Бомба с часовым механизмом

Автор:
Водопад
Бомба с часовым механизмом
Аннотация:
Когда человек становится убийцей? В какой момент?
Текст:

– О, Вадим! Привет, ты куда?

Чёрт, и откуда он взялся?.. Ну почему этот человек всегда появляется там, где не просят, лезет в мою жизнь, ломает судьбу? Неужели не понятно, что он последний, кого я хотел бы видеть? Даже если бы мы остались вдвоём на целой планете, я бы ушёл, уплыл, уполз бы куда угодно, хоть на Северный полюс, лишь бы никогда не видеть, не слышать, вообще забыть о существовании Макса.

– Привет… – выдавливаю нарочито сухо, – домой.

– Так садись, подвезу!

Улыбается… Он совсем дурак? А может, и нет. Может, издевается просто. Почему бы не поиздеваться на правах победителя? Точно! Я бы наверняка не упустил такой возможности. Ну что ж, ликуй, торжествуй, самоутверждайся. Долго ли тебе осталось? Пожалуй, опасно в открытую показывать неприязнь.

– Спасибо, – с натугой растянув улыбку, сажусь в машину.

– Как дела, как работа? – болтает как ни в чём не бывало, выруливая на дорогу.

– Да ничё…

Ага, так я тебе и рассказал! Во-первых, я подписку давал, а во-вторых, та работа, которая меня сейчас больше всего интересует, напрямую касается тебя…

– А мы филиал новый открываем. Не надумал? Если что, моё предложение в силе.

– Я подумаю…

Чтобы стать его подчинённым? То есть добровольно обречь себя на каждодневные муки. Нет, он точно дурак.

– Ленка говорит, помочь тебе надо. Мол, непробивной ты.

Ленка? Да как он смеет?! Какая она ему Ленка? Это только я, только моя… моё право её так называть!

– Елена Сергеевна заблуждается…

– Гы! Елена Сергеевна! – он даже руль отпустил, чтобы хлопнуть меня по плечу. – Ну ты даёшь! Кстати, Машка… хм… Мария Вадимовна тогда уж. Гы! Про тебя спрашивала. Ты в воскресенье как обычно?

– Как обычно…

Болван! Я болван. Чуть не выдал себя дрожью в голосе. Нельзя показать свою слабость перед этим человеком. У него всё просто. Пришёл, увидел, победил. Легко и непринуждённо. И никаких мыслей о том, каково сейчас побеждённому. Считать дни и часы. Жить от воскресенья до воскресенья.

– Тебе сюда? – тряхнул своей гривой даже не соломенных, а похожих издали на пучки торчащей в разные стороны картошки-фри волос.

Нос у него тоже был картошкой. Да и весь он как картошка – какой-то округло-продолговатый, рыхловато-белый, неказистый. Глазки маленькие, а зубы наоборот – крупные, лошадиные, жёлтые и далеко не ровные. В общем, полная моя противоположность. И что же она в нём нашла?

* * *

– Вадик, да пойми ты, – Ленкин взгляд ожёг жалостью, той жалостью, что обычно предназначается больным животным и увечным инвалидам, – он просто другой. Совсем другой. Не только внешне. И вот это самое важное – что внутри.

– И что же? – я не смог сдержать издёвки.

– Да всё! Начиная от отношения к другим. Ты в своих неудачах всегда винишь кого-то. Этот, болван, не сделал, тот, идиот, не разрешил. Талант твой душат, добиться чего-то не дают. А Максим ищет причину в себе. Не получилось – значит, не смог, не сумел, не готов. И он учится на ошибках, работает над собой и снова принимается за дело, и тянет за собой всех, и добивается успеха.

– Значит, дело в успехе? Я так и думал…

– Да не в успехе дело! Он просто другой человек. Ты всё время говорил, что мы идеальная пара, а он говорит, что я для него – подарок судьбы. Во всём, даже в мелочах, он другой. Ты чай без сахара пьёшь, а он сладкоежка ещё тот, без конфет ни дня не проживёт. Ты ценишь идеальный порядок, а он вещи свои разбрасывает, как ребёнок, и считает, что так и надо. И это так мило! И всем этим, даже мелочами, он мне как родной. Мне с ним радостно, легко, беззаботно. Я с ним себя женщиной чувствую наконец!

– Но ты же любила меня! Ведь мы не ругались, жили хорошо, дружно.

– Любила… или думала, что люблю. Так бы, наверное, и жили… хорошо и дружно, если бы не появился он. Вадик, всё познаётся в сравнении. Уверена, и ты когда-нибудь поймёшь, что наши отношения стояли в тупике. Поймёшь, когда сможешь сравнить.

– Мне не надо сравнивать! Мне только ты нужна. Только ты и Машка…

– Ну прости…

* * *

– Папа! – Машка бросается на шею.

Маленькое шестилетнее средоточие моего счастья! Я крепко прижимаю к себе почти невесомое тельце и как бы нечаянно разворачиваюсь, чтобы успеть проморгаться, пока Ленка не видит моё лицо.

– Часам к восьми возвращайтесь, к ужину, – предупреждает она, а этот лыбится у неё за спиной, потом обнимает сзади за талию и тянется губами к ушку. Она наклоняет голову, чтобы ему было удобнее.

Дальше я не смотрю.

Мы гуляем по парку, кидаем лебедям в пруду кусочки булки, едим мороженое, и очень хочется представить, что всё как раньше. Она так похожа на меня – моя дочь! Стройная, тоненькая, смуглая. Чёрные прямые волосы разлетаются в стороны, когда она резко оборачивается, чтобы найти одобрение в моих глазах, а потом снова касаются плеч, нерастрёпанные, как будто только что причёсанные, словно каждый волосок знает своё положение в причёске а-ля Мирей Матье. Это наши волосы, нашей породы. Такие были у моей матери, а теперь вот у Машки. Только глаза у неё не наши – Ленкины – голубые-голубые, огромные, распахнутые широко и восторженно.

– Машка!

– Что? – поднимает голову.

– Ничего…

Ничего. Я просто хочу ещё раз увидеть этот ясный, по-детски чистый, незамутнённый проблемами взгляд. Я улыбаюсь. Машка тянет меня за руку и щебечет.

– Папа, смотри какое дерево кривое! Папа, а где спят лебеди? Папа, а почему они не тонут? А мы пойдём через мост? А здесь рыба живёт? А почему… – обо всём, что видит, обо всём на свете, и я не успеваю отвечать, а ей и не надо.

И всё бы ничего, но мне всё чаще кажется, что мой соперник незримо находится рядом, что он уже запустил грязные руки в моё сокровище и алчно ощупывает принадлежащее только мне счастье…

– Папа, смотри, какую мне дядя Максим заколку подарил, а Максим обещал нас на море свозить, Максим сказал, что запишет меня на танцы, Максим, Максим, Максим…

Тьфу! Я смотрю на свою дочь, и мне кажется, что она уже наполовину не моя, что та её часть, что принадлежала мне безоговорочно, постепенно уходит, ускользает из моих рук, как птица счастья, и я ничего не могу поделать, кроме как горестно смотреть на единственное перо, что осталось у меня в руке. И ещё я боюсь, что скоро мне вообще некого будет любить. И виноват в этом только один человек…

Время, что всю неделю тянулось издевательски медленно, сегодня скачет бешеным галопом.

– Ну и где вас черти носят?! – вибрирует от возмущения трубка. – Уже полдевятого!

Но мы почти рядом. Детская ладошка неохотно выскальзывает из моей руки.

– Папа, а ты будешь приезжать к нам в другой город?

– В какой город? – в груди холодеет от нехорошего предчувствия.

– Ну, когда мы переедем в большой город. Максим сказал.

– Погоди-ка, погоди-ка, – я присаживаюсь на корточки, – Максим сказал, что вы переедете в другой город? И когда?

– Скоро. Не знаю.

– Ужинать опять откажешься? – Ленка выходит из подъезда и берёт Машку за руку.

– Да… Нет! Не откажусь.

* * *

В глубокой тарелке дымилась огромная гора варёной картошки, а её человеческий родственник сидел во главе стола, делал страшное лицо ещё страшнее и плотоядно облизывался.

– Смерти моей голодной хотите? – он похлопал по животу, который убеждал, что его хозяин отнюдь не голодает.

Машка засмеялась и придвинула стул, Ленка села ближе к «умирающему», я – как можно дальше. Нарезанное крупными кусками сало, чёрный хлеб, словно порубленный топором. И как это можно есть? А где салат, сок?

Хозяин навалил себе мою недельную норму, достал пластиковую полтораху пива, свинтил крышку и вопросительно ткнул в мою сторону дымящимся горлышком.

– Нет-нет, – я прикрыл пустой фужер ладонью.

– Что, совсем? – типа как удивился. – Ты же не за рулём. Ну, как хочешь!

Ленка глянула будто виновато, но фужер не убрала, подождала, пока он с шипением наполнится, сделала глоточек, утёрла пену с губ. Её сосед тем временем осушил свою посуду, крякнул, налил снова. Картошка с ужасом исчезала в его ненасытной утробе. Хочешь стать похожим на картошку – ешь больше картошки. Я вяло ковырялся в тарелке.

– Ты ефь, ефь, не фтефняйся! – он явно не слышал про «глух и нем». – А то сквозь тебя телевизор можно смотреть. Ты чё его не кормила, что ли? – ощерился, подмигнув Ленке, подоткнул её локтем под руку.

От его улыбки всем светлей не стало, только непрожёванный кусок шмякнулся обратно в тарелку, но тут же был снова пущен в дело. Машка ела аккуратно, но с аппетитом, и я с удивлением наблюдал, как она справляется с третьей картошиной, без малейшей брезгливости заедая её салом. Ленка не торопясь отправляла кусочки в рот, поглядывая то на меня, то на чавкающего соседа и время от времени отпивая из фужера.

– После сытного обеда по закону Архимеда… – глава стола откинулся на спинку стула, – но сначала чай!

Ленка подскочила как по команде, убрала пустые тарелки и принесла… нет, не вазочки, а целые тазики с печеньем и конфетами, сахарницу, большой керамический заварник. Сколько же у них на еду уходит?

Картофельный Гагрантюа набубенил себе пол-литровую кружку чая, всыпал в неё с полсахарницы, потёр ладони и потянулся к тазику. Неужели он всё это съест?

– О! Зефирки! Мои любимые, – он зашуршал обёрткой.

Как можно любить этот поролон?! В голове не укладывается. Безвкусные синтетические углеводы, облитые коричневой гадостью, сделанной из нефти. Дочь потянулась было за конфетой, но поймала мой изумлённый взгляд и убрала руку. Я из вежливости взял печеньку и глотнул чаю, который оказался на удивление вкусным. Без сахара, конечно, ведь сахар уничтожает настоящий вкус продуктов.

– Ну? – хозяин наконец опустошил свою кружку и отодвинул в сторону гору фантиков. – Я так понял, что ты не подкрепиться сюда пришёл? Давай говори.

– Это правда? – слова Макса пробудили мою решимость расставить все точки. – Правда, что вы переезжаете?

– Правда, – он даже не задымился от моего испепеляющего взгляда. – Сколько ж можно торчать в этой дыре? Все возможности для делового человека в столице!

– А как же… – я осёкся, вся решимость разом испарилась.

– Как же ты? А как хочешь. Я тебе предлагал устроиться в наш филиал, что остаётся в городе, но ты не захотел, а теперь я уже и посодействовать не могу, потому что там другие заправляют.

– Но Машка…

– Вадим, Маше там будет лучше, – вклинилась Ленка. – Сам понимаешь, в столице больше возможностей получить хорошее образование, устроиться на нормальную работу.

– Какую работу? Ей всего шесть лет!

– Вот смотри, это я думаю о будущем твоей дочери! – Макс порывисто подался вперёд и заговорил громко и с нажимом. – О счастье моей семьи, которая была твоей. А ты живёшь только сегодняшним днём. Поэтому ты до сих пор лаборант, а я директор крупной производственной фирмы.

Я молчал. Три пары глаз смотрели на меня, а я молчал и молил лишь об одном – чтобы мои глаза не выдали меня предательским блеском.

* * *

– Да как вы смеете разлучать ребёнка и отца! Да вы понимаете, что наносите девочке страшную психологическую травму?! Это бесчеловечно! Вы же прекрасно понимаете, что я не смогу приезжать за две тысячи километров…

Я выговорился только дома. Широко шагал по комнате, рубил ладонями воздух, будто стремился иссечь на кусочки своих воображаемых оппонентов, говорил, говорил и чувствовал, как больно жгут в груди обида и незатухающая жалость к самому себе. Я шагал по кругу, повторяя одно и то же сначала разными, потом теми же самыми словами, и всё расплывалось от неудержимых слёз, и с каждым шагом ненависть моя росла, пока не овладела мной настолько, что я упал в изнеможении на кровать, зарылся в подушку и затих.

Через некоторое время я сел и глаза мои были совершенно сухими.

– Тварь я дрожащая или право имею? Хм, – я усмехнулся, – никогда бы не подумал, что буду мучиться от этой хрестоматийной дилеммы.

Этой ночью я всё решил. Решился. Конечно, я всё спланировал заранее, но только сейчас задуманное перестало быть детскими мечтами о мести, способом потешить своё самолюбие мыслями о том, что я могу. На самом деле мысли о возможности отомстить и ясное осознание того, что я действительно это могу – две большие разницы. Между «хотеть» и «решиться» целая пропасть. Два самых сильных чувства заставили меня перешагнуть через свою… порядочность? нет, трусость. Любовь и ненависть – это то, что уничтожало народы и сжигало города. Вся человеческая история – это борьба любви и ненависти. Это два чувства, которые сами по себе способны сдвинуть горы, а когда они оба объединяются внутри, то плачь, враг, что посмел разбудить во мне чудовище!

* * *

– Привет!

– О! Место встречи изменить нельзя? Ну садись, чё уж.

– Спасибо… Ну что, когда переезжаете?

– Да не так быстро всё оказалось. Месяцок ещё точно побудем. Много хлопот, договориться, согласовать… Короче, суета, как обычно, куда-то сует. Гы!

– Понятно…

– Пристегнулся? Ага. А то там сегодня стояли, – он включил громче музыку, и мне не хотелось её перекрикивать, да и нечего было больше сказать, поэтому всю оставшуюся дорогу проехали молча.

– Я тебя на остановке высажу?

– Конечно… Слушай… Макс… спасибо. Вот, возьми. В качестве благодарности.

– Да ладно… О! Зефирка. Моя любимая! Ты смотри, вкусняшку сегодня заработал! – и он сунул конфету в карман.

– Ну всё… давай!

– Давай. Подожди! Слушай, может быть, и тебе переехать? Думаю, работу можно найти, ты же вроде классный этот… алхимик. Шучу. Но Машка по любому будет скучать, мне её жалко. А тебе?

– Не знаю… Надо подумать.

– Ну давай, думай. Только побыстрее, а то поздно будет.

– Ладно, пока.

Чёрный джип взвизгнул шинами и растворился в потоке, а я стоял на остановке и отрешённо смотрел ему вслед. Рубикон перейдён. Так просто… Так быстро, но, казалось, за эти мгновения я разом лишился всех сил. Хотелось закричать, замахать руками и броситься следом, но тело оцепенело, ноги сделались ватными, голос пропал, а внутри было пусто. Непривычно, неестественно, нереально пусто… Ненависть потухла, но успела выжечь всё у меня внутри, не осталось ни любви, ни страха, ни сил.

Я не могу переехать. Контракт с лабораторией исключает возможность его расторжения. Я работаю в фармацевтической компании, одной из неафишируемых сфер деятельности которой является разработка ядов, противоядий, методов обнаружения отравляющих веществ. Я скромный лаборант, но у меня есть в рукаве Джокер, который может помочь выйти в дамки. Последние три года я тайно, не отвлекаясь от основной работы, занимался созданием своего синтетического яда, который должен стать идеальным оружием возмездия. Он не распознаётся ни одним существующим анализатором, не имеет противоядия. Неуловимый и неуязвимый убийца. Убивает медленно и бессимптомно, человеку могут ставить самые нелепые диагнозы, от пневмонии до цирроза печени, но суть в том, что яд просто уничтожает иммунитет. Уничтожает гораздо быстрее, чем вирус иммунодефицита, но при этом тайно, незаметно. Ни одна лаборатория не выявит яд в крови, ни один врач не догадается, что пациент просто был отравлен.

Своё изобретение я надеялся через несколько лет продать заинтересованным лицам и обеспечить себя на всю оставшуюся жизнь. Медленная и мучительная смерть нескольких десятков лабораторных крыс вроде бы гарантировала успех применения яда на человеке, но для полной уверенности необходимо было испытать образец в действии. Какой смысл в оружии, если его нельзя использовать? Американцам в своё время подвернулись Хиросима и Нагасаки, а мне, как нельзя кстати, мой заклятый враг. Микроскопический прокол конфетной обёртки инсулиновым шприцем даже не заметишь невооружённым взглядом, но обычный с виду зефир в шоколаде теперь скрывает в себе неизбежную смерть. Хе! А ведь я всегда говорил, что вредно есть много сладкого!

* * *

Несколько дней я чувствовал себя тряпичной куклой. Казалось, вместе с ненавистью меня покинула и душа. Я не жалел, нет. Или жалел?.. Не знаю. Я не думал об этом. Вообще почти ни о чём не думал. Бездумно ходил на работу, выполнял указания начальства, улыбался, глядел сквозь и, кажется, даже не вызвал ни у кого подозрений. А потом приходил домой, ложился на диван и не моргая смотрел в потолок.

Тварь я дрожащая или?.. Разве вправе один человек принимать решение лишить жизни другого? Одно дело убить врага в честном бою, когда не ты его, так он тебя, а другое – хладнокровно замыслить и осуществить подлое. Он мой враг – говорил я себе – он плевал на мои чувства, лишил меня самого дорогого, забрал, увёз, украл мою любовь, мою дочь, смысл моего существования. Я должен был его убрать, чтобы всё вернулось на круги своя. Убрать единственным возможным для меня способом. Ведь так? Я вопрошал свою ненависть, но она исчезла вместе с принятием решения.

Не было теперь ненависти. Ненависть – бремя человека, но остаётся ли человеком убийца? Не лишается ли он чего-то главного, того, что делает его человеком? Не является ли платой за решение стать убийцей отказ от дара быть человеком?

Я ничего не чувствовал, ничего не хотел, как будто убийца, поселившийся во мне, вытеснил всё остальное, высосал, выпотрошил душу, оставив только бледную оболочку.

А потом пришло воскресенье.

* * *

– Папа! – Машка кинулась мне на шею.

Я обнял это худенькое тельце, ощутил его тепло, тоненькие ручки на шее, запах лаванды от волос и вмиг отринул все сомнения. Всё правильно! Есть, есть любовь, не отнимешь! Ненависть ушла, потому что глупо ненавидеть труп, но любовь-то осталась. Скоро, скоро мы будем вместе, моя девочка!

– И чтоб к восьми уже были как штык!

Я кивнул, избегая смотреть в глаза Максу и Ленке, взял дочь за руку, и мы зашагали в сторону парка.

После всегдашних лебедей и мороженого нам вздумалось пойти на карусели. Машка визжала и хватала меня за руку, но после нескольких кругов вдруг побледнела и замолчала.

– Что с тобой? – перекрикивал я шум ветра, но дочь не отвечала и смотрела растерянно и несколько испуганно.

Как только вертушка остановилась и мы сошли с помоста, Машка вдруг закатила глаза и упала бы, если б я не держал её крепко за руку. Укачало, наверное… Я споро отнёс её в тень и уложил на лавочку, по дороге её стошнило, я еле успел свернуть в кусты. Пять минут назад моя дочь смеялась и приплясывала, а теперь стала бледной-бледной, даже глаза побледнели и ввалились, под ними появились круги, а на лбу вступила холодная испарина. Я испугался.

– Папа, мне плохо…

– Сейчас-сейчас, Маша, сейчас будет легче, я что-нибудь придумаю… – но ничего не придумал, кроме как достать платочек из кармашка платьица и вытереть пот с её лба.

Что-то ещё выпало при этом и улетело под лавку, я не обратил внимания, уловив краем глаза, но вдруг меня как током ударило.

Я знал. Слишком хорошо знал эту фиолетовую обёртку от зефира в шоколаде, что подобрал сейчас с земли. Всё ещё уповая на ошибку, глянул сквозь фантик на солнце и зажмурился от ярко вспыхнувшей искорки.

– Машка! Машка! – я тряс бумажкой перед её носом. – Ты ела это? Откуда оно у тебя? Ты же не любишь конфеты.

– Это… дядя Максим утром дал, – прошептала Машка, с трудом сфокусировав взгляд.

– Но Машка… ты же не любишь конфеты… – повторил я, словно мантру, будто надеясь, что слова волшебным образом исправят чудовищную, непоправимую ошибку…

– Люблю… Только ты не покупал мне конфет. Папа, я хочу домой…

– Дорогу! – я нёсся по аллее, схватив дочь в охапку и придерживая за голову, чтобы она не колотилась о моё плечо.

Бежал и понимал, что всё бесполезно. Ничего не исправить… Я слишком хорошо знал этот яд, от него нет противоядия, а доза, рассчитанная на стокилограммового мужика, вполне могла убить маленькую девочку в течение нескольких часов. У меня не было времени осмыслить произошедшее, но и без осмысления было понятно, что я собственными руками убил свою дочь.

Это чудовищная несправедливость, я… я не хотел… не думал… Слёзы мешали видеть дорогу. Слёзы злости, беспомощности, отчаяния и обиды. Обиды на судьбу, что решила наказать меня таким беспощадным способом.

– Куда прёшь, мать твою!

Взвизгнули тормоза, и легковушка остановилась буквально в сантиметре. Оказывается, я выскочил на оживлённый проспект. Машины, сигналя, объезжали появившийся затор.

– Жить надоело?! – таксист вышел из авто и, злобно размахивая руками, двинулся в мою сторону.

– В больницу! Скорее! – я кинулся к задней двери.

Дамочка с кошкой в переноске увидела моё искажённое лицо и без слов освободила место. Водитель вернулся за руль и тоже не стал задавать вопросов. Машка не открывала глаза и, казалось, не дышала, когда мы приехали на место.

– Кто-нибудь! Сделайте что-нибудь!

Я залетел в приёмный покой и увидел удивлённо-неприветливые лица за стеклом, неторопливые, ленивые движения. Вот худая медсестра в голубой форме медленно поднимает трубку, набирает номер.

– Да быстрее же, бл…ь, люди вы или не люди!

– Что с девочкой? – сзади подошёл врач, приподнял Машке веко, взял за запястье. – Положите ребёнка на кушетку.

– Скорее, доктор, сделайте что-нибудь!

– Успокойтесь, папаша, она в больнице, что с ней может случиться? – тощая медсестра оказалась рядом.

Врач достал стетоскоп, задрал Машке платьице, приложил мембрану прибора к цыплячьим рёбрам. Я замер.

– Пульс нитевидный, дыхание слабое. В реанимацию, быстро!

И тут они засуетились. В мгновение ока появились каталка, капельница, пара санитарок. Одна ловко сдёрнула с Машки платье, другая засадила ей в руку толстую иголку.

– Так, папа! – врач взял меня под локоть. – Времени ждать анализов нет, рассказывайте, что случилось?

– Отравление. Она отравилась… зефиром.

Машку увезли, я обессилено упал на кушетку. Всё верно. Отравилась. Что я ещё мог сказать? Что сделать? Всё бесполезно. Уж я-то знаю. Я сделал всё ещё тогда, когда накачал ядом конфету. Пустил механизм часовой бомбы. Итог должен быть неизбежным, и этот итог – смерть. Пусть не того, кому она предназначалась, но разве бомба способна видеть? Тот, кто создал бомбу, должен был предвидеть все последствия. Но не предвидел…

Я просидел в приёмном покое до самого вечера. Иззвонилась Ленка, и я наконец ответил. Они примчались быстро, оба заполошенные, с бешеными глазами. Макс тут же побежал договариваться с дежурным врачом. Дурак… Со смертью нельзя договориться.

Ленка сидела рядом, напряжённо вцепившись в мою руку. Хлопали двери, сновали люди, Ленка что-то спрашивала меня, я не слышал. Макс вышагивал взад-вперёд по коридору. Вышел врач, сел рядом.

– Всё…

– Всё? – я обмер.

– Всё нормально, говорю, – улыбнулся врач. – Да вы что, родители? Обычное отравление. Тяжёлое, правда. Сделали промывание желудка и необходимую терапию, состояние девочки стабилизировалось. Можете идти домой, утром приходите, на стене список необходимых для пациентов вещей. Хотя, скорее всего, её в детское отделение уже переведут.

– Доктор, может, лекарства какие-нибудь нужны? – Ленка отцепилась наконец от моей руки.

– Не волнуйтесь, вон тот молодой человек уже обо всём позаботился. Всё будет хорошо, не переживайте!

* * *

Машку выписали через неделю. Ещё больше похудевшую, слабую но живую и радостную. Я не верил своим глазам. Впрочем, яд ещё не до конца изучен. Может, это лишь первый удар и кто знает, что ещё можно ожидать.

Вечером я заперся в лаборатории и ввёл в зефиринку ноль-один кубика яда. Через два дня с удивлением рассматривал пробирки с моими маркерами-анализаторами. Все как один показывали отсутствие яда. Путём несложных опытов мне удалось выяснить, что яд вступает в реакцию с полисахаридами и расщепляется до неизвестного внекаталожного токсина, который, в принципе, способен вызвать смерть, но при своевременных мерах приводит лишь к «острому пищевому отравлению продуктом невыявленной этиологии».

Чудо, о котором я молил Бога, произошло. Но надежды на то, что все вернётся на круги своя, не оправдались. Что бы в дальнейшем ни произошло со мной, как бы ни сложилась моя судьба, я знаю, что я убийца. Бомба с часовым механизмом, которую я подложил другому, убила во мне человека. Да, никто не погиб, но убийцей я стал ещё тогда, когда решился на убийство.

Макс и Ленка с Машкой переехали в столицу, и я проводил их с лёгким сердцем. Дочь немного всплакнула при расставании, потом мы часто созванивались, потом, когда она научилась писать, списывались, но со временем всё реже и реже. У меня много фото дочери, где она растёт, расцветает и постепенно становится настоящей красавицей. Мы даже виделись несколько раз и подолгу разговаривали, вспоминая прошлое. И она всегда будет родной для меня, надеюсь, как и я для неё, но никогда уже более не испытывал я такого острого чувства нехватки любимого человека, как в тот момент, когда врач случайно ляпнул «всё».

А я всё так же работаю в лаборатории. Лаборантом. У начальства на хорошем счету, мне доверяют самые ответственные исследования. Только пуст мой сейф с образцами яда и уничтожены зашифрованные файлы с формулами и описанием технологии его создания. Собственно, яд этот уже выполнил миссию – убил своего создателя.

+4
118
18:51
+2
Прекрасный рассказ и очень поучительный! thumbsupbravo
09:29
+2
Спасибо! blush
Ну… можно научиться, как НЕ надо делать no
21:45
+2
«Он мой враг – говорил я себе – он плевал на мои чувства, лишил меня самого дорогого, забрал, увёз, украл моЮ любовь, мою дочь, смысл моего существования».
Хороший рассказ! «Преступление и наказание» на новый лад. thumbsup
09:30
+2
Спасибо, пропустил опечатку…
Да, аналогии явные.
04:56 (отредактировано)
Вот парадокс — рассказы, в которые вкладываешь душу, тщательно раскрываешь героев, любовно расставляешь аллюзии, подробно вырисовываешь причинно-следственную связь, глубоко прорабатываешь идею… эти рассказы не могут похвастать читательским вниманием.
А фигню какую-нибудь напишешь за полчаса, типа как про сандалики или про пса мусорного, так читатель рыдает от восторга и ещё просит.
Я себя утешаю тем, что, возможно, перестал выпускать ширпотреб.
01:41
+1
Несколько дней, как прочла рассказ и все обдумываю. Начну с того, что мне не понравился ни один из героев. Ни Вадим, ни Максим, ни Лена. Для меня — неприятные всею Возможно, что автор так и задумывал.
Сколько же у них на еду уходит?

Терпеть не могу, когда задают такие вопросы, пусть даже и мысленно :))) Чужое вообще считать не очень хорошо. Но меня этот вопрос, честно говоря поставил в тупик. На столе: сало, картошка, пиво в пластике. Пусть и в промышленных масштабах. Но это, как мне кажется, сильно автором утрировано. И еда, и масштаб еды, показаны только для того, чтобы раскрыть героя.
То, что отравится именно ребенок, было предсказуемо.
Когда человек становится убийцей? Наверное тогда, когда, хотя бы на долю секунды, допускает мысль лишить кого-то жизни…
Но, как обычно у Водопада-Водолея :))) написано очень качественно. И то, что герои раздражают говорит о том, что они получились живыми. Да, не такими, как мне нравятся, но живыми. Пусть все живыми и остаются.
04:35 (отредактировано)
Герои не картинки, потому что настоящие. В жизни ни один человек не идеал. Надоели лубочные положительные герои. Здесь никто не замысливался приятным. У ГГ комплексы и обиды, он вообще скорее отрицательный герой. Остальные обычные. Думаю, так правдоподобнее.
Мысли героя должны показать, кто он на самом деле. Вы всё правильно поняли. По сути — он маленький человек с большим самомнением. Эгоистик.
Еда — тоже характеристика героя, всё верно!
Что отравится ребёнок — потом становится очевидным, что так и должно быть, но вряд ли можно стопроцентно угадать ход сюжета в середине рассказа.
А убийцей становятся, когда решились на убийство. Именно решимость делает убийцей, не сам факт свершения действия. Однако просто мысль — ещё не решимость. Вряд ли кто-то ни разу не желал кому-нибудь долгой и мучительной.
Спасибо за визит и за развёрнутый комментарий! И за мысли по поводу.
05:40
+1
Рада! Очень рада, что так и поняла, что вы не задумывали положительных героев.
И, все-таки, считаю, что мысль об убийстве — уже убийство чего-то в себе. Не человечность, нет, но частицы порядочности, что ли… Одно дело желать кому-то смерти мучительной, хотя и это не комильфо, я, например, никогда не желала. Меня мама учила не допускать даже такой мысли. Но другое дело допустить мысль об убийстве. Вы хорошо показали метания героя. Но герой был настолько мелким по натуре, что не просчитал все возможные ходы. Хорошо, что вы не дали девочке умереть
06:39
Ну… я же добрый! Мне тоже жалко девочку. Главное было дать герою почувствовать горечь утраты, ощутить наказание за своё преступление. Ведь он совершенно точно знал, что ребёнка невозможно спасти.
Он вроде всё рассчитал. Сладкоежкой был только Макс, герой хорошо знал, что дочь и бывшая жена к сладкому равнодушны. Не учёл он только, что кое-что изменилось. А ещё забыл о том, что преступление рано или поздно влечёт наказание. Так вышло, что наказан он был, ещё фактически не совершив преступления.
06:53
+1
В рассказе очень сильный момент про «нелюбовь» девочки к сладкому: она любит, но папа не покупал. Это сильный удар для героя
08:02
+1
Да, именно так.
Вы замечательный читатель!
Загрузка...
Светлана Ледовская №1