Порочный круг

Автор:
Derek Lewis
Порочный круг
Текст:

Aa kanashimi yo sayonara
Kirukiru mau
Round and round merry-go-round.

Aa kanashimi yo sayonara
Ochite miru wa
Bright life merry-go-round

Kozi

1

Я валяюсь в горячей ванной и облизываю свои мокрые усы, уставившись в одну точку. Пар валит столбом, застилая мир, ограниченный сейчас стенами этой тесной комнаты, тонкой завесой, от чего он кажется таким зыбким, далёким, почти нереальным и совсем неважным, миром таким, который можно легко отринуть.

Голубая плитка на стенах по задумке должна, видимо, напоминать о прекрасных водах моря или океана. Но на меня она почему-то нагоняет жуткую тоску. Возможно потому, что я никогда не был ни на море, ни у океана. Хуже всего то, что я даже не хочу там оказаться. Ведь к двадцати шести годам я так и не научился плавать. Ванна — мой предел.

Кран, у самого его основания, давно уже покрылся ржавчиной и плесенью. Скоро совсем, наверное, отвалится. Надо бы заменить… Хотя, пока держится. Только капает с него всякий раз как включишь воду. И ещё немного после того как выключишь. Поэтому под краном всегда стоит оранжевый пластиковый стакан. Он из дешёвого набора, который подарили нам с Шарлоттой на свадьбу. С ним довольно много возни: время от времени приходится переставлять его из-за того, что падающие капли слегка меняют траекторию, и выливать содержимое в раковину, когда стакан наполнится до краёв. Это отвлекает и жутко раздражает. Но ничего лучше я придумать не смог.

Падающие капли со всеми их «шлёп-шлёп», «плюх-плюх» и «буль-буль» напоминают о течении времени, наталкивают на определённые мысли. К примеру, вот раз во вселенной существует то самое течение времени, то есть ли в ней стакан, который оно наполняет? А есть ли тот, кто возьмёт этот наполненный стакан и выльет время в раковину?..

Я вытаскиваю ноги из воды, водружаю их на бортики ванны, чтобы они остыли. Это позволяет создать своего рода некий температурный баланс: пока тело изнывает от жары, ноги холодеют. Становится легче.

Капли воды стекают по моим ступням. Они похожи на рисовые зёрнышки. Будь капельки живыми, обладай они разумом, сознанием, то как скоро они бы догадались, что ползут по телу какого-то огромного, неведомого существа? И что бы они в таком случае делали? Попытались заговорить со мной? Задобрить? Стали бы поклоняться мне? А как бы поступил я? Наверное захотел бы, чтобы меня оставили в покое. Только это мне всегда и было нужно.

Глянцевый потолок золотистого цвета, который выглядит совсем уж убого, пошло и омерзительно, запотел, и в нём теперь не видно моего отражения, что дарит мне некоторое успокоение. Расплывчатый вид собственного обнажённого тела вызывает во мне необъяснимую тревогу. Я не чувствую связи с отражением. Кажется, будто это кто-то другой. Большая голова, лицо, худощавые руки и ноги, длинные, чёрные волосы, член — разве могу я быть вот этим?! Нет, нет и ещё раз нет. Мне кажется, что я лишь сгусток беспокойных мыслей, хаотично разбросанных в пространстве, незримо блуждающих всюду. Когда я думаю о самом себе, пытаясь понять, кто я есть на самом деле, мне видится комната, заполненная водой. Различные предметы, составляющие интерьер этой комнаты, бесцельно дрейфуют от стены к стене, сталкиваются друг с другом и уносятся прочь, чтобы затем вернуться снова. Ну а я — то есть то, что называется тем самым «я» — это и комната, и вода, и все предметы одновременно.

Биение моего сердца заполняет собой почти всё вокруг. Оно напоминает звук торопливых шагов по свежевыпавшему снегу. От этих шагов останутся следы, по которым я смогу потом вернуться к важным мыслям, посетившим меня здесь.

Я встаю и беру одну из пяти чашек чая с полки над ванной. Одним жадным глотком выпиваю всё без остатка, так, что даже горло начинает болеть. Затем я возвращаю на место уже пустую чашку и вновь погружаюсь в воду.

Чай — один из обязательных атрибутов моего похода в ванную, в число которых, помимо очевидных, вроде полотенца и чистых вещей, также входят: книга в мягкой обложке и… в общем-то всё. Не знаю, почему я подумал, что этих атрибутов так уж прям много.

2

На самом деле я очень тщательно готовлюсь к данной процедуре. Настолько тщательно, что это скорее даже церемония, нежели процедура, которая начинается, как ни странно, с воды. Она должна быть очень горячей. Иначе ничего не получится. Я регулирую температуру, затыкаю сливное отверстие, иду в кухню. Завариваю чай, разливаю его по чашкам, отношу их в ванную, расставляю на полке. Иду к другой полке — книжной — не глядя выхватываю замусоленный, с разбухшими страницами томик «Дверей восприятия» Олдоса Хаксли, бросаю его в трёхъярусную белую корзину рядом с ванной, где лежат всякие безделушки. Приношу чистое бельё, полотенце. Развешиваю по крючкам на стене. Запираю дверь. Раздеваюсь. Жду пока ванна наполнится. Смотрю в зеркало. Оно запотело. Я протираю его ладонью. Поочерёдно поднимаю руки, проверяю, надо ли брить подмышки. Нет, сегодня не надо. С любопытством разглядываю своё лицо и тело. Как много всего изменилось, как много всего осталось прежним. В беспощадной и изматывающей гонке повседневности не замечаешь следов, которые оставляет на тебе жизнь. Да и вообще вряд ли замечаешь хоть что-то. Слепнешь, глохнешь, тупеешь. Только и всего. Вот почему мне совершенно необходимы эти многочасовые походы в ванную комнату. Ведь здесь всё обретает первозданную чистоту и ясность. Мысли, прежде всего. А вместе с этим приходит прозрение, понимание того, почему жизнь превратилась в спутанный клубок неразрешимых противоречий и череду жутких трагедий.

Because the world is round
It turns me on

Если бог существует, то скорее всего это огромная игривая кошка.

Когда воды становится достаточно, я медленно ступаю одной ногой в ванну, затем другой. Сажусь на корточки. Раскрываю «Двери восприятия» и начинаю очень быстро читать, беззвучно шевеля губами.

Книга нужна лишь в самом начале для того, чтобы отвлечь себя от нестерпимо горячей воды. Неважно, что это будет за книга. Текст должен быть хорошо знакомым и не слишком сложным. Всё остальное не имеет значения.

Хотя лично я выбрал «Двери восприятия» по другой причине.

Однажды, когда вся церемония не была такой продуманной, я взял эту книжку с собой, потому что тогда как раз читал её впервые, и уронил в воду, от чего страницы разбухли. А теперь мне не хочется, чтобы с другими книгами было то же самое. Так что в каком-то смысле «Двери восприятия» сами выбрали меня, нежели наоборот.

Держа книгу в руках и продолжая читать, я погружаюсь в воду полностью. Когда тело привыкает к воде, я откладываю книгу в сторону, потому что текст начинает мешать сосредоточиться на мыслях, которые возникают в голове. Они кажутся чуть ли не осязаемыми, но при этом ускользают. Призрачные плоды сознания, свисающие с ветвей древа смерти. Да, всё так, как и должно быть. Весь смысл состоит в том, чтобы достичь состояния, граничащего со смертью. Дойти до края, узреть сокрытое в бездне, осторожно сорвать плод, не касаясь листьев и ветвей, и вернуться обратно.

Когда-нибудь меня наверняка найдут мёртвым именно здесь. А я и не против. Но только не сегодня.

Я беру с полки вторую чашку и выпиваю её без остатка.

3

Вода журчит, а за дверью слышатся шаги и возня Шарлотты. Она моет посуду, пылесосит, уходит на балкон покурить. Возвращается. Идёт в нашу комнату. Встаёт напротив шкафа. Фыркает и ворчит. Выходит, музыку решила послушать. Надо же. Пластинку выбирает теперь, наверное. На выбор она обычно тратит примерно столько же времени, сколько я на свои купания. Вот только коллекция у нас далеко не самая богатая. Большинство пластинок, а это примерно тридцать пять штук, я купил на блошином рынке, уже после того как нас ограбили и я потерял всю коллекцию, в том числе старые дедовские пластинки. Четыре пластинки купила Шарлотта. Джони Митчелл, Дженис Джоплин, Джоан Баэз, Стиви Никс — весь этот девичник из её коллекции. Но в последнее время она чаще всего слушает Линэрд Скинэрд, Хендрикса и Дорз. Я же напротив, всей душой полюбил Джоплин и Баэз.

Well I'll be damned
Here comes your ghost again
But that's not unusual

Я возвращаю вторую чашку на полку, погружаюсь в воду и пытаюсь угадать, какую пластинку Шарлотта поставит на этот раз.

Я ещё никогда не ошибался. Ибо знаю: выбор всегда зависит от настроения… хотя, нет, «настроение» слишком банальное, поверхностное и неподходящее слово... Расположение духа — вот термин куда более подходящий. Он выражает близкую мне идею разобщённости души и тела, которая обладает первостепенной значимостью в методе прогнозирования музыкального выбора Шарлотты. Причём говоря «расположение», я имею в виду буквальное расположение, то есть нахождение объекта в определённой точке пространства.

Суть же самой идеи заключается в следующем: душа и тело составляют единство человеческой сущности. Однако в то же время две эти материи находятся в антагонизме, который, к слову, служит основой для всех прочих парадоксов и противоречий, кои в тесном сплетении друг с другом образуют ткань жизни человека.

Для того, чтобы определить, какую пластинку поставит Шарлотта на этот раз, необходимо знать координаты расположения её души, или, проще говоря, в каком настроении она находится. После этого следует установить связь, соответствие между её состоянием и тем, какая музыка является отражением такого состояния, способным стать симуляцией пространства, в которую станет стремиться душа. К примеру, Шарлотта слушает Дорз, когда ей грустно и тошно от самой жизни; Линэрд Скинэрд, когда хочет танцевать и веселиться; Грейтфул Дэд, когда хочется покурить и побалдеть; Пинк Флойд, когда хочется помечтать и поразмыслить о вечном, глядя на дождь за окном, ну и так далее…

То есть, говоря, что я нахожусь сейчас в ванной, а Шарлотта находится в спальне, я на самом деле говорю: моё тело находится в ванной, а тело Шарлотты находится в спальне. При этом душа моя находится в совершенно ином пространстве. Как и душа Шарлотты.

Поэтому, когда я пытаюсь предугадать выбор Шарлотты, я на самом деле пытаюсь понять, где находится её душа и, что очень важно, куда она стремится. Тогда всё станет ясно. А поскольку в ванной разобщённость моей души и моего тела только крепнет, сделать это становится проще.

Так что я делаю ставку на Пинк Флойд. Ведь ещё утром, стоило мне проснуться и едва открыть глаза, как Шарлотта вдруг сказала:

— Слушай, а может, ну к чёрту всю эту хрень?!

— Какую именно, милая моя? — спросил я, натягивая подобранные с пола носки.

— Да работу твою никчёмную. И мою тоже. Квартиру эту съёмную, в которой всё такое фальшивое; жизнь нашу, в которой чего-то очень не хватает… скорее всего свободы. Мне кажется, мы увязли в убогой, удушливой обыденности и движемся совсем не в том направлении. Меня это пугает. Я не хочу капать тебе на мозги, просто… как бы сказать… мы достойны большего. Разве нет?

And stilled my heart with sadness
For the way we are

— Не знаю. Я не думал об этом. Я всё пытаюсь оправиться от того, что случилось в прошлом году. Но каждый день приносит с собой лишь новые неприятности и проблемы, нескончаемый поток которых измотал меня настолько, что я, кажется, плохо соображаю. А скоро совсем, наверное, помешаюсь. Я будто угодил в ловушку. Попал на какую-то безумную карусель. И всё катаюсь, катаюсь по кругу. Меня уже блевать тянет, мне совсем не весело. Но и спрыгнуть я не могу, не могу остановить карусель. Бредово звучит, да? Ну и пофиг. Так я себя чувствую. Жизнь для меня — порочный круг. А раз так, логично предположить, что разорвать его можно только одним способом. И никак иначе.

— Вот тут ты не прав. Я ведь о том и говорю, ты меня просто совсем не слушаешь. Я знаю, тебе пришлось нелегко, я была рядом с тобой всё это время, и переживала не меньше твоего, потому что я люблю тебя, и ты мне дорог. И видеть тебя таким… это на самом деле очень больно. Мне лишь хочется, чтобы ты был счастлив, как раньше. В наши первые дни. Поэтому я пытаюсь указать тебе путь. Есть другой выход, Саш, другой способ разорвать порочный круг.

— Мне на работу пора. Давай, может, вечером поговорим?

— Ладно.

Я поцеловал Шарлотту на прощание, умылся, оделся, выпил кофе и помчался прочь от всяких разговоров.

Вернулся я раньше, чем она и сразу стал готовиться к походу в ванную. Так что Шарлотта меня не застала, и обещанной вечерней беседы до сих пор не состоялось. Она даже не знает о том, что меня уволили на прошлой неделе. Вот уже семь дней я хожу на могилу матери вместо офиса.

До кладбища путь неблизкий. Пешком дорога занимает что-то около двух часов. Обратно, ясное дело, столько же. И того четыре часа. Остаётся ещё пять с половиной часов (за пятнадцать минут я добирался до работы, когда действительно туда ходил), которые приходится как-то коротать. Обычно я начинаю с того, что слушаю любимые мамины песни, осматриваю могилу и думаю о небе, звёздах и о том, определяет ли хрупкость и быстротечность человеческой жизни её бессмысленность, или же она бессмысленна сама по себе, обособленно от всех свойств и качеств, которыми мы можем её наделить? Затем я вспоминаю наши с мамой беседы и прогулки, все моменты, связанные с ней. На это уходит часа полтора — два, по истеченую которых я начинаю просто бродить по кладбищу. Подхожу к другим могилам, рассматриваю имена и годы жизней. «Почему на могильном камне высекают именно это? — думаю я порой. — Так ли важно имя человека? Так ли важно, когда он родился и когда умер? Вот я пришёл к нему, мы не были знакомы, я никогда его не видел. Что бы мне хотелось узнать о нём? Хм… Да, вряд ли бы всё это поместилось на могильном камне. Либо пришлось бы делать совсем уж огромный камень...

Что бы тогда стоило написать на могильном камне матери?

«Если ты, стоящий здесь сейчас перед горестным, унылым и единственным напоминанием того, что я когда-то была живой, и есть тот, кто убил меня, то пусть же станется так, что душа твоя никогда не узнает покоя»

Тоже не слишком-то лаконично…

Что бы я тогда хотел написать на своём могильном камне?

«Я хочу оставить всё как есть».

А вот это неплохо. Надо будет запомнить».

Хождения по кладбищу и размышления занимают ещё пару часов.

После я не спеша возвращаюсь в город. Захожу в кофейню «Пчёлы Персефоны», пью капучино, съедаю кусок пирога и в мельчайших деталях продумываю, что скажу Шарлотте, когда она начнёт расспрашивать о том, как дела на работе. С этими мыслями я возвращаюсь домой.

Но сегодня я расскажу ей всю правду. И за это стоит выпить ещё чаю.

Я беру с полки третью чашку, подношу к губам…

4

Тот год действительно выдался трудным.

Wish me luck
This was a hard year
And I can't see
No brighter future

Сперва мне исполнилось двадцать шесть, что уже само по себе хреново. Поскольку год от года я лишь сильнее ощущаю бессмысленность, бесполезность и ущербность моей жизни. А тут ещё и Шарлотте показалась удачной идея закатить гулянку в честь дня рождения. Она пригласила моих друзей со школы и университета, которых я не видел целую вечность, купила торт, бутылку вина, наготовила всякой вкуснятины, украсила квартиру, поставила мою любимую музыку. Я же посмотрел на всё это и не сказав ни слова проследовал в спальню. Запер дверь. Лёг на пол, закрыл глаза и стал погружаться в воспоминания о детстве.

Я дождался пока все уйдут. Вышел из спальни. Сел за стол. Заново зажёг свечи. И тут же их задул, загадав такое желание:

So for once in my life
Let me get what I want
Lord knows, it would be the first time

Под звуки дебютного альбома знаменитой ливерпульской четвёрки я съел луковый суп, салат из печени, фасоли и грибов, два куска шоколадного торта; выпил три бокала вина, развалился на диване и стал дожидаться пока сон не поглотит меня.

4.1

Целую неделю мы с Шарлоттой не разговаривали друг с другом. До тех самых пор пока не стало известно о смерти моей матери.

Была суббота. Одиннадцатое февраля. Я с трудом дождался конца недели и надеялся хорошенько выспаться, чтобы продержаться до следующих выходных; но примерно в девять часов меня разбудил телефонный звонок. В темноте я нащупал трубку и намеревался со всего размаху швырнуть её в стену. Однако в самый последний момент передумал, вспомнив о том во сколько мне обойдётся новый мобильник. Так что я просто сбросил звонок, перевёл телефон в беззвучный режим и продолжил спокойно спать.

Но некоторое время спустя раздался стук в дверь.

Я встал с постели, смирившись с тем, что нормально поспать мне уже точно не удастся, оделся и пошёл открывать.

На пороге стоял полицейский. Он представился, показал удостоверение и сообщил, что утром бригада рабочих, которая занимается ремонтом тоннеля обнаружила труп женщины.

— Предположительно это ваша мать, — сказал он, — но необходимо провести опознание. Её тело сейчас в морге. Собирайтесь, я подожду вас внизу. Поедем на моей машине.

Как оказалось без опознания и правда было не обойтись. Хуже всего то, что я думал, будто это займёт всего пару минут. Не сказать, чтобы я куда-то торопился. Просто в кино обычно так и происходит: приходит человек, ему показывают идеальное, чистое, безмятежное тело, которое в каком-то смысле с уходом жизни стало даже красивее. Человек говорит: «Да, это моя мать/отец/брат/сын/жена/муж», с тоской и меланхолией глядит на тело ещё секунд пять, кивает человеку в белом халате, чтобы тот вновь накрыл тело, и уходит.

Вот к чему я себя готовил, пока ехал в машине полицейского и отвечал на различные его вопросы из разряда «почему я не брал трубку», «когда в последний раз виделся с матерью», «какие у нас с ней были отношения» и всё такое прочее.

— После опознания никуда не уходите, — сказал полицейский, остановившись у морга, — мне нужно будет с вами поговорить.

Он проводил меня к нужному месту. Показал тело. И я стал целую вечность вглядываться в изуродованное порезами лицо матери. Помню я тогда ещё подумал: «Этих порезов — как звёзд на небе — бесчисленное множество. И у каждой звезды своя форма, свой цвет и размер, своя яркость... А ведь когда горят звёзды, никто, в сущности, не смотрит на само небо. Оно становится фоном для блестящих точек, и меркнет, утрачивая чистоту красоты и величия, столь ему присущих».

Кажется, я до сих пор вглядываюсь в то лицо.

4.2

Убийцу так и не нашли. Оправдывались тем, что зацепиться было банально не за что. Ни улик, ни свидетелей, ни подозреваемых. Около трёх часов ночи одинокая женщина пятидесяти лет покидает свою квартиру. Идёт через весь город в сторону тоннеля, который к тому же перекрыт. Вероятно, она либо не знала об этом, либо не собиралась переходить через тоннель. Для чего ей тогда идти туда? Для чего ей вообще выходить из дома поздно ночью? Не ясно. Труп, однако, обнаружен именно в тоннеле, сигнальная лента сорвана. Скорее всего маму убили возле тоннеля, на подходе к нему, а уже потом затащили внутрь. Вряд ли она стала бы сама идти через перекрытый тоннель. Разве что пытаясь скрыться от преследователя… Но кто мог убить её? У кого был мотив? Ни у кого. Мать жила одна последние шесть лет. Ни с кем особо не общалась, но всегда была приветливой, вежливой и отзывчивой. Конфликтов с соседями и коллегами не было. Я узнавал. Следовательно, убийство было спонтанным, возможно даже в состоянии аффекта. Мама просто оказалась не в то время, не в том месте. Но почему она там оказалась? Вот ключевой вопрос, ответ на который мог бы послужит разгадкой к этому запутанному, сложному делу. Если бы он у нас был, конечно. Его нет, поэтому приходится мириться с несправедливостью и собственным бессилием.

В понедельник я взял отпуск. Мне полагалось две недели, которые я берёг на тот неизбежный случай, когда офисная рутина осточертеет настолько, что я не смогу найти сил встать с постели. Но, как это часто бывает, жизнь пошла в абсолютный разрез со всевозможными планами. И в один не слишком-то прекрасный день я обнаружил себя погружённым с головой в организацию похорон.

Я выбрал гроб, памятник, венок, выбрал всё необходимое. Назначил дату. Пригласил священника. Обзвонил всех родственников, чьи номера нашёл в маминой записной книжке, когда наведался в её квартиру. Большинство из них я прежде никогда не видел и не знал. Многие оказались уже мертвы, потому людей собралось совсем уж мало.

Пришёл Мазур Костёр — племянник мужа сестры матери и троюродная сестра… никак не могу вспомнить имя. Что-то на «Д», кажется… Ай, чёрт с ним... Были ещё мамины коллеги, кое-кто из её соседей, Жизель Дюран — близкая подруга Шарлотты, Марк — тот полицейский, который возил меня в морг. И всё. Хотя нет… были ещё те, кто явился без приглашения. Некто стоял чуть поодаль и наблюдал. Мужчина лет тридцати. Худой, невысокий, руки в карманах. Одет, как и положено, во всё чёрное. Брюки, пальто, шляпа с широкими полями. В идеальной, нетронутой городом белизне зимы он смотрелся как аппликация. Казался нереальным, неестественным. А ещё зловещим и немного пугающим. От его присутствия становилось не по себе.

Кроме него был ещё один незваный гость. Его, в отличие от первого, я знал очень хорошо. Хотя нет, нет… что за глупость? Правильней будет сказать, что мне знакомо его лицо, его облик, внешность. О нём самом я знаю не больше, чем о незнакомце в шляпе. Мужчина пятидесяти трёх лет. Широкоплечий, стройный, невысокий. Седые волосы зачёсаны назад. Одет, как престарелый хипстер, напрочь отказывающийся верить, что молодость осталась где-то далеко позади. На нём были синие замшевые туфли, совершенно бесполезные в такую погоду, серые брюки в обтяжку, белая рубашка, синий клетчатый пиджак, чёрная куртка и большие тёмные очки, хотя ни единого лучика солнечного света не падало на скованную снегом и льдом землю; лицо его покрывала щетина, которую обычно называют трёхдневной. Лично я никогда не умел так точно на глаз определять, сколько дней человек не брился. Мужчина этот держался не поодаль, а стоял возле меня на протяжении всей церемонии. Я старательно его игнорировал, но получалось это у меня, надо полагать, не слишком-то хорошо и искусно.

Когда церемония закончилась, я понял, что он собирается заговорить со мной.

В испуге и смятении я тут же повернулся к Шарлотте и стал спрашивать её о том загадочном парне, всем своим видом показывая, будто я поглощён беседой настолько, что не замечаю никого вокруг.

Сделал я это не только потому, что хотел избежать разговора с отцом, которого не видел одиннадцать лет. На самом деле мне действительно было интересно узнать, кто это вообще такой и что ему нужно. Я имею в виду человека в шляпе, конечно же, а не отца. Отец мне безразличен.

Интерес мой, однако, не был удовлетворён, поскольку Шарлотта, что, разумеется, ожидаемо, не имела ни малейшего понятия о человеке в шляпе.

— Я решила он мне мерещится, — прошептала она. — Типа как в кино, знаешь? Призрак, фантом, что-нибудь в таком духе. Воплощение вселенского зла, предвестник чего-то дурного. К тому же я сегодня дунула перед похоронами и меня ещё не до конца отпустило. А он как раз выглядит как нечто такое, что только под кайфом и увидишь. Хотя он и без того какой-то…

— Нереальный, — подсказал я.

— Да! В самом плохом смысле этого слова. И его шляпа… Кто в наше время вообще носит шляпы?

— А мне шляпы нравятся…

— Мне тоже! Но ведь их уже никто не носит.

Пока мы с Шарлоттой перешёптывались, а отец ждал подходящего момента, чтобы вклиниться в беседу, Д. подошла к единственному в мире человеку, который ещё носит шляпу в две тысячи девятнадцатом году, и заговорила с ним так, словно в нём нет ни малейшей странности. Подобное можно объяснить лишь тесным знакомством этих двух людей. Жаль только я не мог расслышать, о чём они говорит.

Я хотел расспросить Д. о нём, когда они закончат, но отец помешал. Он положил руку мне на плечо. Я остановился и обернулся.

— Здравствуй, сын.

— Привет, пап.

— Почему первым делом мне не позвонил?

Я усмехнулся и вдруг замолчал. Ибо никак не мог из множества причин выбрать ту, с которой стоило бы начать. В конце концов я так и сказал отцу:

— Знаешь, вот стою я сейчас, думаю, и никак не могу из множества причин выбрать ту, с которой стоило бы начать. А самое удивительное, что главной, как мне кажется, является причина, ни коим образом не связанная с моей злостью, моим презрением и непониманием, со всеми моими обидами и претензиями в твой адрес. Я просто банально забыл о тебе. Как ты когда-то забыл обо мне. Но если ты сделал это осознанно, это был твой выбор, то в моём случае всему виной забывчивость, рассеянность, свойственные мне чуть ли не с рождения… Боже ты мой! Мы не виделись одиннадцать лет, пап! А ты вынуждаешь меня разрождаться нелепыми тирадами посреди кладбища в морозный день, объяснять тебе, человеку зрелому и вроде бы не глупому, очевидные вещи.

Отец тяжело вздохнул.

— Да, тебя можно понять, — сказал он, — но тут-то случай особый, — и кивнул в сторону могилы.

— Неужели? Что ж тут особенного? — искренне удивился я. — Люди умирают каждый день. Ты вокруг-то посмотри. Смерть — это самое обыденное, что может случиться с человеком.

— Ха… ты где такого нахватался? Джеймс Дин ты наш. Пора бы повзрослеть уже.

— Пошёл ты! — сказав это я почувствовал как все суетливые фигуры вдруг замерли, и взгляды их устремились в мою сторону. — Вали туда, откуда пришёл. Ты мне не нужен.

— Всё сказал?

— О-о-о, нет. За одиннадцать лет много всего накопилось.

— Так выкладывай. Вот он я, здесь, стою перед тобой. Весь внимание.

— Ага, нашёл тоже время… Среди крестов, в лютый мороз, когда у меня дел невпроворот.

— Ладно, бунтарь без причины. Послушай меня тогда. Я тебе тоже кое-что скажу. Отцы бросают сыновей ничуть не реже, чем умирают люди. Это такая же обыденность. Не надо делать из этого трагедию и корчить из себя мученика.

— Саш, он уходит, — тихо сказала Шарлотта.

Я бросил взгляд в сторону человека в шляпе. Он попрощался с Д.; заметив, что я на него смотрю, скорбно мне поклонился, сняв свою шляпу и приложив к груди, как бы выражая сочувствие утрате. Затем он направился к воротам кладбища.

Отец что-то говорил, но я не слушал. Беседа с ним утомила меня, и я хотел поскорее от него избавиться. Ранее я сказал, что он мне не нужен, но теперь был удивлён, насколько правдивыми оказались эти слова.

Д. шла в нашу сторону. На её лице осталась мрачная тень беседы, полное содержание которой навсегда останется для меня тайной. Можно было бы подумать, что та тень лишь скорбь утраты дальней, едва знакомой родственницы, но нет. Скорбь на её лице выглядела совсем иначе. Она была безмятежной, гордой, возвышенной. В ней не читалась отстранённость, растерянность, как после той беседы.

Человек в шляпе сел в чёрный «Шевроле Тахо» и уехал. Шарлотта двинулась навстречу Д. Я вновь взглянул на отца. Лишь на мгновенье. Затем взгляд мой устремился куда-то вглубь самого себя. Такое часто со мной бывает, особенно во время всяких пустых разговоров, особенно когда нет рядом Шарлотты, которая могла бы привести меня в чувства.

«Позвать бы её сейчас сюда, — подумал я, но не позвал. — Пусть всё разузнает».

— Да, да, — рассеянно бросил я, заставив отца замолчать, — великая мудрость достойная ожидания в одиннадцать лет. Удачи, всех благ и… пусть нужная пачка сигарет всегда будет под рукой. Чтобы не приходилось её слишком долго искать.

— Да я в жизни ни одной сигареты не выкурил, — оправдывался отец, не понимая, что я имею в виду на самом деле.

— Молодец. Долго проживёшь, значит. Главное, держись подальше от тоннелей, — я хлопнул его по плечу. — Ты стой пока здесь, а я пойду отправлюсь на поиски чего-нибудь важного. Жди меня. Жди так, словно я скоро вернусь. Крутые туфли, кстати.

Я сунул руки в карманы брюк и заковылял в сторону Д. и Шарлотты. Они уже бурно что-то обсуждали. Д. размахивала руками и не скупилась на эмоции, а Шарлотта понимающе кивала и время от времени вставляла короткие реплики. Прям заядлые подружки, не иначе. Способность Шарлотты легко и в одно мгновение наладить контакт с любым, кто попадётся ей на пути, то есть как бы за секунду преодолеть годы сближений одновременно восхищала и пугала. Как всё таинственное, недоступное, непостижимое.

Сердце у меня колотилось так сильно, что, казалось, разбудит всех покойников вокруг. Я даже не слышал хруста снега под ногами. Я был в ужасе от всех сказанных слов, и теперь бежал от них прочь. Отец наверняка продолжал говорить, я уверен. Но все его слова терялись в глубине моего безразличия.

Шарлотта с тревогой посмотрела на меня. Я взял её за руку.

— Эй, ты как? — спросила она.

—Да вроде нормально.

— Никогда не видела тебя таким.

— Надеюсь больше не увидишь. Я хочу накуриться и обо всём забыть.

— А можно мне с вами? — вдруг спросила Д.

Выглядела она уставшей и удручённой.

— Конечно, — ответил я. — Ты на машине?

Она кивнула.

— Давай тогда за нами. Мы будем вон в той красной «Хонде».

Д. посмотрела в ту сторону, куда я указывал.

— Окей, — сказала она и вытащила из сумочки брелок с ключами.

Мы разошлись по машинам. Я не без труда завёл свою дряхлую «Хонду», кредит за которую выплатил месяца за три до похорон. Я собрался тронуться, но тут услышал стук по стеклу. Я повернулся. У двери стоял отец. Он жестом показывал, чтобы я опустил стекло. Так я и сделал.

— Я всё знаю, — сказал отец.

Я нахмурился и промолчал.

— Я знаю, что случилось с Луизой, — уточнил он.

Я вышел из машины. Шарлотта осталась внутри.

— Рассказывай.

— Не здесь. Давай встретимся где-нибудь. Куда ты сейчас?

— Я еду домой. Но встречаться с тобой не буду. Ни там, ни где бы то ни было ещё. Если есть что рассказать — говори здесь и сейчас.

Он фыркнул, почесал затылок и глядя себе под ноги сказал:

— Её убили.

Я усмехнулся.

— Это я и так знаю. Я был на опознании, пап.

— Ножевые?

— Ага.

— Во сколько часов это произошло? Хотя бы примерно?

— Ну, около трёх. Ночью.

— Ох, ясно…

Д. на белой «Тойоте» остановилась рядом с нами.

— Да, да, одну секунду. Сейчас поедем, ладно?

— Я буду за поворотом, — сказала она.

— Хорошо.

Она уехала. Отец достал из внутреннего кармана пиджака пачку сигарет «Рэд Эппл» и закурил.

— А я думал ты за всю жизнь ни одной сигареты не выкурил, — сказал я.

— И это чистая правда, — он закашлялся после первой же затяжки, как бы в подтверждение своих слов. — Ну, почти. До сегодняшнего дня не курил. А за сегодня это уже вторая сигарета.

— Пусть лучше будет последней.

— Пачку эту, — он поднял её гордо, так, чтобы я видел, прежде чем убрать обратно в карман, — я припас на особый случай, когда без никотина будет не обойтись. Смерть бывшей жены как раз подходит. Пачка полупустая, кстати. Храню её ещё и как память. Уже довольно давно. Это всё, что осталось от моего друга. Эдвин Миллер. Хороший был парень.

— Так что там с мамой, а?

— Я был в ту ночь возле тоннеля. Примерно в то же время. Только с противоположной стороны.

— И что же ты там делал?

— Да просто мимо ехал. Стоял на светофоре. Глядел по сторонам. И вдруг заметил как из тоннеля быстрым шагом выходит молодой парень. Твой ровесник, я думаю. Среднего роста, тощий, одет во всё чёрное. Помню я тогда подумал: «Тоннель же вроде закрыт. Что он там делал?» Выйдя из тоннеля, паренёк этот бросил что-то в кусты. Нож, по всей видимости. Затем он вытер руки, платком или куском тряпки, я уж не знаю, бросил туда же, сунул руки в карманы пиджака и зашагал ещё быстрее. Дошёл до перекрёстка, повернул направо. Но тут загорелся зелёный свет, я тронулся с места.

— Ты кому-нибудь ещё об этом рассказывал?

— Нет.

— И даже полиции?

— Никому.

— Почему?

— Я только сегодня утром узнал, что Луиза мертва. Едва успел на похороны.

— Ладно, есть тут у меня один знакомый… надо ему рассказать об этом. — я оглянулся, подумал: «А вдруг Марк ещё здесь?». Но его не было.

Я сказал:

— Ладно, поехали.

— Куда? — спросил отец.

— В участок. Он там работает.

Я вновь сел в машину. Доехал до Д.

— Слушай, — сказал я ей, — тут одно важное дело появилось. Ты с нами? Или может в другой раз соберёмся?

— А это надолго?

— Не знаю, как получится.

— Окей, я с вами.

Все вместе мы отправились в полицейский участок. Но ни один из нас так туда и не добрался.

4.3

Примерно сто пятьдесят метров от кладбищенских ворот. Новеньких, бесшумных, пугающих своими размерами. Они походят на крылья какого-нибудь древнего мифического чудища. Только вот за рулём об этом лучше не думать. Тут поворот налево. Ещё метров пятьдесят и очередной поворот, но теперь уже направо. Прямо до перекрёстка. Метров триста, может пятьсот. Упираемся в заброшенное трёхэтажное здание. Вновь поворот и вновь налево. Прямо пятьсот метров. И мы в черте города. На улице Погасших Звёзд. Сворачиваем с неё на улицу Розовой Луны. Проезжаем ещё парочку улиц. Улицы, улицы, улицы… Толпа. Шум. Оказываемся на улице Ренаты Балморей. Проезжаем несколько кварталов. До участка остаётся совсем недалеко. Но тут со встречной полосы на полном ходу вдруг съезжает машина. Я рефлекторно дёргаю руль, влетаю в столб.

Так я лишаюсь своей «Хонды», взамен получив сотрясение и хронические боли в спине.

Позади я слышу скрежет тормозов и два удара: громкий, затем сразу тихий. Но смотрю я в этот момент на Шарлотту. Она держится за голову. Крови вроде нет.

— С тобой всё нормально? — спрашиваю я.

В ответ она кивает, не глядя на меня.

В последний момент в голове проносится: «Я уже где-то видел этот чёрный «Шевроле». Вокруг всё темнеет. Слышатся голоса людей. Я отключаюсь.

4.4

Очнулся я уже в больнице. Узнал, что Шарлотта в порядке. Но Д. мертва. Она ехала за нами, и когда я дёрнул руль, избежав столкновения с чёрным «Шевроле», он влетел в неё. Отец исчез без следа. Как и виновник аварии. Позднее я от кого-то слышал, что те, кто находились неподалёку в момент столкновения и первыми подоспели на помощь, вроде как утверждали, что две машины изначально были пусты, то есть без водителей и пассажиров. При этом никто не видел и не слышал, чтобы оттуда кто-нибудь выходил.

Отец, кстати, так до сих пор не объявился. И поиски не дали никаких результатов.

На похороны Д. я не пошёл. Валялся в больнице ещё неделю. Да и вообще не хотел я туда идти. Сама мысль о том, чтобы пойти на её похороны была мне как-то неприятна. Я долго не мог понять, почему. Не мог себе признаться в этом. Но теперь я знаю: где-то очень глубоко в моей душе зародилось необъяснимое чувство вины. Даже не то что бы необъяснимое... Скорее лишнее, неправильное. Ведь ничего нельзя было сделать. Не дёрни я тогда руль, не успей среагировать на каком-то подсознательном, рефлекторном уровне, и Шарлотта была бы мертва. А может и я вместе с ней. Кроме того, не я устроил аварию, не я тот, кто слетел на всех парах со встречной полосы а-ля камикадзе. Всё это я прекрасно сознавал. Но от чувства вины по-прежнему не могу избавиться. Будто всё же осталось нечто такое, что я мог бы сделать для спасения Д.

Шарлотта сходила на те похороны за нас двоих. И она мне потом рассказывала, что это были самые странные похороны, на которых ей довелось побывать.

— О, страннее просто некуда... Хоронили в закрытом гробу, хотя на мой взгляд в том не было нужды. Но это ещё ничего, слушай дальше. Непосредственно на церемонии присутствовало пять человек: мать, младшая сестра, я и две подружки с работы. И все, кроме меня, оделись, как Д. Серьёзно. Пальто, сапожки, шарфик, чёрное платье чуть выше колен с длинными рукавами, широким красным поясом и такими же красными, большими пуговицами, в общем, полный набор. У некоторых даже были парики. Парики! Ты представляешь?! Кошмар какой-то. У меня от этого пальцы до сих пор леденеют, а сердце замирает… Они все ещё так искоса, осуждающе поглядывали на меня, дескать, «поглядите-ка на эту белобрысую сучку, у которой хватило наглости явиться сюда не в образе Д.» Кстати, кроме нас пятерых были ещё люди, но они остались за воротами сидеть в каретах. Отец Д., её дядя, двоюродные братья и друзья. Приехали все в повозках в знак скорби и протеста. Ну, сам понимаешь... На машины они, я слышала, до сих пор не пересели.

Священника тоже не было. И гроб женщины опускали сами. Под строчки из песни «Роллингов», которые громогласно зачитывала подруга усопшей, глядя в маленькую красно-коричневую книжку, не иначе как для большего драматизма. Видимо с той же целью она размахивала руками, словно проповедник.

I see a line of cars and they're all painted black
With flowers and my love both never to come back
I see people turn their heads and quickly look away
Like a new born baby it just happens every day

А вдали, среди деревьев, притаился тот готический шляпник.

— Тот же, который был на похоронах мамы?

— Да.

— Чёрт! Меня это всё уже с ума сводит. Кто он вообще такой?! Какого хрена вообще творится?!

— Тише ты... Помнишь, я говорила с Д. в тот день?

— Помню.

— Мы перебросились всего парой фраз, но кое-что она успела рассказать. В общем, тот в шляпе вроде как учился вместе с ней. Не то в школе, не то в универе, я уже не помню. Она называла его Дерек. «Дерек то, Дерек сё». Он бегал за ней, долго не мог смириться с тем, что между ними ничего не будет. Совсем помешался парень, творил всякое… А потом в какой-то момент пропал. Вернулся три года спустя, став совсем другим. Чёрная одежда, шляпа, вот это вот всё как раз тогда и появилось. Они встретились, как она говорила, случайно… Блин, я забыла, где именно. Но знаешь, лично мне в случайность их встречи после всего этого как-то не особо верится.

— Да, мне тоже.

— Что делать будем?

Не знаю, на какой ответ рассчитывала Шарлотта, но после больницы я намеревался остаток отпуска провести где-нибудь в отдалённом, уединённом месте. Когда Дерек начал не только являться мне во снах, но и мерещиться повсюду, стало очевидно, что нервы у меня понемногу сдают. И если так будет продолжаться дальше, добром это не кончится.

— Может стоит обратиться к психологу? — говорила Шарлотта.

— Да не, — отвечал я, — мне просто надо отдохнуть. Я дошёл до той точки, когда надо всё бросить и уехать куда-нибудь. Ты была права, когда говорила, что мы увязли в… ну, вот в этом всём… в обыденности там всякой и прочем. Голова у меня плохо работает что-то…

— Куда поедем?

— Домик хочу снять за городом. Отключить интернет, телефоны; забыть обо всём, послать всех к чёрту.

On an island in the sun
We'll be playing and having fun
And it makes me feel so fine
I can't control my brain.

— Гулять в таинственном лесу, — подхватила Шарлотта, — где сплетаются воедино слащавая, приторная сказка и жестокая реальность, дурманящий шёпот древности и истеричный вопль современности…

— Вдыхать ароматы природы. Провожать закаты, но не встречать рассветы, потому что я страшно хочу выспаться.

— Разглядывать звёзды, сидя на веранде, завернувшись в плед с чашкой горячего чая. Вслух читать стихи у камина, громко смеяться и петь, танцевать, танцевать, как умеешь, на потеху стенам, что бережно хранят все тайны.

— Знаешь, я не уверен, удастся ли найти домик с камином, — сказал я, с трудом сохраняя серьёзное выражение лица, — да ещё и у леса, чтобы весь такой таинственный, где штуки всякие сплетаются под чей-то шёпот и вопль.

— Ой, ну ты уж постарайся! — улыбнулась Шарлотта и ущипнула меня.

Если бы я только знал тогда, каким причудливым образом этот план воплотится в жизнь!..

4.5

Неделя в больнице показалась вечностью; и когда эта вечность закончилась, мне не терпелось раскурочить карусель жизни, дабы пойти уже своей дорогой.

Aa kanashimi yo sayonara
Ochite miru wa
Bright life merry-go-round

Начал я с того, что вернулся на такси домой. Без Шарлотты дома было пусто и тоскливо. Так что я отыскал в холодильнике остатки еды, жадно всё слопал и завалился спать.

«Наконец-то высплюсь», — подумал я. А когда проснулся, обнаружил, что нас обокрали. Вынесли из квартиры все вещи. Вплоть до нарядов Шарлотты. Остались лишь кровать, на которой я спал, постельное бельё на этой кровати, диван в гостиной, пара-тройка книг и пластинок, кухонный стол, всякие безделушки.

В целом, на вещи мне было плевать. Телевизор, микроволновка, компьютер, телефон — хрен бы с ними. Телефон я вообще сам давно мечтал разнести вдребезги. Но книги и пластинки, ноутбук и в особенности черновик романа, над которым я трудился целых два года — вот за это было обидно до слёз.

Я ходил по пустой (на этот раз действительно пустой) квартире и орал:

— Долбаные уроды! Суки, суки, суки!

И так весь день.

Потом с работы вернулась Шарлотта. Она чуть легче перенесла весть об ограблении.

— Блин, вот отстой! — таким был эмоциональный пик её реакции.

Мы сидели на полу. Она курила, а я думал, что делать дальше. Но думал, видимо, слишком долго, ибо в какой-то момент Шарлотта, затушив сигарету об стену, сказала:

— Давай, поехали.

Она встала.

— Куда? — спросил я не двинувшись с места.

— Куда ты и хотел. Снимем домик за городом.

— А деньги где возьмём?

— Ну, если Хаксли хотя бы частично по-прежнему с нами, тогда нам повезло. На неделю точно хватит.

Она говорила про «Шутовской хоровод» — книгу, меж страниц которой я хранил деньги, предназначенные для уплаты аренды за квартиру. Хранил я их там по двум причинам. Во-первых, мужик, который сдавал нам это жильё, требовал, чтобы я рассчитывался исключительно наличкой. Во-вторых, если бы я стал хранить деньги где-нибудь в другом месте, то наверняка забыл бы, куда я их вообще подевал.

Столь желанной книги на полке не оказалось. Двумя оставшимися были «Двери восприятия» всё того же Хаксли и «Бойня №5» Воннегута.

Отсутствие той книги означало не только то, что мы не сможем позволить себе снять загородный домик, но и то, что тридцать первого числа не сможем внести оплату за этот месяц. А значит, придётся съезжать с квартиры.

— Ладно, — сказал я, — разберёмся со всем по порядку.

Мы вышли из дома, сели в автобус, вновь намереваясь добраться до полицейского участка. Но по дороге, разглядывая улицы и прохожих, я сумел заметить того, кто был мне нужен.

Пришлось сойти на следующей же остановке и бежать в обратную сторону, дабы не потерять его из виду.

Он стоял на углу Пятой и Безымянной улиц.

— Марк! — окликнул я его.

Он обернулся, и вместе с ним обернулись едва ли не все прохожие — не столько из-за того, каким громким был мой крик, но из-за того, сколько в нём было отчаяния.

Мы подошли к нему, обменялись парочкой дежурных светских фраз, и я начал рассказывать ему об аварии. Но он почти сразу прервал меня.

— Насчёт аварии я в курсе. Отца твоего ищем. Пока никаких результатов.

Тогда я принялся рассказывать про Дерека:

— Он был и на маминах похоронах, и на похоронах Д. Шарлотта его видела. А я видел, как он садится в ту же машину, на которой потом был тот, кто въехал в Д.

Марк нахмурился и спросил:

— А до похорон ты где-нибудь его видел?

— Нет, — ответил я.

Он достал блокнот и начал что-то записывать.

— И ты не знаешь, есть ли связь между ним и твоей матерью?

— Я думаю, это он её убил. Вот и вся связь.

— С чего ты взял?

— Отец сразу после похорон рассказал мне, что в день убийства видел, как из тоннеля выходит человек, одетый во всё черное. Примерно в то же время, когда произошло убийство. Человек этот шёл быстро, а на выходе из тоннеля бросил что-то в кусты. Отец думал, это нож. Потом человек тот стал вытирать руки. И бросил в кусты то, чем вытер руки. Затем, добравшись до перекрёстка, повернул направо и скрылся.

Марк умолк, погрузившись в раздумья.

— Мы как раз были на пути к участку, — продолжил я, — собирались рассказать тебе об этом, но попали в аварию. Вообще, я ждал, что ко мне в палату придёт с допросом кто-нибудь из ваших…

— Маловато этого, — сказал он, убрав блокнот обратно в задний карман брюк, — для полноценного обвинения. Улики нужны. «Кто-то что-то сказал, кто-то что-то видел»… не прокатит такое.

— Так обыщите как следует прилегающую территорию. Найдёте нож, платок или тряпку с кровью. Кровь на анализ, ну и так далее, не мне же тебя учить.

— Да искали уже. Не нашли ничего.

— Может стоит ещё разок попытаться?

— Может. Но для этого нужны веские основания. Никто не станет посылать людей, у которых и так забот полон рот, вновь прочёсывать территорию. К тому же работать они будут, скорее всего, спустя рукава.

— Почему?

— Потому что никому не нравится доделывать (или переделывать) чужую работу. В таком деле всегда кажется, будто уже сделано всё возможное и надо просто соблюсти формальности. Более того, если туда кого и пошлют, то это будет либо парочка зелёных, у которых ветер в голове, либо какой-нибудь прожжённый старикан, которому на всё насрать.

— А свидетельские показания? Не достаточно веское основание?

— Ну, как посмотреть… По-разному бывает. В принципе, да, достаточно весомое. Но нужен сам свидетель, тот, кто своими глазами видел, как некто выходил из тоннеля в предполагаемое время убийства, бросал что-то в кусты… в общем, чтобы мог во всех деталях точно всё описать.

— Вот кстати насчёт этого. Что там с отцом? Есть хоть какие-то продвижения?

— Ну, ищем, как я тебе и говорил. Дело ведёт Пружинин. Дядька, конечно, толковый, но лично я не представляю, с какой стороны к этому делу подступиться. Не хотел бы я быть на его месте… Знаешь, здесь не очень удобно говорить. Может куда-нибудь переместимся?

— Можем переместиться к нам домой, — предложил я. — Нас как раз ограбили, твой визит будет весьма кстати.

— Ограбили? Час от часу не легче...

Мы сели в его машину, которая стояла за углом. Добрались до дома.

В квартире Марк внимательно всё осмотрел, составил протокол и перечень украденного, опросил соседей, вызвал владельца квартиры. Тот пришёл довольно быстро, поскольку жил где-то неподалёку, и уже с порога начал орать:

— Я, мать вашу, так и знал! Так и знал, что с вами, сраные хиппари, будут какие-то проблемы! Ты, — он обращался ко мне, — наверное, думаешь я первый день на свете живу?! Да я вас насквозь вижу. Кинуть меня вздумали, ублюдки?! Типа «Ой, среди бела дня кто-то запёрся в квартиру, вынес все вещи и спокойно свалил в закат». Хрен я в такое поверю, понял! Наверняка это ваших рук дело!

Марк попытался его утихомирить, но в итоге сам попал под раздачу:

— А ты вообще рот закрой! Думаешь форму нацепил и всё можно теперь? Думаешь бояться тебя стану?! Да ты с ними заодно! Скотина продажная! Руки убери! Я сейчас пару звонков сделаю, и завтра на службу можешь уже не выходить!

И он действительно полез в карман за телефоном, но достать его не успел. Марк выхватил дубинку, ударил его по ногам и спине. Дамир — так звали владельца квартиры — с криком рухнул на пол, свернулся в клубок, прикрыл голову руками. Марк нацепил на него наручники и выволок из квартиры. Мы с Шарлоттой стали собирать вещи.

Я расстелил на полу простынь, на неё мы сложили наши пожитки. Затем я связал простынь в узел, и, перекинув этот импровизированный мешок через плечо, последовал за Шарлоттой вон из квартиры.

4.6

Мы поселились в квартире моей матери, там, где я меньше всего хотел оставаться. Но выбора не было. Пришлось мириться с кошмарами, которые преследовали меня каждую ночь. Раз за разом я видел невесть откуда взявшийся готический замок и нависшую над ним тучу — громадную, фиолетовую, столь неестественно-яркую, что кажется, будто она проглотила солнце и светится теперь изнутри; видел мост, по которому шла закованная в тяжёлые цепи измождённая толпа; видел как из тоннеля выходит человек в чёрном; он даже не идёт, а скорее плывёт, словно призрак; он далеко и одновременно близко; он сливается с ужасом ночи, но при этом сразу бросается в глаза.

Я спал в лучшем случае по три часа в сутки. Сны при этом тянулись бесконечно долго, вытесняя привычную, более устойчивую и не столь аморфную реальность. Голова постоянно болела, болело и сердце, хотя прежде никогда такого не было, дрожали руки, я стал ещё более рассеянным и погружённым в себя, начал слышать голоса наяву: «Если встретишь Д., передай, что я по-прежнему её люблю». «Оставайся мёртвым, если хочешь быть счастливым». Меня в дрожь бросало от этого; я старался как можно меньше времени проводить в квартире, хотя не любил бесцельно бродить по улицам.

К счастью, в один из тех дней я совершенно случайно обнаружил, что в горячей ванной все голоса смолкают, боль уходит, а сны становятся менее жуткими.

С той поры я принялся захаживать в ванную всё чаще и чаще, проводил там многие часы (хотя и прежде грешил подобным), с огромным удовольствием игнорируя происходящее за пределами этой комнаты, погружаясь не только в воду, но и в омут собственных путаных мыслей, рассуждений, выбраться из которого без клубка ниток не представляется возможным. Таким клубком для меня была и остаётся моя Шарлотта. Однако вместе с тем мои затяжные походы в ванную стали своеобразной wonderwall, отгородившей нас друг от друга.

Так образовался первый порочный круг, который я не в силах был разорвать.

4.7.

В маминой квартире мы прожили до весны. За это время я так и не смог привыкнуть к этому месту, хотя провёл там детство, и, казалось бы, должен был чувствовать себя словно рыба в воде. Но нет. Всё вышло с точностью да наоборот.

А вот Шарлотте нравилось. Даже очень. И пока я прятался от своих кошмаров в ванной, она наслаждалась. Главным образом отсутствием платы за аренду, конечно. Ну и в целом, ей, как мне кажется, нравилось ощущение истинного дома, которое было для неё в новинку.

Расследования по тем трём делам окончательно зашли в тупик.

Я попросил Марка обыскать тоннель и всё вокруг него в радиусе пятисот метров.

— Там ничего, — сообщил он мне позднее.

После этого его уволили. Под предлогом грубого нарушения служебной дисциплины и какой-то другой причины, уже не помню какой, которую они выдумали. На деле же получалось, что кто-то прознал о том обыске, доложил наверх, им это почему-то не понравилось, и они избавились от того, кто потенциально мог стать источником проблем.

— Инициатива в очередной раз оказалась наказуема, — сказал Марк в последнюю нашу встречу. — Хотя глупо было ожидать чего-то другого.

Тогда же он передал мне папку с копиями отчётов, фотографий, протоколов и прочей внутренней информацией, вплоть до распечаток некоторых электронных писем.

Изучив файлы, я понял две вещи:

1.Кто-то влиятельный не хочет, чтобы дело об убийстве было раскрыто;

2. Дело об исчезновании отца и об ограблении они в самом деле не знают как расследовать.

Также я узнал, что «Шевроле Тахо», на которой ездил Дерек оказалась зарегистрирована на имя некоего Джека Брауна. При обыске в автомобиле нашли виниловую пластинку «The Beatles' Greatest», чёрную гитару в чехле, зимнюю кожаную куртку коричневого цвета, коричневый шарф и маленькую, красно-коричневую записную книжку. Все страницы, кроме первой были пусты. На первой же написано:

I see a line of cars and they're all painted black
With flowers and my love both never to come back
I see people turn their heads and quickly look away
Like a new born baby it just happens every day

И чуть ниже:

Олдос Хаксли — Шутовской хоровод.

Марка я больше не видел. Ходили слухи, будто он поселился в доме родителей, устроился работать складским охранником, а по выходным стал напиваться в баре «Пять из семи», откуда его забирал отец. Ни подтвердить, ни опровергнуть эти слухи я не могу.

Свою работу я тоже потерял. После «отпуска» продержался ровно три месяца. Уволили за несоблюдение дресс-кода и неподобающее поведение. Слишком длинные волосы и борода, скверное настроение, выраженное в презрении к начальству. В общем, пришлось искать другую работу. На это я потратил две недели. Вновь нацепил рубашку и галстук, собрал волосы в тугой пучок, сбрил бороду, но усы оставил, потому что Шарлотта сказала: «Даже если идёшь на уступки, нельзя до конца изменять самому себе. Тем более, когда усы смотрятся так шикарно».

С мыслью о верности самому себе и шикарности моих усов я таскался по собеседованиям из одного конца города в другой. И в итоге меня взяли на должность специалиста по внутренним коммуникациям, в фирму по продаже промышленного оборудования. Что было странно. Не только из-за внешности. Я вообще всегда удивлялся, если мне доверяли нечто сколько-нибудь ответственное. Но тут уж совсем комично вышло. Ибо прямая моя обязанность состояла в следующем: любыми способами, средствами и методами сделать так, чтобы все эти люди, которые по восемь часов в день, пять дней в неделю сидят на телефонах и пытаются продать станки заводам и фабрикам, люди, которые вместе с зарплатой зарабатывают себе хронические, иногда неизлечимые заболевания, чтобы потом умереть в мучениях, не дожив до долгожданной пенсии, люди, которые с трудом выплачивают ипотеку, а вместе с ней и кучу других всевозможных кредитов, вот чтобы все они не удавились от тоски и не поубивали друг друга в жестокой борьбе за очередного клиента, ну или из-за того, что кто-то кого-то случайно задел плечом в узком проходе.

Как это сделать — я не имел ни малейшего понятия. Но, что самое важное, я не хотел этим заниматься. Не потому, что люблю отлынивать от любой работы; не потому, что эта работа не нравилась мне. Просто вместо всяких групповых тренингов, проводимых по строгому, стандартному сценарию, и прочих мероприятий, от которых всем только хуже, мне казалось важным подойти к каждому из них и сказать всю правду:

«Жизнь — отстой. А твоя уж тем более. Всё, во что ты веришь — полная чушь; всё, за что борешься — того не стоит. То немногое, что есть в ней хорошего обесценится вечным пребыванием во тьме небытия, которое продолжится с момента наступления твоей неминуемой смерти. Бросай работу, сожги все деньги, избавься от лучших своих костюмов, убей детей, столкни машину в ближайшее озеро и отправляйся туда, где есть лишь ветер в древних соснах, дождь и тихая, скорбная песнь твоей истерзанной души. Прислушайся к ней. И тогда, быть может, ты познаешь истину».

В той фирме я проработал около двух месяцев. Задержись я там дольше, и это, мне кажется, закончилось бы плохо. В конце концов я наверняка дирижировал бы коллективным самоубийством, реальным или метафорическим. Поэтому случившееся далее надо, видимо, понимать как что-то хорошее, хотя я не любитель выискивать в огромной куче дерьма крупицы золота, ну или выдавать одно за другое.

Было всё вот так:

Утром первого мая Шарлотта, уходя на работу, наткнулась на синие замшевые туфли, стоявшие у нас под дверью. В одном из них она нашла пачку сигарет «Рэд Эппл», в другом — пачку денег, к которой скрепкой была прикреплена бумажка с надписью «ШХ»

— Это же отцовские, — сказал я ей, когда она показала мне обувь. — И сигареты тоже его.

— Серьёзно?!

— Ага. Он на похоронах был в этих туфлях. Я помню, потому что съязвил ещё тогда, мол, крутые туфли. Типа зимой в таких ходить — идиотизм. И пачку сигаретную я тоже видел.

— А деньги-то наши, — сказала Шарлотта, пересчитав купюры.

— Наши?

— Да. Тут и записка, видишь. «ШХ» — «Шутовской хоровод».

— А я думал «ШХ» значит Шарлотта Хейриш.

— Не, я-то тут причём? Дело в деньгах. Они из той книги — вот что нам хотели сказать.

— Значит, это от тех, кто ограбил квартиру?

— Выходит, что так.

— Значит, те грабители виновны в исчезновении отца?

— По-моему, сейчас самое время свалить куда-нибудь подальше.

В то утро никто из нас не пошёл на работу. Я спрятал туфли в шкаф, положил в карман сигареты и деньги, разорвал записку на мелкие кусочки и смыл в унитаз. На следующий день мы с Шарлоттой написали заявление об увольнении. Отработали положенные две недели и стали собирать то немногое, что у нас осталось. Шарлотта заняла ещё немного денег у Жизель, и мы отправились за город, на целый месяц поселились в доме у озера. Тридцать дней идиллии. В том доме даже камин был, как Шарлотта и хотела. Мне, правда, приходилось каждое утро колоть дрова, но зато она была в полнейшем восторге. А это главное.

Мы много гуляли, болтали столь увлечённо, словно никогда прежде этого не делали. Она мне рассказывала о себе, о своём детстве, о том, что родители сначала ждали мальчика и хотели назвать его Шарль, в честь Бодлера, потому что познакомились в кафе «Интерзона», когда оба читали «Цветы зла», но родилась девочка и пришлось как-то выкручиваться.

Шарлотту жутко забавляло то, с каким искренним восхищением, удивлением и умилением я слушал все эти истории, которые она рассказывала мне уже много раз. Она не обижалась на мою забывчивость, ведь «если бы не ваша забывчивость, дорогой Александр, то вряд ли бы мы шли сейчас вместе вдоль берега, крепко держась за руки».

Она наизусть читала мне «Глаза бедняков», «Шута и Венеру» и прочее из «Сплина», делилась впечатлениями об «Искусственном рае». Я же читал лишь куски из Рембо и Лермонтова, которые каким-то чудом не утекли из моей памяти, смущённо напевал что-то из Дилана, Моррисси, Кёртиса и Гора, рассказывал о написанном мною романе.

Все кошмары и ужасы были позабыты, либо отброшены куда-то на задворки сознания.

Тридцать дней пролетели незаметно. Мы вернулись домой. И узнали, что наша квартира сгорела.

Пришлось параллельно с работой вновь искать новое жильё.

4.8

Некоторое время мы жили раздельно. Она у родителей, я у друзей. Встречались раз в три-четыре дня. Обменивались новостями, сидя на скамейке в парке.

Квартиру удалось отыскать только к началу осени. В ней мы живём до сих пор.

Дальше жизнь пошла своим чередом. Хотя я не знаю, что это вообще значит, но также не знаю, как по-другому описать всё происходившее. Мы купили новый проигрыватель, книжный шкаф, телевизор, телефоны, ноутбуки. С девяти утра до шести вечера я перебирал бумажки в консалтинговой фирме; с девяти до двенадцати переписывал по памяти свой старый роман, а в выходные выбирался на блошиный рынок за пластинками и книгами, восстанавливая утраченную коллекцию. Шарлотта же свободное время предпочитала проводить на диване. Она лежала, смотрела по телевизору фильмы с Ривером Фениксом и курила траву. Мы отдалились. Почти не разговаривали, перестали заниматься сексом и вообще редко обращали внимание друг на друга. Всё было настолько хреново, что я разучился мыслить здраво, превратившись в испуганного параноика и неврастеника, разучился жить, как все нормальные люди. Я лишь прятался, поглядывал в календарь и подгонял время: «Пусть этот год скорее закончится» — эта фраза стала моей мантрой. Повторяя её снова и снова, я убедил себя, что весь ужас моей жизни сконцентрирован именно в этом, девятнадцатом году. Прямым следствием такой убеждённости стала дикая, совершенно безумная надежда на лучшее в следующем году.

Помню когда-то давно, мне лет пятнадцать, наверное, было, я возвращался домой из школы вместе с мамой. Мы шли и говорили.

— Чему нас учит миф о ящике Пандоры? — спросила она меня.

— Тому, что непомерное любопытство — грех и порок, который может привести к самым печальным последствиям, — ответил я.

— Нет. Он учит нас тому, что надежда — одна из величайших человеческих бед. Иначе её не спрятали бы в одном ларце со старостью, болезнями, скорбью и всем прочим. Остерегайся надежды.

Я выпиваю четвёртую чашку чая.

5

За дверью послышалась музыка. Шарлотта сделала свой выбор.

До меня доносятся шальные барабаны Денсмора, следом гипнотический орган Манзарека, затем скромная гитара Кригера и наконец вокал Моррисона.

You know the day destroys the night
Night divides the day
Tried to run
Tried to hide
Break on through to the other side

М-да. Это явно не Пинк Флойд.

Проверенный и, казалось бы, надёжный метод впервые дал осечку.

Сквозь музыку прорывается изящный звон браслетов на руках Шарлотты. Или мне это только кажется? Как бы там ни было звон этот порождает в моей голове образ танцующей Шарлотты. Её движения, изгибы тела… я вижу их так ясно, что они теперь затмевает собой всё остальное.

«Вот бы она вошла сейчас сюда, — думаю я, — разделась, залезла ко мне в воду.

Мы лежали в ванной вместе всего один раз. Я сжимал её грудь, целовал шею, а Шарлотта потом делала мне минет. Это было так давно… но воспоминания свежи, они пробуждают во мне желание.

Я беру свой член, закрываю глаза и начинаю мастурбировать. Сердце бьётся быстрее, мышцы каменеют в напряжении, я почти не дышу. Сжимаю член сильнее, двигаю рукой быстрее. В голове лишь тьма и Шарлотта, её губы, её язык, её волосы. Я открываю глаза. Всё исчезает. В воду вырывается невесомая медуза мертворождения. Я вновь дышу. Аккуратно выхватываю медузу и смываю в раковину. Мою руки.

Вода остывает. На полке осталась одна чашка. Мне пора уходить.

Я быстро моюсь, выдёргиваю пробку из сливного отверстия и жду, когда ванна опустеет. В ожидании я вдруг замечаю, что на стене слева от меня возникло две надписи:

Загляни в карман пиджака

Если встретишь Д., передай, что я по-прежнему её люблю

Я вскакиваю, хватаю полотенце, судорожно вытираюсь, сидя на краю ванной. Открываю дверь нараспашку.

— Шарлотта! — кричу я. — Собирайся! Мы уезжаем! 

0
35
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...
Илона Левина №1

Другие публикации