Страждущий

Автор:
Roderick Desprez
Страждущий
Текст:

Не посвящается никому

1

Школьный кабинет. Три больших окна слева — в них ранняя весна, что пробуждает тоску, но вместе с тем и внушает ложную надежду на лучшее. Гудение люминесцентных ламп под потолком, похожее на жужжание гигантских, неведомых, пугающих насекомых. Его слышно, потому что оно не тонет в потоке людских голосов. И от этого становится как-то не по себе.

Вокруг парты мятного цвета. За ними на жёстких стульях, сложив руки, сидят мои одноклассники. Они молчат. Их взгляды — пустые, холодные, безразличные — устремлены в мою сторону. Молчит и учительница — Екатерина Игоревна. Она замерла у доски, сжимая в руке кусок мела.

Я стою в проходе между рядами. Передо мной девушка, прекраснейшая из всех, одетая в джинсы и зелёную вязаную майку. У неё красные волосы, остриженные под каре; на груди висит табличка из картона с надписью: «МУЗА» — большими, чёрными, корявыми, печатными буквами — словно это дело рук ребёнка. От музы исходит некий метафизический аромат: необъяснимая, непостижимая часть её души, её сущности, которая пьянит меня и исцеляет, притягивает и восхищает. Муза, чьё имя на латыне означает «чудная», «удивительная», подобна любимой песне, что слушаешь без конца по кругу вновь и вновь: она будит во мне лучшие чувства, позволяет забыть об окружающем мире и безжалостно топит все мои печали-тревоги. Муза смотрит на меня — и во взгляде её читается нежность. А я спрашиваю себя: возможно ли быть ещё более счастливым?

Счастье, однако, оказалось слишком уж быстротечным, чтобы я мог ответить на этот вопрос.

В дверном проёме, в дальнем углу справа, возникают мужчина и женщина, чьих лиц я не могу разглядеть из-за яркого солнечного света, бьющего сквозь коридорное окно за их спинами. Так мне кажется по началу. Но потом я замечаю: их лица покрыты какой-то белой, густой пеленой, похожей на туман. И я почему-то не вижу в этом ничего странного, необычного.

На вид им обоим лет сорок, может чуть больше, а может чуть меньше. Как знать. Мужчина одет в светло-коричневую рубашку с коротким рукавом и тёмно-зелёные брюки. На женщине чёрное платье в горошек, ожерелье из жемчуга и белый ободок. Жестами они подзывают к себе девушку и что-то ей говорят. Я слышу лишь бессвязное бормотание, похожее скорее на радиопомехи, нежели на человеческую речь. Девушка бросает на мужчину и женщину встревоженный взгляд. Она всё понимает. Для неё те слова больше, чем просто бормотание. Муза поворачивается и делает шаг им навстречу. Я бросаюсь к её ногам.

— Не уходи, прошу! — кричу я.

— Но я должна… — с сожалением говорит девушка и гладит меня по голове. — Прости, — последнее, что я слышу от неё. Она снимает с груди табличку, бросает её на пол и уходит. Я отпускаю музу не в силах что-либо сделать. Я остаюсь совсем один.

Протяжный скрип и следом два коротких стука — один чуть тише другого — это муза закрыла за собой дверь. В тот же миг на меня обрушивается каскад людских голосов, полных злой насмешки. Одноклассники, словно по команде, начинают обсуждать друг с другом только что случившееся.

— ...и прям в ногах у неё валялся, ты видел?!

— И ныл, как баба!

— Ха! Точно!

Смех гремит на весь кабинет. Да так, что аж стёкла дрожат. Учительница яростно водит по доске мелом, выписывая какие-то каракули. Она не обращает внимания на происходящее вокруг. Ветер за окном усиливается, одна из ламп под потолком мигает, голоса становятся громче, смешиваются друг с другом и превращаются в нечто такое, что мог бы сочинить Кевин Шилдс. Я хочу уйти. Но не из-за нарастающего чувства тревоги, а потому, что оставаться здесь больше нет смысла.

Только вот двинуться с места я не могу. Тело меня не слушается. Я смотрю на лица одноклассников и в какой-то момент замечаю среди них новое лицо — незнакомца, который слишком стар для школьных стен. Он одет во всё чёрное, на голове у него шляпа с широкими полями. Человек в чёрном пристально смотрит мне в глаза, так, будто стремится проникнуть куда-то вглубь, к самой сути, незримой (но не для него), скрытой где-то между мирами.

Затем, очевидно, увидев всё, что нужно, он встаёт, поднимает с пола картонную табличку с надписью «МУЗА» и уходит, тихонько напевая песню «All I Have To Do Is Dream» группы Эверли Бразерс.

Некоторое время спустя человек в чёрном возвращается.

— Следуй за мной, — говорит он мягким голосом и тут же вновь исчезает.

«Но... я ведь не могу», — говорю я про себя.

— Кртвяк! — выкрикивает учительница мою фамилию, не оборачиваясь. — Хватит болтать!

По классу прокатывается новая волна смеха.

— Я ни слова не сказал! — возмущаюсь я.

На что она отвечает:

— Сказал. Вот только что.

Я поднимаю руку и прошу разрешения выйти из класса.

Екатерина Игоревна прекращает писать; кладёт мел на подставку под доской, поворачивается ко мне.

— Выйти? А зачем тебе куда-то идти?

— Я что-то не очень хорошо себя чувствую...

— Правда? О, как жаль! Тогда конечно... Только вот беда: выйти-то можно только одним способом. Ни дверей, ни окон здесь нет.

«Как же нет, — думаю я, — вот они», — я смотрю налево — но вместо окон там глухая стена; смотрю направо — и там то же самое.

Екатерина Игоревна стряхивает с рук меловую пыль, идёт к своему столу. Достаёт что-то из ящика, бросает мне к ногам.

— Для чего мне верёвка? — недоумеваю я.

— Ты должен повеситься, — говорит она таким тоном, будто задаёт мне на дом дополнительное, персональное задание.

— Что? Я не стану!

— Но мы все этого очень хотим. Правда ведь, дети? — обращается она к классу.

— Да! — дружно вскрикивает класс.

Все они принимаются хлопать в ладоши, радостно приговаривая при этом:

— Сдохни! Сдохни! Сдохни!..

Учительница срывает с себя лицо, и на его месте возникает маленькая клетка с птицей. Чёрный ворон, который человеческим голосом выкрикивает слова из песни:

I can make you mine,
Taste your lips of wine
Anytime night or day
Only trouble is, gee whiz
I'm dreamin' my life away
I need you so that I could die

И вот я уже стою на стуле с петлёй на шее. Пытаясь побороть страх и найти в себе силы выбить из-под ног стул, я читаю написанное на доске. Оказывается всё это время Екатерина Игоревна писала не формулы и не правила. Там всего одна фраза, повторяющаяся снова и снова и снова:

Если встретишь Д., передай, что я по-прежнему её люблю, — вслух читаю я её.

И в тот же миг всё исчезает. Вокруг абсолютная тьма, ничего кроме. Я не вижу и не чувствую даже себя самого. Я могу лишь осмысливать себя, подтверждать собственное существование, руководствуясь знаменитым изречением Рене Декарта.

Je pense, donc je suis — так совершенство тьмы преобразуется в интеллигибельный мир — мрачный, безумный, хаотичный.

И взором разума я вижу бесконечный каменный мост, движущуюся по нему кирпичную стену высотой до самого неба и измождённых, шагающих в никуда, закованных в цепи людей; вижу готический замок и нависшую над ним огромную, яркую, сияющую фиолетовую тучу, которая вскоре обещает пролиться дождём; вижу два автомобиля, столкнувшихся в лоб; вижу реку и старого рыбака, сидящего на берегу; вижу парня, идущего из тоннеля вверх по улице среди ночи, на ходу что-то бросившего в кусты; вижу девушку с осьминогом во рту, позирующую фотографу; вижу себя самого — спящего, похожего на труп, завернувшегося в одеяло как в саван.

Это всё походит на воспоминание. Воспоминание о том, чего никогда не было.

Я стою на краю пропасти. Кажется, сейчас я рухну вниз. Размахивая руками, я стараюсь сохранить равновесие и удержаться от падения. Как вдруг возникает крылатая Смерть с лицом Фридриха Ницше и толкает меня. Мой крик эхом разносится по всему миру. Последнее, что я вижу — как вздрагивают все вокруг — и закованные в цепи, и те, кто в замке, и рыбак у реки, и тот парень возле тоннеля, и фотомодель с осьминогом во рту.

2

Проходит миг — и вот я уже в своей постели. Но облегчения, которое обычно наступает после пробуждения от кошмара, не испытываю. Тяжёлое сердце, словно впитавшее, как губка, все события, чувства и образы из сна, колотится бешено и нервно. Мне кажется, будто оно не во мне, а где-то очень-очень далеко. Возможно там же, где прекрасная девушка с красными волосами.

Я сажусь на край кровати и принимаюсь горевать по ней. Для меня она стала дороже и важнее всего и всех на свете. На сменю горю приходит решительное желание найти её и осознание того, что нужно делать.

Я вскакиваю с постели, бросаюсь к письменному столу, в спешке ищу чистую тетрадь и ручку. В голове моей лишь одна мысль, которая движет мной: я должен запечатлеть девушку из сна.

Откуда взялась такая мысль? Не знаю. Вряд ли мне удастся объяснить это даже себе самому. Но именно так я стал писателем.

Однако, сия важная, значительная, почти мгновенная трансформация моей личности, к сожалению, не дарит освобождение от уроков. С момента пробуждения у меня есть тридцать минут, чтобы сходить в туалет, умыться, почистить зубы, позавтракать, одеться и дойти до здания школы. Три из них я уже провёл в трауре. Двадцать — в стремлении сохранить, сберечь увядающий мир моих грёз. Ради этого пришлось пожертвовать завтраком. Жертва, я решил, вполне оправданная. Остаётся семь минут. Я одеваюсь, бросаю тетрадь с наброском литературного портрета моей музы в портфель и выхожу из дома.

По дороге я вспоминаю, нет ли среди моих одноклассниц кого-нибудь с красными волосами.

«А вдруг она давно уже там? — слабой искрой сверкнула во тьме глубин моего естества эта мысль. А я — дурак — просто не замечал её всё это время. Или она появится там сегодня каким-то чудесным, невероятным образом».

Я стараюсь слишком много не думать об этом, боясь тем самым спугнуть благосклонность судьбы. Я всего-навсего позволяю надежде теплом разливаться в груди: вот сейчас войду я в класс — и увижу её — красавицу из моих грёз. Я возьму её за руку и вместе мы отправимся навстречу мечте. Она расскажет мне, где была прежде, и как оказалась здесь.

Надежда моя, разумеется, оказывается напрасной. И тогда я впадаю в уныние, из которого ещё долго не смогу выбраться.

3

Проходит много лет. Я оканчиваю школу и университет, становлюсь бакалавром философии; устраиваюсь на работу в булочную, издаю никому ненужный сборник рассказов, женюсь, развожусь, хороню отца. А красноволосую музу так и не встречаю; и даже не запечатлеть её полностью не могу. Она остаётся в той тетради в виде набросков. И во снах мне больше не является.

О тетради я вспоминаю только когда умирает отец. Я возвращаюсь в родительский дом, где всё точно такое же, как прежде. Время тут будто остановилось. И я понимаю, как много всего потерял, приобрёл и снова потерял, пока шёл по дороге жизни.

В моей комнате, которая когда-то принадлежала мне, но теперь от чего-то представляется мне чужой, словно здесь есть незримые следы пребывания другого человека, неразрывно связанного с этим местом. Хотя на самом деле я точно знаю, что никого и никогда здесь не было.

На шкафу я нахожу коробку. В коробке, кроме всяких безделушек и прочих артефактов прошлого, лежит та самая тетрадь.

Тогда мне становится ясно: необходимо во что бы то ни стало оживить музу, закончить начатое; тогда жизнь наладится, тогда всё будет в порядке.

И вот я сижу за столом в своей старой комнате; битых два часа пытаюсь исправить одну из ошибок юности и придать осмысленную, законченную форму прекрасной девушке, музе с красными волосами, родом из мира сновидений. Но слова ускользают от меня, и кажется, весь мир скоро будет разрушен. Я отрываю взгляд от монитора, осматриваюсь вокруг. Пока что всё на месте. Четыре стены и жёлтые обои в полоску, пол и потолок, линолеум и люстра, окно и занавеска, кресло и диван, шкаф и телевизор, чашки, книги, фотографии в рамочках, тетради, стопки исписанной бумаги, огромный, чуть ли не во всю стену стол, ноутбук и запертая изнутри дверь.

«Ну и слава богу», — думаю я, вновь уставившись в монитор, и чешу заросший щетиной подбородок.

Тишина заполняет собой пространство по обе стороны реальности — она раздражает меня сильнее обычного, ибо в ней слышится насмешка: «Ты не пишешь, ты не пишешь, ты не пишешь». Стук клавиш должен исправить положение. Руки драматично зависают над клавиатурой и… ничего не происходит. С досадой и признанием собственного бессилия я захлопываю крышку ноутбука и иду спать, обещая себе завтра же вернуться, дабы наверстать упущенное.

Так проходит целая неделя.

4

Во сне я вижу Смерть с лицом Фридриха Ницше и огромным мечом в длинных, когтистых лапах, с ветками вместо пальцев. Она протягивает мне медальон в виде анха. Я пытаюсь его взять, но у меня не выходит.

Утром я просыпаюсь (что само по себе уже большая проблема), иду в ванную, смотрюсь в зеркало и минут сорок пытаюсь найти в себе силы побриться. Правда, если подумать, ищу я, наверное, не силы, а скорее причину. Ведь поиски мои всегда начинаются с вопроса «Зачем?». Я гляжу на своё отражение и в чертах лица, как между строк, стремлюсь уловить нечто таинственное, значительное, глубокомысленное, нечто такое, что помогло бы мне найти ответ, ключ к тому, как мне запечатлеть музу, чтобы она стала живой.

«Надо выйти из дома», — слышу я свой внутренний голос.

Возражений у меня нет, так что я умываюсь, чищу зубы, откладываю бритьё на другой раз, одеваюсь, вставляю в уши наушники, выхожу из дома. Включаю музыку.

Восемь часов. Ещё темно. Суета в самом разгаре. Хмурые, подавленные, озлобленные люди без конца снуют туда-сюда. Кто-то изо всех сил старается влезть в переполненный автобус; кто-то, просачиваясь сквозь толпу, мчится в кофейню, которая ещё даже не открылась; кто-то стоит в пробке, яростно размахивает руками, проклинает весь мир и так давит на клаксон, будто это поможет движению.

Через час все они будут заперты в душных и серых темницах; через сотню лет — мертвы. Я стараюсь идти как можно медленнее и насладиться ощущением того, что мне некуда спешить.

Я направляюсь в парк — лучшее место для того, кто никуда не торопится и кому нечего терять. В парке я ложусь на сырую землю, дабы ощутить её холод и обрести отрезвляющее осознание того, что вот так всё и заканчивается.

Мир исчез и передо мной теперь лишь бескрайнее полотно серого неба и листья, что, кружась, медленно и бесшумно падают рядом. Мимо проходят, а иногда и пробегают люди. Некоторые перешагивают через меня. Но кто-то всё же останавливается. Кажется, женщина. Я не отрываю взгляда от неба, однако краем глаза вижу черты фигуры. Она что-то говорит. Губы шевелятся, изо рта идёт пар, а я ничего и не слышу.

«И почему только люди на улице, заговаривая со мной, не обращают внимания на то, что я в наушниках?» — думаю я.

«Потому что им плевать», — отвечаю я сам же на свой вопрос.

Женщина повторяет вновь, чуть наклонившись ко мне:

— Вам плохо? — слова с трудом долетают до моих ушей сквозь музыку. Но и когда долетают, я молчу. Мне отчего-то требуется время, чтобы осознать их смысл.

— Да, — тихо отвечаю я, — наверное.

— Вызвать скорую?

— Нет, не нужно, спасибо, — я натужно улыбаюсь.

— Вот, возьмите, — она протягивает мне какой-то листок, согнутый пополам.

Я беру его. На ощупь слишком жёсткий для обычной бумаги.

— Что это? — спрашиваю я.

— То, что ты давно искал, — таков её ответ.

Я бросаю на случайную незнакомку озадаченный взгляд, но её и след простыл.

5

Я поднимаюсь с земли, раскрываю листок и вижу, что это фотография. На ней девушка с красными волосами, одетая в джинсы и зелёную вязаную майку. Она сидит на коричневом кожаном диване, а рядом с ней я.

На обороте адрес: Кальви, 8.

Я знаю это место, хоть и никогда там не был. В Ребеллионе каждый о нём слышал. Элитный район в низине, вдали от центра. Несколько особняков, что принадлежат богатейшим людям Республики, рядом с хвойным лесом и озером. Всего одна улица.

Я направляюсь туда. Нахожу нужный дом. Сплошь чёрный. В стиле фахверк. Участок ограждён высоким забором. Звонка я не вижу, а потому стучу кулаком прям по воротам. В ответ никакой реакции. Немного жду. Стучу сильнее. Результат всё тот же. Может хоть сейчас кто-нибудь появится? Или ворота сами откроются? Нет?

Я отхожу от ворот подальше. Гляжу в окна второго этажа. Они плотно зашторены. Пытаюсь посмотреть в окна первого этажа, но толком ничего не вижу — ворота слишком высокие. Я подпрыгиваю и замечаю автомобиль, припаркованный во дворе. Серебристый. В марках я не разбираюсь, однако это что-то из премиум-класса... Ну ещё бы! У владельца такого дома и машина должна быть соответствующей. И раз она здесь, значит хозяин, скорее всего, тоже где-то неподалёку. Что же мне делать? Как попасть внутрь? Можно ещё пару раз постучать. Вдруг сработает. Можно бросить маленький камушек. В окно дома или на крышу автомобиля, у которого наверняка есть сигнализация. Только вот если останется какая-нибудь вмятина, царапина, любое другое повреждение — я буду до старости расплачиваться за ремонт. Лучше, наверное, не рисковать и придумать иной способ. Какой? Например, покричать. Либо перепрыгнуть через забор. Да, последнее будет непросто. Учитывая высоту забора и уровень моей физической подготовки. Но попробовать стоит. Не могу же я уйти ни с чем. Пусть даже девушки там нет. Пусть я окончательно свихнулся и всё случившееся — плод моего больного воображения. Я лезу в задний карман джинсов, достаю оттуда фотографию девушки с красными волосами. Я долго смотрю на неё, ощупываю, стараясь как бы отделить реальность от возможного вымысла. Фото не растворяется в моей руке, мир вокруг прежний. Значит, я не сошёл с ума. Пока что.

Я убираю фотографию обратно в карман. Решение принято. Способ найден. Разбежавшись, я запрыгиваю на забор. Цепляюсь руками. Но не могу перемахнуть на ту сторону. Нужно подтянуться и животом улечься на него. Простое, казалось бы, движение. Только не для того, кто целыми днями сидит за компьютером и стучит по клавишам. Я пытаюсь нащупать хоть малейшую опору под ногами, от которой можно было бы оттолкнуться. Не выходит. И, казалось бы, всё, затея провалилась. Как вдруг кто-то снизу подталкивает меня. Так я оказываюсь верхом на заборе. Оглядевшись, я вижу человека в чёрном у ворот.

«Может он просто похож на него... — думаю я. — Нет, да и не похож вовсе. Одет также — вот и всё. Мало, что ли, людей на свете, носящих широкополые шляпы, одетых сплошь в чёрное».

— Кто вы такой? — спрашиваю я.

Он посмеивается.

— Ну, можешь считать меня богом без машины. Вот, держи, — человек в чёрном протягивает мне картонку с надписью «МУЗА».

Я беру картонку, из вежливости благодарю его и прощаюсь. А в голове одна мысль: «Надеюсь я больше никогда тебя не увижу».

Я осторожно спрыгиваю с забора на землю. С той стороны раздаётся голос человека в чёрном:

— До встречи.

По телу моему пробегают мурашки, волосы на затылке и руках встают дыбом. Я никак не отвечаю и торопливо иду к двери по тропинке, вымощенной камнем, успокаивая себя мыслями о прекрасной девушке с красными волосами. Я смотрю на картонку с надписью «МУЗА». Жму на звонок. Ответа нет. Выжидаю пару минут. Жму ещё раз. Из недр дома наконец раздаются шаги. Они становятся всё громче. Дверь открывается. Передо мной предстаёт худощавый, усатый парень со стеклянным стаканом в руке.

— Ты кто? — спрашивает он меня с таким удивлением, словно я пришелец с другой планеты.

— Здравствуйте. Я Феликс Кртвяк...

По дороге сюда я думал, как стану объяснять хозяину дома, что я пришёл к нему из-за девушки, которую видел во сне много лет назад, а теперь она находится здесь. Я это знаю наверняка, потому что пока я лежал на земле в парке какая-то женщина, которую я видел впервые, подошла ко мне и отдала фотографию с изображением той самой девушки. На обороте был адрес, который и привёл меня сюда. Мне нужно войти, чтобы увидеть эту девушку. Хотя бы одним глазком, хоть на мгновение. Я хочу убедиться в реальности её существования.

Однако сейчас, когда я уже стою на пороге дома и этот паренёк сверлит меня взглядом, все заготовленные слова и доводы кажутся мне совершенно глупыми, напрочь безумными, неубедительными и в какой-то мере даже оскорбительными. Я начинаю мямлить что-то невнятное:

— И... в общем... понимаете... тут такое дело...

Парень меня прерывает; я чувствую некоторое облегчение.

— Не-е-ет, — тянет он, нахмурившись, — это твоё имя. Я же спрашиваю о сущности. Кто ты на самом деле?

Я всерьёз раздумываю над его вопросом. Затем отвечаю:

— Страждущий — вот кто.

— Хм... — он делает глоток из стакана и смотрит куда-то в сторону, пытаясь, видимо, осмыслить этот ответ. Я не говорю ему о том, что он пьёт из пустого стакана. Да, странно, конечно. Но это его стакан, его дом. Может делать всё, что угодно. Взгляд у парня немного растерянный, словно он далеко отсюда. Вдруг улыбка возникает на его лице. Видимо, ему понравился ответ. — Ну, тогда проходи, — он отходит в сторону и жестом приглашает меня. — Здесь ты найдёшь всё, что нужно.

Я вхожу и вижу просторный холл. Здесь шкафы и вешалки, заваленные одеждой. У противоположной стены два кресла и журнальный столик. На столике несколько книг и кипа журналов. В углу статуя Джима Моррисона. Где-то вдалеке играет «All I Have To Do Is Dream» — та самая песня, которую в моём сне напевал человек в чёрном. Где же я мог услышать её впервые? Не могу вспомнить.

Слева дверь. Парень направляется к ней, продолжая попивать из пустого стакана.

— Прошу прощения, — обращаюсь я к нему, но он игнорирует меня и уходит.

«Может просто не расслышал», — говорю я сам себе и иду за ним.

Я открываю дверь. Передо мной длинный коридор, по обе стороны которого двери. На стенах висят картины Дали, Магритта, Мунка и каких-то других, неизвестных мне художников. Музыка делается громче. Повсюду слышатся оживлённые голоса людей. Впереди широкая полукруглая резная арка, ведущая, видимо, в гостиную. Там, на коричневом кожаном диване сидит девушка с красными волосами, одетая в джинсы и зелёную вязаную майку. Она такая же, как во сне. Только без таблички «МУЗА» на груди. Рядом с ней ещё какие-то люди, но я их даже не замечаю. И парень тот куда-то делся. Да и чёрт с ним. Важна теперь только она.

Сердце моё бьётся сильнее. Я чувствую: оно действительно в её руках.

Я подхожу к девушке с красными волосами. Она первой среди всех замечает меня.

«Это знак», — уверен я.

— Привет!

— Ну, привет, — с праздным интересом произносит она.

— У меня тут для тебя кое-что есть.

— Неужели?

Я показываю ей табличку.

— Если ты не против, конечно.

— О! То есть я — муза?

— Да.

— Самая что ни на есть настоящая?

— Вне всяких сомнений.

— Твоя муза? — она лукаво улыбается, закинув ногу на ногу.

— Моя, — твёрдо отвечаю я.

Рядом сидящие немного посмеиваются, но стараются держать себя в рамках приличий, чем вызывают у меня симпатию.

— Это так мило и забавно. Ну что ж, — она наклоняется вперёд, подставляя шею.

Я вешаю табличку. Многие аплодируют, свистят и радостно прикрикивают; иные в доброй манере подшучивает.

— Тебе идёт, — уверяет девушка в джинсовом комбинезоне и круглых розовых очках, стоящая у стола, справа от меня.

— Прикольно. Буду носить не снимая, — девушка с красными волосами рассматривает табличку.

— Вот теперь всё, как надо, — подытоживаю я, чувствуя, как бьётся в груди моей сердце.

— А дальше что? — спрашивает муза, взглянув на меня.

— Дальше, — говорит светловолосый парень в голубом костюме, сидящий на диване рядом с музой, — ему надо бы проснуться.

«Что за чушь он только что сморозил?» — думаю я.

А они тем временем хором запевают песню:

The sunshine girl is sleeping
She falls and dreams alone
And me I am her dagger
Too numb to feel her pain

И вновь прибывает тьма, пожирая всё вокруг.

6

Я просыпаюсь, открываю глаза. Вокруг, склонившись надо мной, стоит пёстрая, беспокойная толпа. Я лежу на полу.

— Эй, Феликс! — кричит один — завернувшийся в белую простыню усатый парень с длинными чёрными волосами, уложенными под прямой пробор.

— Он очнулся! — вопит другой — с разноцветным ирокезом и проколотым носом.

В ответ толпа ликует.

— Ты нас всех очень напугал, — говорит Миранда — девушка с красными волосами — и сжимает мою руку.

— Да? — я начинаю подниматься, но все вдруг всполошились.

— Нет-нет, — твердят они, — ты лучше полежи.

— Жизель, принеси ему стакан воды, — велит парень в голубом костюме, вероятно, последний денди этого столетия. Ну или первый. Что, суть, одно и то же в данном случае.

— А что случилось? — спрашиваю я.

— Ты отключился, — объясняет Миранда. — Хотя всё было как обычно. И мы все приняли столько же. Я, кстати, скорую вызвала, — она достаёт из кармана телефон, смотрит на часы, — но они уже полчаса не могут сюда добраться.

— Как чувствуешь себя? — слышу я вопрос от кого-то из толпы.

— Голова трещит, — говорю я. — И сухо во рту. Да и в целом, довольно паршиво.

Жизель приносит воду. Я приподнимаюсь на локтях, пью. Стакан теперь пуст. Я рассматриваю его и понимаю: это ведь тот же самый стакан, который я видел во сне... или что это вообще было?.. у того худощавого парня, что встретил меня на пороге дома.

— Феликс, — тихо и ласково говорит девушка с красными волосами, — ты как? — она сидит рядом, она ближе всех ко мне. И это дарит прилив сил, возвращает ясность ума почти полностью.

— Я видел тебя, — говорю я ей, глядя в глаза. — Всё было как взаправду. И длилось так долго. Я будто заново переживал свою жизнь, не в силах что-либо изменить. Хотя что-то, кажется, было по-другому. Но не потому, что я как-то повлиял на события, а просто так, само собой. И я немного запутался: где реальность, а где вымысел, фантазия.

Миранда молчит. Я вижу, она пытается найти правильные слова, однако у неё не выходит.

— Мне надо пройтись, — произношу я после затянувшейся паузы и начинаю вставать.

Вновь слышатся протесты.

— Да всё нормально, — заверяю я их и направляюсь к лестнице, ведущей вниз.

— Постой! — говорит Миранда. — Я с тобой пойду.

Вместе мы выходим во двор, садимся на крыльцо. Она прижимается ко мне. Я равнодушно смотрю вдаль. Внутри меня всё клокочет.

«Лишь бы только это не был очередной сон», — твержу я себе и... кому-то ещё, кому-то, кто властвует над всем. Богу? Выходит, я молюсь? Смех да и только».

— О чём ты думаешь? — спрашивает Миранда.

— Да так... ни о чём, — отвечаю я.

Раздаётся стук в ворота.

— Наверное, это скорая, — Миранда встаёт и идёт открывать.

«Нет, — думаю я. — Мы бы слышали сирену. А если они ехали без сирены, то мы, по крайней мере, должны были слышать подъезжающую машину. И синий свет от спецсигнала было бы видно».

Миранда открывает. У ворот стоят двое. Явно не врачи.

Я срываюсь с места и мчусь к ним.

— Миранда! — кричу я. — Кто это там?!

Один из них бросает взгляд на меня.

— Они хотят к нам, — объясняет Миранда, повернувшись ко мне вполоборота. Она говорит что-то ещё, но я не могу разобрать что из-за поднявшегося ветра, в котором тонут слова.

Я встаю рядом с ней и теперь могу рассмотреть нежданных гостей как следует.

Низкий бородатый мужчина с длинными распущенными волосами, одетый в балахон. За ним молодой парень, чуть выше ростом, бледный, с печальным взглядом и короткими чёрными волосами, зачёсанными направо. Руки за спиной, держится отстранёно. На нём белая рубашка, брюки, тёмно-синий кардиган и куртка нараспашку.

— Здравствуйте, — обращаюсь я к обоим.

— Доброго дня, друг, — отвечает тот, что в балахоне; парень молчит.

— Что вам угодно?

— Мы слышали здесь страждущий может обрести обитель...

«Страждущий» — это слово заставляет меня вздрогнуть и уловить отголоски мира сновидений, части которого, суля по всему, проникают в реальный мир и вносят в него хаос и смуту.

Молчу теперь уже я — растерянный и обеспокоенный. На помощь приходит Миранда.

— Если вы о нас слышали, — говорит она, — то наверняка знаете, что мы — община творцов.

— Да, разумеется. Вот этот молодой человек — одарённый музыкант.

— А вы сами — кто?

Я заметил, что вопрос Миранды смутил его. И этому блаженному стоило некоторых усилий, чтобы сохранить самообладание.

— Я его духовный наставник, — отвечает он. — Направляю заблудшую душу на путь истинный. И путь сей привёл нас сюда, — он складывает ладони вместе и кланяется Миранде.

— Хорошо. Но вам лучше поговорить с хозяином дома. Мы проведём вас.

Они уходят. А я медленно плетусь за ними, сунув руки в карманы, поглядывая на небо, где среди унылой серости тоскливых туч парят вороны. Мне вспоминаются слова из той назойливой песенки:

I can make you mine,
Taste your lips of wine
Anytime night or day
Only trouble is, gee whiz
I'm dreamin' my life away
I need you so that I could die

Я ускоряю шаг, догоняю Миранду, целую её в губы и не могу от неё оторваться, пока она сама не отстраняется, смущённая присутствием посторонних людей.

— Ты чего? — спрашивает она с улыбкой, покосившись на тех двоих.

— Я вдруг подумал о том, как же мне всё-таки повезло, что у меня есть ты.

— Это не везение, — ответила Миранда. — Просто в этом мире никого нет лучше тебя.

Она целует меня в щёку, я обнимаю её и спрашиваю:

— А в других мирах?

— Чего? — не понимает Миранда.

— Ну, «в этом мире никого нет лучше меня». А в других есть?

— Дурачок! — смеётся она.

— И всё же?.. — не унимаюсь я.

— Не знаю, — серьёзно отвечает Миранда. — Я не была в «других мирах».

— Это не совсем правда. Но даже если и так, давай тогда отправимся туда вместе, узнаем, проверим. Прям сейчас. Только ты и я.

Музыкант и его гуру стоят рядом. Стоят и молча пялятся на нас.

— Давай сначала с ними закончим.

— Как скажешь, — соглашаюсь я.

Мы отводим их к Соломону, спускаемся на второй этаж и идём в одну из спален. Я запираю дверь на замок. Миранда на своём телефоне включает музыку — «Рапсодию» Siouxsie and the Banshees — не слишком громко. Вместе мы расстилаем постель. Раздеваем друг друга до гола, любуемся обнажёнными телами. А затем бросаемся в кровать и в объятьях друг друга засыпаем.

0
61
08:25
+1
Не знаю, как вас, а меня несколько раздражает сравнение с другими авторами, но, если вы не против, я скажу, что происходящее немного похоже на кафкианский поиск.
Вместе с тем описанное, от событий до интерьеров, слишком глянцевое, схематичное и, как бы сказать, мелкое, что ли. Незначительное, неглубокое. Глаз ищет символы, а находит гротескные подражания.

У меня смешанные впечатления, начало интригует — театральностью и обещанием хорошего сюжета, но потом становится скучно и конец я вовсе пролистал.
Немного не в тему нагромождение вычурных имен без персонажей.
10:15
+1
Если честно, даже не знаю, что вам ответить. Наверное, сравнения неизбежны, когда читаешь абсолютно неизвестного автора без, простите, бэкграунда. Так я по крайней мере буду себя успокаивать, чтобы не дай бог не подумать, что у меня какие-то проблемы со стилем. По секрету скажу, я тоже не особо люблю сравнение с другими авторами. Оно, наверное, мало кому нравится.

Но ваш отзыв мне нравится. В дальнейшем постараюсь учесть все ошибки. Спасибо!
Загрузка...
Илона Левина

Другие публикации