вскочили с мест.

— Здравия желаем, командир! — отчеканили они хором и отдали честь.

Несмотря на то, что они солдаты отдельного подразделения, которым руководит Полковник Трухина, уважение старших по званию — для всех единая система, и для них я тоже командир, просто мой приказ они выполнять не будут.

— Я задала вам вопрос! — сказала я.

Парни переглядываются.

— Следим за чистотой периметра, командир! — ответил один.

Я снова смотрю на экран, где зараженная — а по одежде она похожа на женщину — с выбитым пулевым снарядом глазом продолжала принюхиваться к запахам в ночи.

— Зачистка территории производится за час до выхода с базы отрядов специального назначения! Покажи мне расписание, рядовой!

Парень неохотно разворачивается и снимает со стены планшет. Я резко вырываю его из рук и демонстративно тыкаю по экрану.

— Что-то я не вижу здесь ни одну запись о какой-либо миссии наружу!

Я знаю, что они понимают мой спектакль, потому что мои характерные шрамы разнесли известность обо мне по всей базе. Вкупе с прозвищем. Они знают, кто я такая и без командирских нашивок.

— Командир, но они же всего лишь зараженные, — неуверенно произнес второй.

Я взглянула на обоих. Я понимаю, что они хотят этим сказать: они просто веселятся, и это — общепринятая форма веселья — охотиться на зараженных из турелей и снайперских винтовок, выбивать очки попадания. Наши тоже участвуют в подобных играх: десятка за попадание в голову, пятерка за каждую конечность. И я не в силах побороть это безумие толпы. Может, я и готова нести ответственность за внешний мир, если получу шанс вернуться туда, но остальные до сих пор пребывали в какой-то варварской эпохе, где правит дубинка.

— Как твое имя, рядовой? — спросила я у второго.

— Рядовой Гербер, командир! — молодец, хоть слова красиво отстукивать умеет.

— Скажи, Гербер, ты потерял кого-нибудь там во внешнем мире?

Рядовой мнется. Потому что я знаю, что потерял. Называйте это интуицией или просто умелым расчетом.

— Да, командир. Моя мать погибла от рук зом…инфицированных, командир!

— То есть вполне вероятно, она стала одной из зараженных.

Командир смотрит на меня непонимающими глазами. Ну конечно! Куда уж солдафону самому додумывать мысли!

— Вот когда твой напарник в следующий раз захочет пострелять из турели, подумай, что там снаружи где-то бродит твоя мать.

Оба замерли.

— Проявите уважение к мертвым, — закончила я.

И вышла из центра слежения. Я остановилась сбоку от дверей. Сердце бешено колотилось то ли от ярости, то ли от обиды на мир. А может, Фунчоза прав, и я стала переходить на сторону врага? Потому что я все чаще испытываю к ним сострадание вместо злости, даже несмотря на то, что они убили родителей. Убили Томаса.

В центре слежения номер шесть спусковой тумблер турели замолк до первого дикаря с дубинкой.



[1] Ops! Ididitagain! - песняБритни Спирс

0
96
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...
Светлана Ледовская №1