Кости

  • Самородок
Кости
Аннотация:
Древние тайны иногда раскапывают.
Текст:

Мартин Линч поднял голову к небесам и обматерил их, проклиная заморосивший дождь. Его крикам вторило эхо, отражавшееся в лесной чаще. Охрипший от дешевых сигарет голос походил на карканье обезумевшего грача. От пота пятна грязи размалевались по лицу, точно камуфляжный раскрас.

Его брат, Якоб, упорно копал бесформенную яму.

— Хватит! — приказал Мартин. Изо рта смердело табаком. Он вылез из ямы.

— Нет, брат, я уверен, еще немного, и мы найдем. Чувствую, уже вот-вот найдем.

— Засунь свои чувства себе в задницу. Мы уматываем! С самого утра здесь пашем, а итог? Одни черви да лесное дерьмо. Выбирайся из этой сраной ямы, пока я тебя в ней не закопал.

Он пнул лопату, и стальной лоток чуть не задел Якоба. Тот ответил тем же безучастным голосом:

— Теперь ты не сможешь меня закопать — у тебя нет лопаты.

Мартин выругался и отошел в кусты облегчиться. Он думал, что от злости его струя должна прожечь металл.

Дождь приблизил ночной холод, хотя солнце ещё висело над горизонтом. Все накопившиеся за день неудачи выплеснулись наружу, и Мартин с облегчением выдохнул облачко пара, с досадой отметив, что не прожёг и кустик. Молния на ширинке застегнулась. Из внутреннего кармана куртки появилась пачка сигарет. Мартин закурил. Прохладный ветер подхватил белый дым.

Мы тонем в болоте, подумал Мартин. Да, именно в болоте. И без того неприглядная на вид прогалина посреди леса сейчас походила на окопы после бомбардировки. Изрытая, вывернутая наизнанку земля размякла от нахлынувшей влаги. И в этом ошмётке природы решил поиграть в кладоискателя его полоумный брат.

Ветки покачивались на ветру в знак солидарности, что это уже совсем никуда не годится.

Мартин сплюнул в ползущего к ноге червя. До темноты оставалось немногим больше часа. Он привык к риску, но не к такому. В горах, где обычно они с братом обчищали палатки туристов-недотёп, темнота могла покалечить или даже убить. Шагнёшь не туда в сумерках или отойдешь от лагеря ночью хоть на метр и рискуешь свалиться в какой-нибудь пролом между скалами. Но с гор всегда можно найти путь домой — вниз.

Здешние же дебри хоронят людей заживо. Мартину бы не хотелось плутать по этим лесам даже с топографической картой в руках. Надо поскорее добраться до машины и вернуться к цивилизации, где есть электрический свет, где можно отмыться от грязи, где кормят и наливают.

— Эй, — старший Линч вернулся к брату и посмотрел на него сверху вниз, упёршись кулаками в бока. — Кончай дурить. Мы облажались.

Якоб всё поднимал и опускал черенок лопаты. С напряженного лица стекали капли дождя и пота. Всклокоченные сальные волосы походили на ком перекати-поля.

— Я с тобой, черт возьми, разговариваю, — сказал Мартин.

— Ещё чуть-чуть, брат.

В Мартине опять закипал гнев.

— Кончай эту чушь! Повелись на эту грёбаную... «карту сокровищ». — Он с издёвкой загнусавил. — Не стоило вообще трогать вещи того психа. Обложил палатку кругом из камней, навешал амулетов, как какой-то индеец, а взять с него оказалось нечего, кроме той сраной книжки.

Якоб промолчал.

Порыв ветра пробрал Мартина до костей. Намокшая сигарета потухла. На чистом небе пятнами копоти оседали тучи.

— Проклятье, я не собираюсь подыхать от воспаления легких. Якоб, вылезай! В моих соплях золота больше, чем здесь.

— Золотая дева, — Якоб кинул быстрый взгляд на брата. — В записях того человека говорилось не о золоте, а о Золотой деве.

— Один хрен.

Голубые глаза Якоба остекленели. Свойственная ему отстраненность, которую большинство принимали за слабоумие — что в какой-то мере было правдой, — вытиснилась одержимостью. Якоб вперил взгляд в чёрную землю и с такой рьяностью заработал лопатой, что подставь ему дерево, он бы его выкорчевал.

— Эй, ты чего? Ау-у!

Вспыхнувшая молния прорезала в небе дыру, из которой хлынул ливень. Мартин ретировался. Прохлюпав по грязи, он укрылся под ближайшей кроной. Ревущий ветер переменил направление и стал сносить к нему холодные капли. Погода явно глумилась.

От холода на коже вскочили мурашки. Мартин пытался докричаться до брата, но ответа не получил. Раньше Якоб никогда так не слетал с катушек, хоть и был со странностями. В детстве ему ничего не стоило застыть на одном месте перед дверью или стеной и по несколько часов пялиться на линии от облупившейся краски, рваные срезы обоев, царапины и вообще на что угодно, пока кто-нибудь не прерывал это занятие. Якобу повезло, что после его рождения их отец свалил в неизвестном направлении, иначе бы ему доставалось от него даже хуже, чем Мартину.

Старший Линч опомнился и рванул спасать от дождя их вещи. У самой границы с ливнем валялись два походных рюкзака, оба протертые до такой степени, что местами напоминали марлевую ткань. На земле вокруг них насекомые собирали крошки с комков фольги, оставшихся после завтрака и обеда братьев. Мартина передёрнуло. Он подхватил рюкзаки и носком ботинка забросал мелких тварей комьями почвы. Отнеся вещи к сухому стволу дерева, Мартин проверил содержимое. К счастью, всё осталось сухим.

Перебирая вещи, Мартин нашарил в своём рюкзаке небольшой лом-гвоздодёр, а после достал из потайного кармана заряженный Кольт 1911: старый, надёжный и дешёвый. Холодная чёрная сталь с пугающим удобством поместилась в ладонь. Он не до конца осознал, зачем взялся за оружие, просто почувствовал в нём острую необходимость.

Пушка помогает ставить других на место. Любой уважает язык оружия... Никто не посмеет...

Мартин потерял ход мыслей, в голове всё рассеялось. Сказывалась усталость от тяжёлой работы. Он винил Якоба, что тот втянул их в эту дурацкую авантюру. Пускай Мартин старше и должен принимать решение за них обоих, но ведь Якоб настаивал!

С самого начала всё пошло наперекосяк. Спутниковый навигатор сдох, стоило приблизиться к поляне, и теперь возвращаться до машины предстояло вслепую. С каждой минутой утекало время, пока они могли выбраться из труднопроходимой местности хотя бы в сумерках.

Но если в пути их застанет ночь, едва освещённая молодой Луной, то ничего не будет стоить сбиться с дороги.

У Мартина перехватило дух от мысли, что они заплутают в чаще без снаряжения и припасов. Плотные заросли в упор глядели на него, как бы оценивая, сколько он продержится. В этом месте он был не больше, чем ещё одним насекомым. Нужно торопиться.

Новая вспышка молнии послужила сигналом, как от стартового пистолета. Старший Линч враскорячку зашлёпал по зыбучей земле, от холода вжимая голову в плечи.

С играми брата пора покончить.

Якоб по ступни увяз в мутной жиже. Он сгребал её вместе с почвой и перекидывал через край ямы. Его мышцы должно быть гореть от иступлённой работы. Мартин подошел и потянул брата за воротник куртки. Якоб наотмашь ударил лопатой.

— Ты, мать твою, рехнулся? — сказал Мартин, увернувшись. Он со злости пнул груду выкопанной земли, и на Якоба посыпались чёрные комья. — Что на тебя нашло? Ведешь себя как настоящий псих!

Якоб ответил бесстрастным, хоть и запыхавшимся голосом, словно не пытался секундой назад покалечить родственника.

— Я должен, брат. Знаю, что делаю нечто важное. Я слышу. Поэтому должен довести это до конца.

— Что ты можешь слышать? Вокруг нас только сраный лес. И оказались мы тут из-за тебя, полоумного. Как я только мог клюнуть на твои рассказы о золоте. Ты нас подставил. Ты...

Мартин осекся. Он мысленно оценил ситуацию и решил, что договориться с братом по-хорошему было проще, чем спорить.

— Хорошо, постой, — начал он примирительно. — Это я виноват, сойдёт? Не взвесил всё, и как идиот поверил, что в той чёртовой книжке скрывался смысл.

— Ты...

— Якоб, — прервал он. — Я не хочу, чтобы мы здесь протянули ноги. Прошу тебя, пойдём... — Ветер срывал листья с веток и вонзался в кожу ледяными иглами. — Иначе мы здесь окочуримся!

— Нет, брат. — Дыхание Якоба выровнялось. — Она зовёт меня. Она хочет, чтобы я продолжал.

На этих словах очередная кучка влажного грунта полетела под ноги Мартину. Кожа обоих Линчей приобрела нездоровый молочный оттенок.

Мартин затрясся от злости. Он привык к тупому упорству брата, но сейчас того охватила безумная мания. Старший Линч хотел что-то сказать, но слова встали поперёк горла.

Он выхватил немеющими пальцами пистолет из-за пояса, одновременно пытаясь припомнить, когда это взял его с собой. Почему он не помнит... Но, с другой стороны, удачно получилось. О да.

По стволу поползли капли дождя. Вес оружия совсем не чувствовался, и Мартин задумался, будет ли так же легко волочь на себе оглушённое тело брата, если тот не оставит иного выбора.

— Брось гребаную лопату и вылезай.

Якоб пропускал всё мимо ушей.

— Я не шучу, братец, — сказал Мартин и передёрнул затвор. Его охватило двойственное чувство: уверенность в собственной правоте и в то же время угрызения совести.

Он направил дуло на брата.

Боже, зачем я в него целюсь? Я же не хочу. Какого чёрта.

— Брось её сукин ты сын! — вместо этого сказал он.

Глаза заволокла пелена. Мартин резко выдохнул, как перед падением со смертельной высоты. Его охватило смятение, мысли переполнили голову. Свист в ушах и рёв грома заглушили собственный отчаянный крик. Внутри всё напряглось и лопнуло, как струна гитары после неудачно взятого аккорда.

В канонаде звуков раздался неизвестный глухой стук и тут же прогремел выстрел.

* * *

Оглушительное эхо разнеслось по лесу, но услышали его только звери.

Мартин опустил руки вдоль туловища. Он дрожал, как в припадке эпилепсии. Пальцы выпустили пистолет, и тот с плеском шмякнулся в грязь. Оба Линча обомлели: Мартин навис над ямой, а Якоб вцепился в лопату. Последнему казалось, что пуля всколыхнула воздух. Резвый и миниатюрный шквал ветра пронёсся у его уха.

— Брат, я... — Якоб вышел из оцепенения, — что произошло?

Мартин пришёл в себя, возбуждённый, несмотря на холод. Он забыл о пистолете и спрыгнул в яму. Под его весом что-то мучительно заскрипело. Он выхватил лопату из трясущихся рук Якоба и продолжил соскребать землю. Из-под слоя грязи появилась деревянная доска, на которой барахтались потревоженные черви. Древесина пожелтела, как засмоленный потолок в старых квартирах, и никто бы уже не догадался, какой краска была нанесена изначально.

Мартин загорелся находкой, счищая остатки земли. Скоро стало ясно, что под ними какой-то ящик.

— Метнись за ломом, — сказал он.

— Мне холодно, — отозвался Якоб. Он говорил голосом человека, которого только что выдернули из постели.

— Потерпишь. Иди. — Мартин отвлёкся от работы. — Живо.

Якоб не брал в толк, из-за чего брат сердится. Даже хуже — Мартин зол. Они не были хорошими братьями, но Якоб никогда не испытывал с его стороны угрозу.

Всё смешалось. Последние полчаса жизни казались сном, из которого не удавалось вырваться. Якоб с трудом перебрался через яму и поплёлся под кроны деревьев. Ему всё приснилось? Но что именно?

Якоб рухнул под крышу листьев, совершенно разбитый. От холода хотелось зарыться в землю, лишь бы согреться. Мышцы ощущались болезненными кусками мяса, целиком истощённые, а спина ныла от боли. Не ясно, как он довёл себя до такого. Он не просто дошёл до предела, а пересёк его и надрывался почти до смерти.

Якоба пугало проявившееся в нём трудолюбие. Сейчас он понимал ещё меньше, чем обычно разбирался в жизни. Ему всегда было достаточно следовать за братом и думать о неинтересных всем вещах, вроде: боятся ли муравьи щекотки?

Мысли путались, но он догадался, что нужно выполнить задание, иначе брат разозлится еще сильнее. Возможно, ударит его. В детстве Якоба часто били сверстники, когда он, но Мартин всегда выручал и колотил других в ответ.

Якоб обнял себя за плечи скрещенными руками и пошёл искать рюкзаки. Исходил кругами не меньше трёх клёнов, и только потом вспомнил, где всё лежит, но и там оказалось пусто. После долгих минут поиска он всё-таки нашёл рюкзаки и вернулся к яме с ломом в руке. К тому времени Мартин почти откопал клад. Он стоял на продолговатом прямоугольном ящике, судорожно выгребая остатки земли. Якоб протянул лом, но вдруг отдёрнул руку, как от выпрыгнувшей из воды акулы.

— Ты что творишь? — спросил Мартин. В глазах пылали гнев и удивление.

— Брат, присмотрись, — простонал он, охваченный ужасом. У Якоба не укладывалось в голове, почему брат ничего не замечает. — Под тобой гроб. Мы раскопали чью-то могилу.

Несколько секунд Мартин будто обдумывал сказанное, а затем согнулся пополам в приступе скрипучего смеха. Он зашёлся кашлем. Отсмеявшись, Мартин перевалился через яму, не придавая значения грязи, встал и опёрся на лопату, как на посох.

— Ох и повеселил ты меня, братец, — сказал он с улыбкой. Улыбка выглядела фальшивой и жуткой. — Что на тебя нашло? Порадуйся нашей находке. Всё это твоя заслуга!

Он хлопнул его по плечу. Онемевшая кожа ответила жгучим пощипыванием.

— Только с погодой не повезло, — он обвёл поляну широким взмахом ладони, стучали и щёлкали капли, — но разве теперь это важно? Все проблемы в прошлом. Просто отдай мне эту штуку, и мы обо всём забудем.

За лёгкостью в словах скрывалось нетерпение. Якоб изо всех сил пытался понять, что происходит, выудить из головы верную мысль. Он затруднялся выразить в мысленном монологе пугающую идею, что Мартин сейчас не его брат. Тот бы не пытался заискивать, а действовал прямо. А ещё Якоб был уверен, что уже проиграл этот спор, хоть и лом по-прежнему у него. Широкоплечая фигура брата возвышалась над ним, загородив могилу. Он походил на бойцовского пса, охраняющего порог хозяйского дома, готового по приказу броситься на нарушителя.

Якоб собрал остатки сил, чтобы дать отпор и... не смог. Воздух точно потяжелел и спёрся, лёгкие забились ароматом плесени. Он читал много книжек и комиксов, где герой, уже будто побеждённый, всё равно продолжал бой ради некой идеи или принципа. Якоб расстроился, что он не герой. Да и принципа с идеей у него не было, разве что смутная уверенность, что открывать гроб нельзя. Это... это нехорошо. Тревожить мёртвых вообще нехорошо, но именно в этом гробу находилось что-то ещё, от чего Якобу хотелось быть как можно дальше. Быть в их старом доме, вместе с матерью, которая всегда нальёт стакан молока, если попросить.

Каждый волосок на коже Мартина дрожал от напряжения. Он сдерживал огонь внутри себя, и Якоб понял: либо огонь обожжёт Якоба, либо придётся сдаться.

Якоб протянул лом. Рука безвольно обвисла, как парализованная, а Мартин, занозя пальцы, уже пытался пристроить лом в качестве рычага. Щели между досками были настолько плотные, словно гроб создали цельным из одного куска древесины, без гвоздей.

— Проклятье! Я ни черта не вижу. Якоб, принеси фонарик.

Якоб был рад оказаться полезным даже сейчас. К тому же, ему хотелось уйти подальше от этого места с тяжелым воздухом. Он подошёл к месту, где оставил рюкзаки. Оперившись о дерево, Якоб сполз к земле. Ему надо чуточку отдохнуть, иначе он развалится.

Затылок удобно лёг на кору дерева — чем не место для сна. Якоб закинул голову и увидел над собой прячущуюся в ветвях птицу. Якоб расплылся в улыбке, выставив, кажется, сойке напоказ зубы. Губы начали нашёптывать ей: чик-чирик. Чик-чирик. Птица не соглашалась. Чик-чирик. Он вдруг пожалел, что родился без крыльев, хотя в детстве мама рассказывала, что на небесах у него вырастут большие белые крылья. У всех ангелов они есть и у него будут. Ему хотелось улететь прямо сейчас, но, как он ни старался, крылья не отрастали. Поэтому он решил отпустить хотя бы разум в странствие по миру грёз.

Солнце скрылось.

Его разбудил ликующий возглас брата.

— Якоб?! Якоб! А ну иди сюда. Я хочу, чтобы мы сделали это вместе.

Он всегда слушался, когда его звали, хоть сейчас сильно замёрз. Если честно, то его пронизывал насквозь невыносимый холод, а на одежде должны вот-вот появиться льдинки. Чувства притупились, будто он управлял телом издалека. Якоб глубоко вдохнул, пытаясь по запахам понять, жив ли он. В носу перемешались ароматы грибов, сырой почвы и древесины, все такие чистые и сильные, что голова закружилась. Он заставил тело подняться и направил в нужную сторону.

— Наконец-то, — сказал Мартин. Фонарик уже не интересовал его. — Ты уснул что ли? Ладно, плевать. Спускайся и помоги.

Мартин привстал на одно колено, нажимая на просунутый под крышку гроба лом. Щель становилась всё шире. Якоб спустился, чуть не повалив Мартина. Пространства между гробом и грунтом было совсем немного.

— Аккуратнее, чтоб тебя! Вставить сюда эту штуку было всё равно что забраться под юбку к монашке. — Он дождался, пока Якоб поднимется. — А теперь хватайся со мной и дави изо всех сил.

Оба навалились на лом, в основном — Мартин. Якоб заметил, что на крышке гроба стали проступать белые, будто выведенные мелом, узоры. Они светились, точно светлячки. Он отпрянул, прижавшись спиной к грунтовой стене, но поздно — сдавшиеся доски треснули. Свет внутри узоров потух, но Якоб ясно успел их разглядеть.

Древние руны почти истлели за слишком долгое существование, их мощь была как древо, которое со временем становится лишь крепче, но даже самое старое и сильное дерево рано или поздно падает.

Якоб заплакал, сам не зная из-за чего. Возможно, из жалости к смерти чего-то прекрасного.

* * *

Мартин вскрикнул, держась за голову. Он упал на колени. Боль была такой пронзительной, что из уха потекла струйка крови, она смешалась с грязью. Ударяющиеся о макушку капли дождя ощущались пудовыми гирями. Плеча что-то коснулось. Мартин в ужасе шарахнулся в сторону, запутался в ногах и упал. Над ним склонился Якоб.

— Да, брат, теперь это ты, — сказал он. — Я рад, что это ты.

Мартин тоже чертовски обрадовался, что Якоб рядом. Он помнил только, как наставил на него пистолет, а дальше в памяти зиял чёрный провал. Боль отступила.

— Что это было?! — он орал, перекрикивая гром и терпя боль. — Почему мы до сих пор в этой канаве? Я помню только, что ты вел себя, как чертов зомби.

— Ты тоже.

Рядом что-то заскреблось. Глухой звук доносился из... Что они вообще откопали?

Братья замерли. Ночной холод перестал казаться столь угрожающим, по сравнению со страхом, что их охватил. Якоб заскулил и осел на землю, спрятав голову между прижатыми к груди коленями. Он что-то нашёптывал, вернее... щебетал? Чик... чирик. Мартину скосил на брата недоумевающую гримасу, и не мог объяснить, почему сам так напуган. Он взглянул на дряхлый ящик. Понятно же, что это скребутся мыши. Да и мало ли что.

— Якоб, чёрт, приди в себя. Испугался жучков-червячков. Вставай, не то будешь мешком болтаться у меня на плечах.

В странном скрежете улавливалось что-то рьяное. Может, там крот? Какое-то животное процарапывало путь и вдруг затихло. Раздался звук точащего дерево металла. Неровный, корёжащий звук — самое отвратительное, что Мартину доводило слышать в жизни.

В сгущающейся ночи Мартин увидел, как по крышке прокатился огромный, покрытый ржавчиной гвоздь. Потом снова: скрежет, скрежет, скрежет... гвоздь.

Мартин не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. В воспоминаниях всплыла сцена, как он мальчишкой шатался по стройкам, ища плёвую работёнку на побегушках, и везде, где он был, складывалась непрерывная, чудная мелодия из звуков боя молотка, шуршания пилы и катящихся по фанере гвоздей.

На глазах Мартина очередной гвоздь протиснулся из гроба, будто невидимая, но очень сильная рука выдрала его снаружи.

Этого не может быть. Это сейчас не происходит. Не происходит, повторил про себя Мартин. Проклятье, этого просто не может быть.

Крышка откинулась и завалилась в зазор между ящиком и грунтом. Мартин потерял равновесие. Он упал рядом с братом, подошвы ботинок упёрлись в гроб. Теперь Мартин понял, что это гроб. Какой ублюдок додумался кого-то хоронить здесь? Может, маньяк-педофил решил спрятать здесь труп маленькой девочки? Иного объяснения Мартин не видел, но кто бы и зачем сумел притащить в такую глушь гроб.

Поганое любопытство подстегнуло заглянуть внутрь.

Капли дождя промокали истлевшую ветошь, давным-давно потерявшую свой первоначальный оттенок. Ткань лохмотьев сморщилась и зачерствела, как хлеб, и напоминала простую тунику с опущенной до щиколоток юбкой. Оно облегало чахлое тельце с молочной кожей. Никаких следов разложения, точно его положили сюда совсем недавно. На неподвижной груди скрещены руки, прикрытые длинными прядками золотистых волос.

Гроб казался слишком тесным, будто нарочно сколочен так, чтобы впритык сжимать тело. Мартин зачарованно разглядывал труп девушки, но не видел лица. Он пригляделся и вдруг понял, что её голова перевёрнута лицом вниз.

В памяти всплыли картинки из книг, которыми в детстве зачитывался Якоб. О ведьмах и вампирах, восстающих могил. Их затачивали в гробах, как в тюрьмах, совершая целые ритуалы, чтобы чудовища остались под землей навсегда.

Мартин встал, с трудом удерживаясь на ногах от ужаса. Наверняка есть причина, почему гвозди выпали из своих мест, а крышка гроба сдвинулась.

Нет, не сдвинулась. А словно её выбили, подумал Мартин.

Наверняка всё можно объяснить, но позже, когда они будут на асфальтированной дороге с рядами ярких фонарей.

Якоба ни на что не реагировал, и его пришлось тащить силком.

— Чик-чирик.

— Придурок, двигайся, ну!

Мартин кое-как вытолкнул Якоба из ямы и тот просто стоял, обратив бессмысленный взгляд на свой силуэт в грязной луже.

— Чик-чирик.

Мартин закинул ногу на выступ, но поскользнулся и свалился обратно. От растущего волнения движениями стали резкими и необдуманными. Он использовал гроб как опору, пытаясь подняться на ноги, и в этот момент на тыльную сторону ладони легла чужая, молочно-белая рука. От прикосновения волоски на коже Мартина точно заиндевели. Кровь загустела в жилах, и сам он застыл, как ледяная статуя.

Девушка поднималась из мёртвых. Её волосы падали на грудь, как задом-наперёд надетый парик. Мартин завопил и сорвал голос. Он вывернулся из-под окоченевшей руки и взгромоздился на выступ. Уже поравнявшись с Якобом, он услышал позади хруст. Это хрустели шейные позвонки.

Рассудок твердил:

Не оборачивайся, не оборачивайся.

Но безумное влечение твердило, что не стоит бояться. Призрачные слова звучали неразборчиво, но так убеждённо и страстно, будто только они имело в мире значение. Мартин обернулся.

Под тихий щебет Якоба треск костей прекратился. Братья уставились на молодое, почти девичье лицо. Ясные голубые глаза улыбались. Девушка расставила руки и подняла кверху ладони, приглашая взяться за руки. Мартином овладело желание прикоснуться к изящным линиям на ладонях, и эта мысль одновременно отталкивала. Он совсем потерялся в происходящем. Из памяти вылетали последние минуты жизни. Теперь он не мог точно сказать, давно ли здесь эта девушка и как вообще появилась.

Мартин сравнил теперешние чувства с тем, что его охватило, когда он целился в брата. Он ухватился за тонкую нить воспоминания и заново прошёл через все события.

Здесь творилось нечто потустороннее, и во всём виновато это создание. Тварь в человеческой маске. Она ими манипулирует. Она... не человек.

Он отшатнулся, сгребая рукой Якоба, и залел что-то ногой. Быстрого взгляда на предмет хватило, чтобы в одну секунду наклониться и поднять его. В ладонь легла знакомая рукоятка Кольта.

Шесть коротких вспышек осветили поляну. Мартин продолжал давить на курок, но извлекал лишь холостые щелчки. В размякшем от дождя платье появилось несколько дыр. Мартин ждал, что они окрасятся багрянцем и быстро понял, что напрасно. Внутри покойницы не было никакой жизни, тепла или крови. Она задрала подол платья и переступила босыми ногами через гроб. Весёлые глаза не отрываясь смотрели на Мартина. Он выкинул пистолет. Последняя баррикада на пути к его воле рухнула. Девушка поманила пальцем, зазывала спуститься в могилу. Мартин сделал шаг, как одурманенный, встал на краю, и внезапно его оттолкнули.

— Беги.

Это сказал Якоб. Мартин огляделся, потряхивая головой, как после сна. Брат спрыгнул вниз и упал на колени перед девой с золотистыми волосами. Короткое удивление промелькнуло в её взгляде, прежде чем она присела рядом с Якобом и прижала к себе его обмякшее тело. Последнее, что услышал от брата Мартин, было снова:

— Беги.

Кровь брызнула на обветшалое платье и золотые волосы. Девушка зарылась лицом в шею Якоба, как любовница, и захлюпала.

Мартина охватил первородный ужас, такой же, как древних людей, отгоняющих тлеющими факелами монстров из темноты. Теперь он понял, что чудовища до сих пор живы и всё так же хозяйничают во тьме, кто бы сколько ни доказывал обратное. Мартин не мог помочь брату. Не осмелится снова бороться.

Покойница отвлеклась от трапезы, вытаращив на него чудовищные глаза. С двух рядов изогнутых, как у тигровой акулы, зубов капала кровь. Деформировавшиеся скулы увеличились и натянули на лицо дьявольскую усмешку. Кожа отлипла от костей, и казалось, вот-вот порвётся. Существо получало удовольствие после долгого воздержания.

Больше Мартин ничего не видел, в том числе и путь, по которому нёсся сквозь лес. Острые ветки высекали на коже алые борозды, камни бросались под ноги и расшибали колени, когда он падал, но всё это его больше не донимало. Мартин продолжал бежать, подгоняемый безумием. Он не думал о том, как спастись, или куда бежит. В каком-то смысле, пускай тело ещё двигалось, сам он был мертв. Пережитый ужас стёр всё человеческое. Мир утонул в ночи. Холод созревающей осени загнал зверей в самые дальние уголки их нор.

Нога внезапно шагнула в пустоту. Он скатился по крутому склону, сломал позвоночник в нескольких местах, и на последнем кувырке его голова размозжилась о камень.

* * *

Якоб долго не мог проснуться. Даже когда открыл глаза, казалось, он всё ещё спит. Боль в мышцах перестала докучать, только стало ещё холоднее. Поначалу он решил, что ослеп, потому что не видел даже своих рук, близко поднесённых к лицу, но успокоился, стоило очертаниям деревьев выступить из тьмы. Вскоре изувеченная поляна стала такой яркой, будто небо вернулось назад во времени к первым сумеркам. Дождь прекратился, и Якоб — удивительно, — отличал цвет посвежевшего воздуха от дыхания затаившихся зверей и занесённого в эти края северного ветра. Он никогда бы не подумал, что в темноте мир окажется таким красочным.

Странно, разве он не мёртв? Да, вот он сидит в гробу, но в чужом. Этот для него слишком маленький и тесный, а свой бы он узнал, так ведь? Якоб вспомнил, как пожертвовал собой, чтобы спасти брата. Вот Мартин обрадуется, что он всё-таки остался жив.

Из чащи вышла девушка, которую Якоб называл Золотой девой. Сейчас ему больше нравилось имя Златосвласка, как в сказке. Её глаза, как и его, наполнены лазурной голубизной. Мокрые волосы свисают до лопаток, точно отлитые из золота, рваное запачканное платье повисло на талии, обнажив молодые груди. Якоб смутился. Златовласка волочила что-то за собой. Она остановилась перед могилой и сбросила это вниз. Якобу на колени опустилась голова Мартина с треснувшим, будто яичная скорлупа, черепом. Он коснулся залитого кровью лица и поначалу не мог понять, что всё это значит.

А затем, постепенно, правда нашла пусть в его несмышлёную голову и осталась там, открывая перед Якобом всю боль осознания. В играющей красками тьме раздался короткий, почти удивлённый всхлип. За ним последовал другой, и вот прорезались первые слёзы, уже пропитанные солёным привкусом отчаяния.

Якоб ревел, как ребёнок, да и был им, по сути. Внутри образовалась пустота, и с ней стало тяжелее выдерживать вес своего тела. Девушка всё это время неподвижно возвышалась над ним, как тотем, и смотрела. Она спустилась в могилу, только когда страдания Якоба стали исчерпываться. Златовласка устроилась в гробу рядом с ним. Она не шевелилась, не трогала его, не говорила, пока Якоб не пришёл в себя достаточно, чтобы самому сказать:

— Ты убила его?! — взвыл он. Девушка помотала головой. Якоб снова зарыдал, на этот раз тише. Потом спросил: — Ты убила... меня?

Она только взглянула на него сквозь мокрые пряди волос.

— Но я мёртв? Кто я?

Она пожала плечами.

— Ниа сом ниака чарод.

Якоб ничего не понял. Её голос был молодой и живой, совершенно простой и обывательский. Златовласка прильнула к нему.

— Пу кру.

Якоб опять ничего не понял, но в голову проник ясный образ, в котором он пьёт кровь Мартина. Якоб замотал головой и отпрянул. Златовласка пальцем проткнула шею трупа и оттуда потекла тёплая густая жидкость. Якоб попытался встать, но крепкие несгибаемые пальцы схватили его за волосы и заставили присосаться к ране. Он отплёвывался, пока не проглотил несколько капель...

И больше не останавливался, пока не иссушил тело брата до конца.

Якобу стало настолько хорошо, что ушло даже презрение к себе за плохой поступок. По венам разливалось тепло, и только это имело значение в этом холодном мире. Якоб хотел выпить ещё, но Мартин больше ничего не мог ему дать. Всю жизнь Мартин оберегал его, а теперь оказал последнюю услугу.

Якоб обнял брата и уложил в гроб.

Девушка тронула Якоба за плечо и повернула к себе.

— Наэ минс повдок.

На недоумевающий взгляд Златовласка высунула языка, на котором остались следы крови, и провела по нему пальцем. Потом положила палец ему в рот. Якоб всё понял. Она хотела научиться говорить, как современные люди. Он с энтузиазмом покивал. Удивительно, он будет кого-то учить!

— Всё вокруг так странно, потому что мы на небесах? У меня вырастут крылья?

Его новая сестра улыбнулась.

Другие работы автора:
+1
660
Очень долго копали.
10:42
Довольно неплохо.
Загрузка...
Светлана Ледовская №1

Другие публикации