Призрак на болоте. часть 1.

Автор:
vasiliy.shein
Призрак на болоте. часть 1.
Аннотация:
​Эпиграф: - Вот ведь как сильна любовь!– сокрушался оставшийся один Зозуля: - Видать не только в душе, но и еще где-то, живет она в человеке! А может,весь человек и есть – любовь?
…Из повести «Козак Зозуля и Степанка».
Текст:

…Жан открыл глаза. Воспаленным взором обвел  унылое поле, поросшее травой и высохшим рогозом. Оперся на руки, попытался приподняться: ладони погрузились в мокрый снег и грязь. Застывшее тело мгновенно отдалось во власть проснувшейся боли. Жан застонал, ощущая каждой клеткой измученного тела промозглый холод: крупная дрожь сотрясала его, но, внезапно возникшая, подсознательная жажда к жизни, снова и снова, заставляла его подниматься. И падать…

После нескольких безуспешных попыток он окончательно обессилел. Ткнулся лицом в ледяную слякоть. Но, вдруг, ему стало на удивление хорошо. Снег приятно холодил пылающий жаром лоб. «Как глупо! - подумал Жан, отдаваясь безразличному покою: - Неужели это конец моей жизни? Все мы, бравируем неизвестно перед кем, думаем о смерти, но не предполагаем, что она может прийти.. Нет! Она не должна прийти ко мне вот так: легко, просто и нелепо! И так рано!»

Невероятным усилием ему удалось перевернуться на спину. Уже совсем стемнело, на лицо медленно падали редкие снежинки. В глаза светил яркий месяц: безлико, холодно, безразлично. Жан прикрыл веки, пытаясь восстановить в памяти все то, что привело его к такому бедственному состоянию, но мысли, вероятно, тоже медленно растворялись в охватившем тело блаженном неведении и томительном ожидании. Он подумал что умирает, и это оказалось совсем не страшным, и даже легким, если бы только не тупая боль, которая не хотела оставлять его изувеченное тело…

…Сколько Жан пробыл в этом состоянии, он не знал. Память, услужливо оберегая его от дополнительных стрессов, перестала фиксировать время, но проклятая боль снова вспыхнула в груди и животе, заставила слабо шевельнуться и застонать. Вдалеке слышались приглушенные звуки похожие на лай собак. Месяц, сиял как и прежде. Небо кружило мерцающим серебром крупинок снега. Они плавно опускались на землю. «Боль! Значит, я еще жив! Собаки… Нет, это наверняка шумит ветер или галлюцинации…». Жан снова устало закрыл глаза.

Но шум приближался: все громче слышался неторопливо сдержанный лай больших псов. Слабеющее тело Жана снова возжелало жизни, во взоре затеплились огоньки надежды. Он с трудом лег на бок, оперся на локоть. Оказывается, он лежал на возвышенности, яркий месячный свет позволял видеть далеко, словно это была не начинающаяся ночь, а вечерние сумерки. Прямо на него двигалось темное пятно, которое по мере приближения приобретало все более ясные и отчетливые очертания. Через несколько минут мимо Жана пробежало несколько крупных псов: собаки двигались большими прыжками, изредка с достоинством подавая голос тем, кто следовал за ними. Они быстрыми тенями скользнули мимо него, не обратив никакого внимания на лежавшего в сыром поле человека, словно не слышали и не чуяли его запаха и стона. Следом за ними скакала группа всадников: внезапно обострившиеся чувства Жана уловили глухие звуки топота копыт, позвякивание сбруи и жаркий храп рвущихся вперед коней.
Жан приподнялся еще выше, и даже сумел махнуть им рукой. Сдавленное холодом горло издало слабый, похожий на стон, хрип…

…Первым, мимо него, обдавая запахом горячего пота и кожи седла, проскакал вороной конь. От его копыт брызнули комья грязи. Укутанный в черный плащ всадник, равнодушно бросил из-под широкополой шляпы мимолетный взгляд на Жана, и помчался дальше. Следом за ним проскакали еще двое. Жан мог поклясться, что всадники видели его: он даже встретился с тусклым и холодным взором их предводителя, но они не остановились, Жан был им не нужен. Потрясенный таким открытием он удрученно смотрел им в след. «Это конец! - подумалось ему, - Как жесток мир, и как ничтожна наполняющая его жизнь!»

К нему пришло горькое разочарование в собственной ненужности и ничтожности. Чувство бессилия захватывало в невидимый плен сознание, сильная дрожь сотрясала немеющие члены тела, но вдруг… К нему приближался еще один верховой, и Жан, необъяснимым внутренним чувством, понял – это женщина. Это действительно было так: на гнедом коне, одетая в широкий плащ из серебристого меха, скакала женщина. Он, даже сумел заметить, видневшиеся из-под откинувшейся в сторону полы накидки, острые кончики ее сапожек. И еще – глаза! Чем угодно, и перед кем угодно, Жан мог свидетельствовать в том, что он видел взгляд этой женщины, хотя на ее лицо опускалась кружевная вуаль. В нем промелькнуло любопытство, и Жану показалось, она на миг придержала своего скакуна, и даже, сделала быстрое, направленное в его сторону движение, но это случилось только на миг, а может быть ничего и не было… Совсем ничего. Конь, роняя с удил желтую пену, стремительным прыжком рванулся вперед, вдогонку странной кавалькаде…

- Не заметили, - обреченно прошептал Жан, глядя вслед удаляющейся группе всадников, - но они видели меня, особенно женщина… И она очень красива… Но может быть эта дама была моя смерть, и я воочию заглянул ей в глаза? Боже, как же она тогда прекрасна!

Обессиленный Жан снова опрокинулся на спину. Во время поворота, ему почудилось, что рядом с ним, в грязном снегу что-то блеснуло. Скосив взгляд в сторону, увидел темный предмет, наполовину зарывшийся в снег и грязь. Протянув руку, Жан ухватил его за короткую кожаную петельку, подтянул к себе. Это была фляга: небольшая, но тяжелая. Отвинтил крышку, сосуд был чем-то наполнен. Жан, не задумываясь поднес флягу к сухим губам, глотнул. Ему было безразлично, что он сейчас пьет.

- Это не видение, - пробормотал он: - Я видел ее и она – видела меня…Я пью ее дар, и принимаю его каким бы он не был.

Он лежал и думал о том, что в тяжелый для него вечер только одно существо выразило сострадание к нему, и доказательством этого сочувствия являлся этот напиток. «В любом случае, смерть или жизнь – но прекрасная дама этот дар преподнесла мне. Только мне, и больше никому! Я с благодарностью принимаю его… А дальше, пусть рассудит судьба!» - думал он, умиротворенно взирая на падающие снежинки…

Через время он с удивлением почувствовал, что в теле стали происходить разительные перемены: снова вернулся холод, но утекала изнурительная боль. Сознание прояснялось, и настойчиво требовало от него действий, свойственных здоровому, живому организму. Не веря самому себе, Жан уже более уверенно сделал еще один глоток, еще, и еще…

Прохладная, слегка горьковатая, но удивительно приятная на вкус, влага заструилась по его изувеченному телу. Живительными ручейками разливалась по крови, заставляя сердце биться все сильней и крепче. И, самое важное – уходила боль…

- Что это? – удивился он: - Что это за вино? Оно возвращает мне жизнь! Так я ошибся: прекрасная дама - не смерть…Но тогда кто она? Как она оказалась на этих болотах? И зачем она меня спасла?

Жан осторожно поднялся. Его слегка пошатывало, но он уверенно стоял на ногах. Тело холодила отсыревшая, изодранная одежда, но он не замерзал: чудодейственное вино согревало его.

Наполовину опустошенную флягу он бережно спрятал за пазуху своей куртки. Сейчас, она была для него самым ценным сокровищем, и он, не согласился бы расстаться с ней за все богатства мира, потому что в ней - была его жизнь.

- Где я? Но впрочем, все равно! Надо идти…

Он прошел несколько шагов в сторону проскакавших мимо всадников, и с удивлением обнаружил, что не видит никаких следов оставленных псами и лошадьми. Он неподвижно стоял, незряче вглядываясь в нетронутый снег, в непримятые травы и землю.

- Не может быть! – пробормотал Жан: - Их не было! Мне привиделось то, чего не было!

Он запустил руку за пазуху, ощупал обтянутую мягким флягу. Покачал головой и медленно побрел в ту сторону, откуда, по его предположению примчались призрачные всадники.

Шел довольно долго. Размышляя о случившемся, он не сразу заметил, что уже вышел на наезженную, присыпанную снегом дорогу. Жан зашагал более уверенно. Все потом! Сейчас нужно выйти на людей!

Дорога пошла на подъем. Под большим, совершенно лысым холмом, Жан увидел большое строение, окруженное высокой оградой из покрытого скользким лишайником дикого камня. Подошел к воротам, взялся за тяжелое медное кольцо и постучал. Потянулись минуты томительного ожидания. За оградой захлебывались лютой яростью цепные псы.

- Пусть господа не сердятся на меня! Старый Жофруа уже спешит к вам! – послышался голос проснувшегося хозяина двора.

Жан смотрел под ноги: сквозь широкую щель между землей и воротами к нему придвигалась полоса желтого света от лампы. За дверью кто-то остановился, скрипнула задвижка, и в воротах распахнулось небольшое окошко. В нем, Жан увидел широкое, поросшее золотистой щетиной лицо. Из-под ночного колпака сонно смотрели выпуклые, близорукие глаза. Хозяин, хрипло дышал, вглядывался в незнакомца.

- Что желает ваша милость? Чем я могу вам услужить?

- Мне бы переждать ночь, отогреться у огня! – ответил Жан, и тут же, торопливо добавил: - Не более этого, уверяю вас, сударь!

- Вы один?

- Да, один!

- И как же вы, позвольте вас спросить, оказались у моих ворот, темной ночью и один? Без слуг, без сопровождения?

- Я не помню, - почти соврал Жан. Почти, потому что он действительно не помнил как оказался на болоте.

- Вас ограбили? – настойчиво продолжал расспрашивать хозяин, - Если это так, то вам нужно обратиться не ко мне, а к властям.

- Наверное нет, не ограбили! Я не помню!

- Так чем я могу вам помочь?

- Я уже говорил… Только мне нечем отплатить вам за гостеприимство!

- Я это уже понял! – толстяк хрипло дышал, поднял лампу повыше: - Но должен вас огорчить, сударь! Мой постоялый двор давно в запустении, я разорен! В доме царит холод, и в сырых углах пауки плетут паутину. Винный погреб также пуст, как пуста, рассохшаяся на солнце бочка. Давно не топленый камин разваливается на куски.

- Что ж! – вздохнул Жан. Еще на подходе к дому он увидел тонкую струйку дыма, уютно тянувшуюся к небу из высокой трубы над прочной крышей из черепицы: - Тогда, прошу вас, укажите мне путь к городу.

- К Парижу? Вам в эту сторону! – толстяк кивнул головой в сторону дороги: - Всего через два лье вы дойдете до ближайшей таверны, что расположена в его пригороде! Но погодите: еще никто не говорил, что старый Жофруа не проявил сочувствие к попавшему в бедственное положение человеку. Из человеколюбия, я могу предложить вам кусок пирога и кружку воды. Обождите немного, сейчас я принесу…

Окошечко захлопнулось, послышались удаляющиеся шаги.

- Человеколюбие! – Жан проследил за утекающим в глубину двора светом. Он вспомнил безразличный взгляд черного всадника и усмехнулся: - Пожалуй, псы на болоте, поступили более человечно: они пробежали мимо, а могли разорвать… И, были бы, по своему правы…
Он развернулся и быстро зашагал в указанном направлении.


…Утром, снегопад сменился дождем. В сером тумане на неприглядных улочках маячили силуэты редких прохожих. Люди, зябко кутаясь в промокшие плащи, торопливо шагали по своим делам. Обычная для зимнего времени погода, и Жан не обращал на это внимания. Он шел по узким, кривым улицам, приближаясь к своей квартире. По дороге ему показалось, что его кто-то окликнул по имени, но он только глубже натянул на голову пропитавшуюся водой и грязью шляпу, и ускорил шаги.

В квартире было тихо и холодно. Возле закопченного камина лежала кучка хвороста, на хорошие дрова у Жана не хватало средств. Сбросив плащ, он высек огонь. Наблюдая, как пламя медленно охватывает сухие ветви, Жан уселся в старое кресло, вытянул ноги к теплу и крепко уснул.
Проснулся он поздно. На ратуше, отмеряя вторую половину дня, били часы. Огонь давно прогорел, но в комнатке, которую снимал Жан, еще сохранились остатки тепла. Он не торопился подниматься. Сидел с закрытыми глазами. В голове хаосом закружились обрывки воспоминаний о вчерашнем дне.


…Жан был старшим сыном обедневшего дворянского рода из Гаскони. Отец его, с успехом промотав фамильное достояние, вынужден был заняться земледелием на оставшемся в его владении куске земли, но это занятие оказалось малодоходным. Старый вояка, шевалье де Моро, половину жизни проведший в казармах гвардии и походах, плохо смыслил в хозяйстве и постепенно погружался в долги. Находя утешение в кружке доброго вина, размышляя о будущем своих четырех сыновей, он решительно отказал им в продолжении семейного занятия, карьеры военного, и пожелал видеть старшего сына в сане священника. Но его духовник, отец Жозеф, побеседовав с юношей, посоветовал отцу изменить свои планы. Священник мотивировал свое решение тем, что не смог обнаружить в юноше истоков истинной набожности, и будет лучше для всех, если мальчик станет изучать другие науки, к примеру – каноническое право. Шевалье благосклонно отнесся к дельному совету и вскоре Жан, отбыв в столицу, начал свое обучение Сорбонне.

Юноша рос крепким, любознательны человеком и были все основания полагать, что он, вероятно, сможет достичь на избранном поприще определенных успехов. Жан, практически целиком отдавался учебе, но жил замкнуто, отдельно от своих товарищей студентов. Причиной тому была бедность, порой граничащая с нищетой. Присылаемых отцом средств едва хватало на оплату и содержание крохотной комнатушки, находившейся в старом доме под самым чердаком. Свободное от учебы время юноша был вынужден тратить на заботу о своем пропитании: он устроился переписчиком деловых бумаг в конторе нотариуса. Заработок был скудный, и едва позволял ему сводить концы с концами.

Жан вспомнил, что последние монеты он истратил вчера, в трактире на набережной Сены. А тот вечер он возвращался домой. По дороге сильно промерз и решил зайти в трактир, чтобы выпить горячего вина. Расплатившись с трактирщиком, Жан, бережно держа вожделенную кружку, оглядывал полутемное помещение, переполненное по случаю непогоды праздным народом и гуляками. Высмотрев свободное место у стола, он осторожно двинулся через зал. Лавируя среди разгоряченных вином людей, он проходил мимо стола, у которого спиной к нему сидели молодые парни. Напротив них расположились веселые девицы, которые всегда были в этом трактире, и одна из них, глянув на Жана, улыбнулась ему: лукаво, многообещающе. Один из сидевших за столом молодых повес, заметил это и резко повернулся к Жану. Юноша узнал его: это был сынок богатого мясника. Недовольный парень, медленно пережевывая кусок жирной ветчины, вперил в Жана тяжелый взгляд. Второй, также, развернулся в сторону студента. На его широком, раскрасневшемся от выпитого вина лице блуждала откровенно презрительная улыбка.

- Обнаглевший школяр! Ты решил, что можешь предложить моей Мадлен больше чем заплатил я? – процедил сквозь сальные губы мясник, и презрительно сплюнул под ноги студенту непрожеванный хрящик.

Товарищ его весело захохотал, тыча пальцем в застывшего Жана, он захлебывался от восторга, услышав слова своего товарища. Жан не был трусом: он с детства отличался немалой физической силой и отвагой, но сегодня решил пройти мимо подвыпивших богачей. Невнятно пробормотав несколько слов, он, бережно прижимая к себе драгоценную кружку с вином, шагнул дальше. И тут же упал на грязный, заплеванный пол, споткнувшись о вытянутую ногу мясника.

- Возьми, и убирайся к дьяволу! Купи себе кислого вина у торговки, что стоит у моста! Тебе не место с добропорядочными людьми! – ухмыляющийся парень бросил в лужицу вина мелкую монету.

Дальше, произошло то, что должно было случиться. Оскорбленный Жан взметнулся с пола. Истошно закричала растрепанная девица, трактир загудел в предвкушении зрелища. С перевернутых столов покатились кувшины и тарелки, вокруг дерущихся столпились пьяные бретеры, готовые в любую секунду выхватить из ножен свои шпаги…

Далее, память Жана проснулась почти ночью, на болоте, в двух лье от Парижа.

Вероятно, избитого до полусмерти Жана, мясник и его дружок посчитали мертвым, и сумели, вытащив из беснующегося в драке трактира, отвезти на далекий пустырь и оставили там. По тем временам, это являлось обычной практикой, и, как правило, власти не особенно озабочивались опознанием и расследованием дела пострадавшего. Париж, едва вышедший из революционного безумия конца 18 века, досыта вкусивший правой и неправой крови, равнодушно перемалывал неосторожные жертвы, присыпая их тонким слоем земли и забвения.

…Вспомнив все это, Жан вздрогнул. Резко поднявшись с кресла, подошел к маленькому, мутному зеркалу, внимательно разглядывал свое лицо.

- Странно! – пробормотал он: - Лежа на болоте, я считал, что на мне нет ни одного живого места! Да оно так и должно было быть: эти скоты не знают пощады. Но почему я не ощущаю боли? – Жан ощупал свое тело.

- Ни царапины! Хотя, в лучшем случае, я должен был бы провести в постели не менее двух-трех недель. Почему так?

Юноша перевел взгляд с зеркала на столик: на нем лежала обтянутая темно-голубым бархатом серебряная фляга с золотой крышкой. Жан взял ее в руки, вгляделся в колпачок.

- M.L.M – прочитал он, отчетливый, причудливо вычеканенный вензель.

Перед его мысленным взором, вновь возникла унылая болотистая равнина, мертвенно бледный свет месяца, тихо падающий снег. Мимо словно тени пробегают огромные псы: они, занятые своим делом не обращают внимания на умирающего Жана. Безликий, проникающий льдом в глубину души, взгляд первого всадника и она… Прекрасно холодна в своей недоступности и равнодушии, которое вдруг меняется на любопытство, и фляга в талом снегу…

- Кто они? – подумал Жан.

Он стоял, держа в руках драгоценную флягу, и старался понять, разгадать смысл всего произошедшего прошлой ночью на болоте. То, что всадники промчались мимо него, Жана не удивляло. Всего лишь несколько лет назад, патриархальная Франция взорвалась, словно праздничный фейерверк над Версалем. Сбросивший с себя привычные нравственные и моральные устои, народ фантастически быстро привык к опьяняющему чувству вседозволенности и свободы, которое в первую очередь направилось в сторону своих господ и властелинов. С безумным фанатизмом, особо не вдаваясь в проповедуемые ему идеалы равенства и братства, народ Франции направил гигантские усилия на уничтожение всего того, что довлело над ним веками. Все смешалось в это время: революция разметала в стороны всё и всех! И случалось так, что поверх праведных идей, всплывали грязной пеной озлобленные, ни к чему не приспособленные существа, которые с гордостью примеряли на себя невиданное доселе звание – гражданин! Францию захлестнули кровь и террор.

Рушились древние склепы аббатства Сен–Дени, высохшие тела умерших королей бесцеремонно выбрасывались в мусорные ямы, словно это могло изменить ушедшую историю государства. Беснующаяся толпа, вчера еще благопристойных, почтенных буржуа и новоявленных граждан, устроила буйную вакханалию праздника возле эшафота, на котором застывала кровь, текущая из отрубленной головы их королевы – Марии Антуанетты…

- Что на этом фоне означает моя жизнь? – спрашивал себя Жан. Он обманывал, успокаивал сам себя, старался оправдать поступок незнакомцев, ведь с ними была – ОНА!: - Франция не успела отвыкнуть от гильотин и смерти! Еще бегают по ее полям одичавшие псы, привыкшие к человеческому мясу! Но, кто же эти люди? Судя по фляге, они очень богаты… А может они вовсе и не люди? Почему я не нашел следов на снегу?

Духовник отца, в свое время, сделал правильные выводы в отношении мировоззрения сформировавшегося у Жана. Любопытный юноша не сумел погрузиться в религию, находя в ней немало несоответствий с реальной жизнью. Не воспринимал он серьезно и многие из суеверий, считая их проявление следствием косности ума. Также ровно относился и к мистицизму. Конечно, он с трепетом читал или слушал рассказы о потусторонних силах или существах, но считал, что это у него происходит не более чем из простого любопытства. Но вчера он сам столкнулся с чем-то непонятным, и в его душе зародились сомнения в правоте своих убеждений…

На ратуше снова пробили часы. Жан вздрогнул, освобождаясь от нахлынувших размышлений. Он вспомнил, что ничего не ел со вчерашнего дня, и у него неприятно засосало под ложечкой. В комнате из съестного ничего не было. Жан с надеждой обыскал карманы своего небогатого гардероба, хотя загодя знал что не найдет ни одного су.

Единственно ценной вещью в его жилище была подобранная им в снегу фляга. Жан даже приблизительно не мог определить ее стоимость, но полагал что она очень дорогая. Однако, честный юноша не мог и помыслить, чтобы отнести вещь в ломбард или заложить ростовщику – она ему не принадлежала. Правда, шевельнулась робкая мысль, что прекрасная дама обронила драгоценную флягу случайно, но он решительно прогнал все сомнения по этому поводу.

- Нет! Я ясно помню глаза дамы! Она спасла меня, я уверен в этом так же, как и в том, что на улице сейчас идет дождь…

При мысли о холодном дожде и предстоящей голодной ночи Жан погрустнел. Он машинально взболтнул флягу: в ней плеснулись остатки вина.

«Что же, выпью вина! Это лучше, чем провести остаток дня и ночь на голодный желудок! А владелицу фляги я обязательно найду и верну ей ее сокровище, вместе со своей признательностью за спасение!» - решил юноша, припадая губами к серебряному горлышку сосуда.

И снова, как и прошлой ночью, он явственно ощутил, как с каждым глотком в него буквально вливается сама жизнь.

«Нет, это не вино! – решил он: - Напиток не пьянит, правда, слегка дурманит голову…Не больше…Но сколько в нем энергии, я чувствую как во мне забурлила кровь…Что я пил?»

Жан сидел, разглядывая флягу. Его разум решительно отказывался давать хоть какие-то вразумительные пояснения обо всем происходящем. Время шло. Прилив энергии сменился чувством насыщения и покоя. Юноша задремал…

Проснулся он, оттого, что услышал шаги на лестнице, ведущей к двери его комнаты. Жан прислушался: это не были грузные шаги хозяйки, вечно ворчливой старухи, поднимающейся по этой лестнице один раз в месяц, чтобы взять с постояльца плату за жилье. Не были эти шаги и служки, пронырливого мальчишки приносившего в комнату Жана воду для питья и умывания, а также, тощую вязанку хвороста. Тот, кто поднимался к комнате, несомненно, был молод и силен, поступь была легка и уверенна. Жан с нарастающим напряжением смотрел на дверь. Сердце его учащенно забилось. В непонятном предчувствии к горлу юноши подкатил комок…

Человек остановился, и Жан услышал его ровное дыхание. В дверь постучали, тихо, но требовательно. Жан судорожно сглотнул, по его телу пробежала ознобная дрожь. Он смотрел на дверь, не в силах ответить пожелавшему войти к нему посетителю. Дверь скрипнула и медленно отворилась. В проеме, Жан увидел женский силуэт, укутанный в широкий плащ серебристого меха. Над изящной, в цвет накидке, шапочкой, опускались кружева черной вуали со вшитыми в нее жемчугами. Женщина стояла неподвижно и ничего не говорила.

Жану показалось, что в наступившей тишине остановилось не только его сердце, но и само время. Он узнал ее! Это была ОНА!

- Это вы! – только и сумел выдавить из себя ошеломленный юноша. Он попытался подняться навстречу незнакомке, но занемевшие ноги не подчинились ему, он лишь слегка шевельнулся в направлении нечаянной гостьи. Его высокий лоб покрыла обильная испарина, глаза лихорадочно блестели.

Молчание затягивалось. Женщина прошла в комнату: остановившись напротив окна, легким движением подняла вуаль, оправила аккуратно уложенные на висках локоны каштанового цвета волос. В маленьких мочках ушей блеснули изумрудные сережки. На Жана смотрели спокойные, цвета спелой вишни, глаза. На удлиненном, с тонким, правильным носом и четко очерченными губами лице, не дрогнул ни один мускул. Дама подняла затянутые в бархат перчаток руки к застежке плаща, расстегнула ее и требовательно посмотрела на растерявшегося юношу.

Жан, оправившись от растерянности, поднялся и принял сброшенный ему на руки плащ. Он проклинал себя за минутную слабость, которую проявил при появлении незнакомки. Смущенный юноша покраснел до корней волос, оглядел комнату в поисках достойного места для одеяния гостьи, но не нашел ничего лучшего как оставить его в своих руках. Жестом указал сесть в оставленное им кресло: оно было единственным в его бедной комнате.

Женщина благосклонно кивнула, расправив платье из тонкого, темно синего бархата, села на предложенное ей место. Жан, как и прежде, молчал.

- У вас не горит камин! – заговорила гостья. Голос у нее соответствовал ее красоте: глубокий, мягкий, с легкой хрипотцой, присущей истинным француженкам.

- Я не успел заготовить дров! – смущенно ответил Жан.

- Конечно! У вас была очень бурная ночь!

- Мадам! – снова пролепетал Жан: - Я…

- Не нужно говорить, я все знаю! Меня зовут Марин Ле Пен. Близким друзьям я позволяю обращаться ко мне просто – Мари. Зовите и вы меня так, Жан.

- Вы знаете мое имя? – поразился юноша.

- Я знаю о вас гораздо больше, чем вы предполагаете. Мне не составило труда отыскать вас…

- Но кто вы? Вы спасли меня, когда я уже потерял надежду на холодном болоте. Вы приходите ко мне и называете меня своим другом. Мадам…

- Мари! Меня зовут Мари! Запомните это, иначе я обижусь на вас.

- Простите…Мари! – юноша оправлялся от растерянности и недоумения. Он бережно положил плащ на край своей кровати, и, спохватившись, кинулся к столику, схватил драгоценную флягу: - Вы, вероятно, пришли за своей вещью, которую случайно обронили на болоте! Она ваша! Клянусь, минуту назад я думал о том, что мне необходимо найти вас, и вернуть ее вам! Только…Только, она пуста, мадам…Простите, Мари…

- Вы верите в случайности? – глаза Мари лукаво блеснули.

- Не знаю! До вчерашнего дня – да!

- И что же изменилось со вчерашнего дня?

- Многое, Мари! Я поверил в судьбу, которая привела меня к вашему пути.

- Возможно, вы и правы! Но это была обычная, вечерняя верховая прогулка…

- Которая спасла мне жизнь! – подхватил Жан, прижав руки с флягой к груди, он заговорил горячее и убедительней: - Поверьте, Мари! Когда я сделал глоток из вашего дара, мне было решительно все равно, что в нем находится: жизнь или смерть. Я принял вас за прекрасное видение, несущее мне избавление, и неважно, куда бы оно меня привело.

Жан взволнованно рассказывал Мари о том, что он пережил и передумал на болоте. Девушка внимательно слушала его и лишь только тогда, когда Жан рассказал, как принял ее за ангела смерти, слегка улыбнулась. «Бедный мальчик!» - прошептала она.

Жан упал на колено, взял в свою руку ладонь Мари, и с благодарностью припал к ней губами. Девушка поворошила его густые, темные волосы. Юноша поднял на нее свой взор, заглянул в ее спокойные, внешне невозмутимые глаза, и внутри его разверзлась бездонная пропасть любви и признательности. Мари, рассеяно, думая о чем-то своем, смотрела в угасший камин, не замечая полного страсти взгляда своего собеседника. Через время, она словно опомнившись, перевела взгляд на побледневшее лицо Жана, и тот понял, что он – погиб! Вся его прожитая жизнь, служила всего лишь прелюдией к этой, начавшейся так трагически, встрече. Он родился и жил только для того чтобы утонуть в омуте этих глаз.

- Мари! – потрясенно прошептал Жан.

Девушка, спокойно отвечала на пламенный взор юноши. Но в ее взгляде было столько мудрости и величия, что Жан невольно смутился, словно нашаливший сын перед строгой матерью. Еще когда она откинула вуаль, Жан отметил, что гостья очень юна, возможно, младше его самого, недавно перешагнувшего двадцатилетие. Но сейчас ему показалось, что их разделяет огромная жизненная или временная пропасть. Жан склонил голову, отдавая себя во власть этой странной, но ставшей столь желанной, девушке.

- Жан, Жан! – негромко проговорила Мари, отнимая руку от юноши: - Все не так просто, как хотелось бы! Возможно, когда вы узнаете то, что сокрыто от вас, вы измените свое мнение обо мне.

- Кто вы? – спросил Жан, поднимая голову.

- У вас и впрямь, не горит камин! – уклонилась от ответа Мари: - Дело не в тепле, а в уюте, который создает горящее пламя…Бесконечный трепет бликов огня!

Она сделала легкое движение в сторону камина, и в нем вспыхнуло пламя. Огонь взметнулся в каменной клетке, заполняя ее своим светом и теплом. Жан изумленно попятился, сел на кровать.

- Кто вы? – в отчаянии спросил он: - Уверяю, от вас я приму любое, что вы скажете, лишь бы это было правдой!

Кресло, на котором сидела Мари, было повернуто к камину, и девушке было неловко обращаться к сидевшему в стороне собеседнику. Жан удивился, с какой легкостью, хрупкая на вид девушка, привстав, повернула под собой тяжелое, старинное кресло.

- А я, признаться, подумала, что после вчерашней ночи вы многому перестали удивляться! Вероятно, я ошиблась! – с наигранным весельем сказала Марин, но Жан отметил, что в ее голосе скользнули нотки плохо скрываемой горечи.

- Хорошо! – решилась девушка: - Я скажу вам правду, но ровно настолько, сколько могу рассказать, без ущерба для моих друзей…и для вас! – ее и без того бледное лицо, посветлело еще больше: - Я из тех, про кого вы говорите: «Они приходят по ночам!»

- Не верю! Этого не может быть! Вы поняли, что я полюбил вас, и решили обмануть меня, чтобы избавиться от моих притязаний. Вы ведь – здесь, передо мною!

- И я не обугливаюсь в смертных муках от лучей солнца! – горько усмехнулась Мари: - Не рассыпаюсь в прах при виде святого распятия, которое висит над вашей кроватью! Не бросаюсь на вас, накрывая своим плащом, со злобным шипением выпивая из вас жизнь… И …Я не химера с крыльями летучей мыши – а просто Мари! Вас это удивляет?

Жан молчал. Его сознание отказывалось воспринимать услышанное.

- Вот видите, я была права! Моя правда, слишком страшна, для вас.

- Так вот почему я не увидел ваших следов на снегу…

- Да! Хотя под нами были обычные лошади, но Мессир, из осторожности, часто скрывает свои следы.

- Мессир? Это тот, первый, с холодным взглядом?

- Да! – кивнула Мари.

- Он как вы?

- Вам лучше не знать о нем! Я и так сказала слишком много!

- Но зачем? Зачем вы мне открылись?

- Наивный мальчик! – покачала головой Мари: - Ты так ничего и не понял!

- Неужели…Мари! – Жан, не веря в свою догадку, забыв обо всем, рванулся к девушке.

- Тс-с! – остановила его Мари: - Не спеши, мы еще не обо всем поговорили.

- Мари, умоляю вас!

- Не торопитесь! Выслушайте меня до конца, хладнокровно и спокойно! Иначе, мы расстанемся навсегда!

Жан встал на колени перед креслом. Девушка негромко продолжала говорить, перебирая пряди его волос.

- Я урожденная баронесса Ле Пен. В свое время это был очень знатный род. Произошло это давно, за два с четвертью века, до вашего рождении. Мое тело уже двести лет как должно лежать в фамильном склепе. Но я живу…Так вышло, благодаря Мессиру. Когда-нибудь, я вам расскажу, как все случилось. Поверьте мне, Жан! Мы почти такие люди, как и вы, только немного другие. Холоднее, и в нас почти нет чувств, присущих обычному человеку.

- Но как вы живете? Вы ведь…

- Вы хотели сказать – мертвы? Не беспокойтесь, я не обиделась! Когда умирает тело, его оставляет душа! Но Мессир вернул мою душу в уже умершее тело. Мы живем благодаря напитку, чье чудодейственное влияние испытали вы. Его состав нашел Он, кого, мы считаем своим хозяином и товарищем, Мессир. Этот элексир, позволяет нашим телам сохранять силы и гибкость, питает наш мозг и нашу волю! Этого достаточно, чтобы иметь могущество, многократно превышающее возможности человека, но слишком мало, чтобы сравняться с самым ничтожным из людей. Я это поняла вчера, когда увидела вас там, на болоте.

- Мари, я не могу понять вас!

- Все сложное, как правило, очень просто, милый Жан! У меня холодный разум и холодное сердце. Чувствуете? – девушка прижала руку юноши к своей груди: - Оно почти мертво, бьется столь редко, ровно настолько, сколько требуется для того чтобы провести холодную кровь по моему телу. В нем нет места для ненависти, но нет места и для любви. И я подумала…

- Говорите, говорите, Мари!

- Я…Я … Вчера, впервые за все годы, у меня мелькнуло сожаление к вам, которое вдруг вызвало сострадание. Я не могу объяснить, почему именно вы пробудили во мне то, что должно быть утеряно навсегда! Чувства! Какие прекрасные и давно забытые, печальные слова! – взор Мари затуманился, она отрешенно смотрела в огонь очага.

- Мари! – в отчаянии вскричал Жан: - что я могу для вас сделать! Одно ваше слово, и я отдам вам все! Хотите, берите мое сердце, и знайте, в мире не будет человека счастливее меня…

- К чему такие жертвы? – грустно улыбнулась Мари: - Соединить два мертвых сердца в одно целое, живое, такое не под силу даже Мессиру…

- Но вы, о чем - то говорили! О чем?

- Пока не знаю! – девушка с сомнением покачала головой: - Но я вдруг подумала: что если, к моему сердцу добавить немного жизни человека, который пил чудесный напиток. До вас, его не пробовал ни один смертный. Который, ко всему, полюбил меня? Немного, маленькую частицу…Может быть, это заставит мое сердце ожить, и забиться в счастье и тревоге… И, возможно – в любви…

- Ах, Мари!- укорил ее Жан, - Всего лишь маленькая частица жизни, чтобы дать возможность ощутить счастье любимому человеку? Как вы можете во мне сомневаться, в том, кто предлагает вам свою жизнь... всю без остатка, целиком! Милая Мари! – юноша улыбнулся девушке, и уже более рассудительно добавил: - И не смейте спорить! Без вас, мое тело уже весь день терзали бы вороны! От такой сделки я только выигрываю, так как могу получить взамен любовь самой прекрасной девушки Франции.

Но Мари не улыбалась. Она думала, серьезно и напряженно. Затем поднялась с кресла, прошла к окну и долго смотрела в сгущающиеся сумерки. Оглянувшись, пристально посмотрела Жану в глаза. Решительно подошла к кровати, повернулась к юноше спиной.

- Помоги мне! Расстегни пуговицы на платье…

Она сказала это просто, и даже – обыденно. Легкий бархат, скользнув по ее телу, упал на пол. Мари переступила через него, раскинула свой плащ на кровати. Отчего-то вздрагивая бледными плечами, легла на него, вытянув руки вдоль узкого, стройного тела.

- Иди ко мне, Жан! – позвала она и закрыла глаза.

Жан, словно в тумане, не веря ни во что и ни чему, прилег рядом с девушкой. Провел рукой по ее прохладным плечам, ища горячими губами ее губы.

- Нет, подожди! – Мари неожиданно ловко извернулась под ним: - Я попробую…немного…чуть-чуть…

Девушка легла на него, обвила руками. Холодными губами провела по груди Жана, выше, еще выше… Затуманенный страстью юноша, вдруг ощутил легкий укол повыше плеча, в шее. Что-то невидимое соединилось в их телах, и по жилам Жана заструилось невиданно сладостное томление, и в этот миг ему хотелось только одного: что бы это не прекращалось никогда.

Мари оторвалась от шеи Жана, прильнула к нему всем телом, обняла неожиданно сильно и страстно.

- Жан! – прошептала она: - Люби меня, Жан!

Юноша обхватил ее за спину, и они переплелись в тесном объятии. И вдруг, задыхаясь в упоительной страсти, он почувствовал как в теле Марин, отвечая на его любовь, послышались робкие, но уже учащающиеся удары: тук - тук, тук - тук…


…Поутру, проснувшийся Жан не увидел своей возлюбленной: вероятно, она ушла, когда он еще спал. Юноша долго лежал с закрытыми глазами, восстанавливая в памяти прошедшие, кажущиеся невероятными, события.

«Может это всего лишь сон, иллюзия! Плод разыгравшегося воображения!» - думал он, вспоминая переполненную эмоциями и страстью ночь. Сейчас, когда все прошло, случившееся с ним казалось фантастической историей, не имевшей ни малейшего права на реальность. Мари – из общества вампиров: безжалостных и коварных убийц и пожирателей плоти человека? Нет! Что угодно, но только не это! Этого не может быть только потому, что это невозможно. Прекрасное существо, полное обаяния и любви, которую она щедро дарила обычному человеку, не может быть исчадием, отвергнутым самим адом...

Жан вздохнул. Под ним была постлана меховая накидка, в которой вчера к нему пришла Мари. На столике лежала серебряная фляга, с которой началось их знакомство. Юноша прошелся по комнате. В стекла окна, раскачиваясь на ветру, стучал веткой старый каштан. Как и вчера, моросил нудный, холодный дождь, иногда переходящий в снег. Жан поежился от неуюта, создаваемого непогодой.

«Но, как - же Мари? В такую непогоду и она оставила свой плащ!» - забеспокоился Жан. Но, после недолгого осмотра комнаты, он обнаружил исчезновение не только девушки, но и своего старого плаща: того самого, в котором он страдал на болоте. Жан улыбнулся: он представил, как торопливо бежит по улице молоденькая девушка, укутанная в грязную, изорванную хламиду бедного студента.

«Боже мой, - прошептал он: - Она еще совсем дитя! Милое, шаловливое дитя!». Его сердце снова наполнилось нежностью и любовью к созданию, на долю которого выпала нелегкая судьба. Но Мари, наперекор всему, сделала отчаянную попытку вырваться из своей, как ему казалось, пучины, чтобы снова вернуться к свету счастья и любви. Жан гордился своей подругой.

Юноша вздохнул. Молодость, потребности здорового тела, требовали своего, и он стал собираться к выходу из дома. Уже перед самым уходом, он увидел на каминной полке мешочек. Обычный кожаный мешочек, какой носят почтенные люди, имеющие средства, так как в них обычно кладут деньги. Жан взял его в руку, мысленно взвесил: мешок был довольно тяжел. Он распустил шнурок, стягивающий горловину, и на ладонь высыпалось несколько монет. «Золото!» - побледнел Жан. В нем, одновременно, вспыхнули стыд и справедливое негодование, которое случается у обманувшегося в своих ожиданиях человека.

«Ах, Мари – Мари! Разве можно купить мою любовь к вам? Зачем вы так поступили?» - с грустью и негодованием подумал юноша. Но, вспомнив чистый взгляд девушки, её, обращенную к нему мольбу о счастье, засомневался в своих поспешных выводах. Нет, не могла Мари поступить с ним так легко и подло: купить, словно гулящую деву из трактира. Вероятнее всего, она вновь проявила сочувствие к своему возлюбленному, и, зная о его бедственном финансовом состоянии, просто решила помочь. «Из человеколюбия!» - усмехнулся успокоившийся Жан, вспомнив доброго трактирщика Жофруа, предложившего ему воды и хлеба, но отказавшего в скамье у огня в холодную, дождливую ночь.

Кроме того, мораль и нравы общества времени были довольно просты: многие богатые женщины или мужчины содержали своих любовников и любовниц, и никто в этом не видел в этом нечего постыдного. Так было принято, платили все, если было что покупать, и было – на что, покупать.

Первым делом Жан зашел в лавку. Там он приобрел недорогую и привычную, но новую одежду и теплый плащ. Затем, завернув в ближайший трактир, не отказал себе в удовольствии заказать, как ему казалось – роскошный обед. Расплачиваясь, он выложил на стол золотой луидор. Подошедший за расчетом слуга, даже не прикоснувшись к монете, быстро ушел к хозяину. Через минуту, к Жану подбежал запыхавшийся трактирщик. Бросив жадный взгляд на золото, он почтительно поклонился посетителю.

- Я сожалею, господин! Но день только начался, и мне нечем отсчитать вам сдачу за ваш скромный обед. Но если вашей милости будет угодно, то вы еще несколько раз можете посетить мое заведение, и может быть, когда на то будет ваша воля – удостоите меня чести, став моим постоянным клиентом. В этом случае вас всегда будут ожидать отдельный стол и отменные блюда, приготовленные только для вас…

Трактирщик говорил, а сам с любопытством осматривал молодого богача, одетого в обычную для простых парижан одежду. «Оказывается, чертовски приятно, быть богатым человеком!» - подумал, милостиво принявший предложение хозяина, Жан, направляясь к выходу.

- Что ты стоишь, дурак! – накинулся трактирщик на своего слугу: - Проводи господина к двери!

Проследив за уходящим гостем, он схватил монету: взвесил ее в руке, прикусил зубом и положил в широкий карман фартука.

Жан, бесцельно бродил по улицам. Сытный обед, хорошее вино и теплый плащ, приятно согревали его. Он остановился у вывески, под которой находился вход к цирюльнику, ощупал небритое лицо. В небольшой комнате его встретил немолодой еврей.

- Что я раньше не видел вас, молодой человек? – спрашивал брадобрей, намыливая щеки Жана горячей пеной: - Но в это нет ничего удивительного! Париж перемешал своих жителей, как река смешивает мусор в половодье! Я вам так скажу: революции никогда не доводили до добра простой народ, особенно брадобрея! Революции – это удел аристократии, а мое дело – брить всех клиентов. И старому Мойше, меня зовут Мойша, все равно кого брить: республиканца, реставратора или буржуа! Да хоть самого короля… Но, думается мне, падшему Величию теперь не понадобятся мои услуги. Скажите мне, разве на том свете может расти борода?

- Хотя, кто его знает! – засомневался еврей, поправляя бритву на жестком ремне: - Может и растет…В святых книгах на это не указано…Хотя, какие сейчас – святые книги, бог отвернулся от Франции и она стала несчастной… А вы слышали: все только и говорят о неком Бонапарте из Египта, который решил спасти страну? Нет? Странно!... Минутку, сударь! У вас на шее два свежих шрама, они почти затянулись молодой кожей! Но я буду очень осторожен! …Ну что вы, нельзя же так нервно! – воскликнул он, урезонивая вздрогнувшего Жана: - Я мог бы вас порезать, а это для меня - позор! …Ну, вот и все! С вас три франка, сударь…

Мелочи у Жана не оказалось, и он снова выложил на столик луидор. Цирюльник почесал затылок.

- Похоже, что я сегодня сделал доброе дело: бесплатно побрил человека! Нужно будет рассказать об этом счастливом дне своим добрым знакомым. Только, боюсь – они мне не поверят. Откуда у бедного еврея столько денег, что бы рассчитаться с вами. Мойша не владелец ломбарда, а простой цирюльник…

Покрасневший от смущения Жан, также как и в трактире, пообещал ежедневно приходить на бритье, пока не закончится луидор. Подобревший еврей щедро опрыснул юношу пахучим одеколоном.

«Глупец! – укорял себя Жан, быстро шагая домой: - Расшвырялся золотом, словно закутивший магнат! Зачем мне лишнее внимание, тем более, когда со мной Мари! Вдруг это повредит ей!». Дав себе слово, впредь быть экономней в расходах, Жан пошел медленнее. Он рассуждал о магической силе золота: действительно, еще пару часов назад, трактирщик не знал о его существовании, а зная – скрыто презирал бы его за бедность. Но золото – оно превратило спесивого кабатчика в угодливого раба, перед тем, кому он не подал бы и куска черствого хлеба. Золото меняет людей: владея им, у них более обостренно проявляются все чувства, хороши они или плохи. И редкий человек может устоять перед его всесильной магией своим равнодушием. К примеру – он сам: вчера еще мечтавший о кружке дешевого вина, сегодня готов скупить весь мир. И более того, весь мир должен непременно знать о своем новом хозяине…

- Глупец! – еще раз обозвал себя обозлившийся Жан, - Трижды глупец!

Поднявшись в комнату, Жан разжег камин. Перед этим, он зашел к хозяйке и попросил впредь приносить хорошие поленья, выложив ей на ладонь, разменянное на золото серебро. Глядя в огонь, он снова думал о превратностях судьбы: еще вчера – нищета, и, казалось, неминуемая гибель, а сегодня – золото и любовь! Еще он подумал о том, что у золота есть немалые преимущества, а именно – оно дает свободу, так как предполагает освобождение человека от заботы по своему содержанию, на которую у очень многих бедняков – уходит вся жизнь.

…За размышлениями Жан даже не заметил, как закончился день. За дверью послышался торопливый стук каблуков. Дверь отворилась без стука: Мари, сдерживая сбившееся дыхание, остановилась.

- Я торопилась, Жан! Боялась не успеть…

- Куда, Мари? Куда вы боитесь опоздать? – удивился Жан, подходя к запыхавшейся девушке.

- Не знаю! Весь день я думала о вас, и мне казалось, что если я не приду к вам, то все что было между нами исчезнет… Потому как – ничего и не было! Но ведь это неправда, Жан? Ответьте мне…

Жан ответил ей горячим поцелуем.

- Погодите! – отстранилась Мари: - Я, наверное, выгляжу глупой, влюбленной девчонкой! Нет – нет, не перечьте мне…Это так, я совсем потеряла голову…

- Мари!

- Я счастлива, Жан! – прошептала она, прижимаясь к любимому.

…Девушка сняла промокший плащ. Жан, принимая его, улыбнулся, кивнул на постель.

- Кажется, у меня скоро будет небольшой гардероб из ваших плащей! Скажите, как вы могли уйти в моей рваной хламиде?

- Ушла и все! Я его отдала служанке и велела спрятать в шкафу! Таким как есть: рваным, перепачканным землей и вашей кровью. Когда мы с вами расстанемся, он будет напоминать мне о нашей встрече…

- Но Мари! Почему мы должны расстаться?

- Глупенький! Рано или поздно это случится! Я живу очень долго, а вы – обычный, смертный человек!

- Но я не хочу об этом думать и знать!

- И я – тоже…

Внезапно возникшие ласки прервали звуки шагов на лестнице.

- Кто это может быть? – недоуменно спросил Жан: - Я никого не жду.

- Это слуга вашей хозяйки. Перед приходом к вам, я велела ему принести вина и фруктов! У нас сегодня будет пир! – оживленная Мари захлопала в ладошки.

- Кстати, Мари! – вдруг спросил Жан, раскладывая на столике принесенную провизию:- Как понимать это? – он кивком головы указал на каминную доску.

- Ах, это! – Мари увидела мешочек с золотом: - Не обращайте внимания, мне захотелось сделать вам приятное! Сущий пустяк: вы должны знать, я очень богата! Настолько, что могу купить самые дорогие имения в Европе. Но они у меня и так есть: Мессир щедро оплачивает услуги своих помощников!

- Мессир?

- Вы, кажется, ревнуете? Перестаньте, Жан! Это глупо! Если бы вы знали, сколько мужчин за прошедшие десятки лет добивались моей благосклонности! Среди них были разные люди, встречались и достойные! Но я никому не ответила взаимностью: мертвое сердце не располагает к горячей любви. Отдавать себя словно пьяная горничная, которая не помнит того что с ней было ночью – гадко! Не забывайте: я баронесса де Ле Пен! А Мессир… Мессир очень много значит в моей жизни, но то что было между нами – было в той, в прошлой жизни…В которой я жила человеком! После своей смерти и воскрешения, я стала ему другом и помощником, не более… Оставим этот разговор, Жан! Прошу вас! …Лучше налейте мне вина…

- Но у меня только одна кружка! – покраснел Жан.

- Так это замечательно! Мы с вами, станем пить вино из одной кружки! Что может быть прекраснее!

Затем, последовало то, чего они с нетерпением ждали оба. Только перед тем как обнять Жана, Мари смущенно попросила его выпить элексира из фляги.

- Я опасаюсь за вас, Жан! Вы отдаете мне часть своей жизни, и это может вам повредить. Правда я не знаю, какое влияние оказывает на вас напиток, но возможно, эта предосторожность не будет лишней.

- Но она пуста! – возразил Жан.

- Нет, она никогда не бывает пустой! Каждое утро она наполняется снова и снова… как это происходит, знает только Мессир.

- Но вы? Как вы обходитесь без напитка, ведь ваша фляга у меня!

- Я буду пить вместе с вами…

И снова, прохладные губы Мари коснулись тела Жана. Юноша чувствовал, как его жизнь переливается в сердце любимой, и оно начинает стучать все громче и звонче. Их жизни сплетались в незримые жгуты, наполняя тела желанием и силой. А затем, они переплелись сами. Так тесно, что казалось, что в это сплетение любящих существ вместилось все мироздание, и не было на свете силы, которая могла разорвать этот тугой узел, увязавший их в единое целое…

…Мари лежала, подперев рукой голову. Спутавшиеся локоны волос опускались на ее грудь и плечи. Девушка задумчиво смотрела на тихо тлеющий камин. В графине с вином, янтарными искорками переливались отблески огня. Жан, с нежностью играл ее каштановыми прядями.

- Жан! Послушайте: у нас с вами одна комната на двоих, одно кресло. Правда оно такое большое, что мы можем вдвоем сидеть в нем и пить вино у камина… У нас на столике горит одна свеча, стоит одна кружка…и у нас с вами - одно сердце! Потому что мое начинает жить тогда, когда соприкасается с вашим…

+4
227
06:54
+2
Приятно вас читать С:

По событиям не сочтите за советы, а просто за мнение стороннего читателя: мне кажется, вы слишком быстро раскрываете мистическую природу Мари. То, что могло бы сочиться догадками, исподволь, вы даете сразу. Ну и слишком уж быстро выстраиваются их отношения, не стоило ли как-то развить окружение и бэкграунд Жана, отодвинув как таковой роман немного дальше?

По фактам — нет удивления и неудобства в том, чтобы девушка приходила на ночь глядя к мужчине. Я бы смутился, особенно если бы я был из их времени.
12:59
+1
Чудное качество — целомудрие, и счастлив тот кто его сохранит… Это я — ворчу на современность… замечания и пожелания принимаются, но причина «скорости» в том, чт повесть небольшая по объему, задумалась как рассказ — но выросла сама по себе… не хотелось ее укрупнять, и поэтому — я сжал события… вы поймете, прочитав часть вторую и эпилог, опубликую отдельно, так как эпилог — тянет на отдельный рассказ… спасибо… меня интересует все: какой слог, как читается, какая подача и раскрытие темы bomb… видите ли, я принципиально пишу без затей, без красочного слога, без ярких метафор… но что из этого выходит, надеюсь расскажете вы… тоже — без прикрас и откровенно… Шеин.
Ой, нечаянно минус нажала! sorry
15:44
+1
Пофиксил.
15:44
+1
Тоже мне — проблема!
Нажал плюс.
15:48
А, это так называется?
15:50
+1
Специально напишу здесь, чтобы потом было стыдно не прийти.
Постараюсь выписать все впечатления от текста, это будет длинный и скучный комментарий, но, я надеюсь, вам будет полезен как взгляд со стороны. Но не могу сказать, что сделаю это скоро, потому что ускакал на конкурс.

видите ли, я принципиально пишу без затей, без красочного слога, без ярких метафор…
У вас более чем приличная речь, не чувствуется недостатка в образности и нет бедности языка, которой грешат многие юные и неопытные. Примерно половина причин, почему вы вызываете у меня восторг — это язык. Язык и старомодная неспешность повествования.
16:06
+1
Ага, только не на литсайтах)
12:09 (отредактировано)
Думала, что это продолжение «Омута», ошиблась. Но не разочаровалась — увлекательнейшая история. Можете вы создать атмосферу.
«Юноша рос крепким, любознательныМ человеком (запятая) и были все основания полагать, что он, вероятно, сможет достичь на избранном поприще определенных успехов. Жан, (лишняя запятая между подлежащим и сказуемым) практически целиком отдавался учебе, но жил замкнуто, отдельно от своих товарищей студентов».
Кое-где пропущены буквы, а с запятыми — Ох! — большие проблемы.
13:04
+1
На эту повесть года три как отозвалась член союза писат. России, В. Баша: вы с ней практически в унисон. Текст хорош, но остальное ужас… Госпоже Виолетте довелось читать в гораздо худшем варианте… вздыхаю, и еще раз пересмотрю знаки… по рус яз была тройка с минусом, по лит-ре — пятерка… с тем и живу… blush
16:08 (отредактировано)
+1
Блин, ещё же Шанин есть. Я спутал. Читаю и думаю, что не так? Ведь здорово пишет автор, а здесь нет. И ошибок куча, и язык заштампованный. Вот смотрите:
Воспаленный взор выхватил заснеженное поле, поросшее высокой травой и высохшим рогозом. Опираясь на слабые руки попытался приподняться: ладони погрузились в мокрый снег и грязь. Застывшее тело мгновенно отдалось во власть острой боли. Жан застонал, ощущая каждой клеткой своего измученного тела проникающий в него промозглый холод: крупная дрожь сотрясала его, но внезапно возникшая, подсознательная жажда к жизни снова и снова заставляла егоподниматься и падать
Вот так мне видицца. Не обязательно, что я прав, но читать дальше неохота, потому что Шеин, увы, это не Шанин.
16:20
Увы, и, даже Шанин — не братья Стругацкие… как то случается, что каждый похож на самого себя. Даже странно такое.
16:28
+1
А, так вы с Шаниным не только не однофамильцы, но даже и не братья? wonder
Тю…
Но ничего, на каждого автора обязательно найдётся свой читатель.
Для вас это не я, но ничего страшного — будет множество гораздо более замечательных читателей, чем я.
16:33
+1
Нет… вы мне нисколько не мешаете… напротив: есть хорошая поговорка — «Не я бью, барин, Служба такая!»… разумный тычок всегда на пользу… оставайтесь… не Шанин.
20:34
Тю-ю! Зачем мне быть братом Шанина? Увы! Обижу вас: я его никогда не читал… И более того, не слышал о таком писателе… Может быть теперь посмотрю, но не факт… Мне достаточно того, что я Шеин…
04:22
Я надеялся на наличие у вас чувства юмора.
08:49
Лей, Водопад dance… не жалей… чище будем!
16:35
+1
У вас несколько превратное понимание заштампованности. Я вот тут сидел и думал, чем можно заменить констатацию крупной дрожи или острой боли, как иначе можно описать поведение нездорового млекопитающего, когда оно валится, но все равно пытается вставать. А ничем нельзя.

Говорить о штампах и клише можно, когда есть речевая кудрявость, которой уже кто-то пользовался. «Ощущая каждой клеткой тела» — клише, потому что есть куча вариантов, как передать тот же смысл более свежим набором слов, но те же «слабые руки» плохи не более чем «заснеженное поле».
16:48 (отредактировано)
+1
Да, естественно, все выделенные мной фразы клишированы в разной степени. И всё это моё мнение. Те же слабые руки — вроде фраза как фраза. Обычное словосочетание. Но вот именно, что «обычное». Такое, что кажется вот это «опираясь на слабые руки» тыщу раз где-то читал. Это не только клишированная фраза, но и клишированное действие. Или «воспалённый взор» обязательно «выхватил». Кто-то придумал, другой прочитал — запомнил и тоже написал. И так вросла фраза в сознание кусочком ДНК.
С другой стороны, в языке всего-то несколько десятков тысяч слов. И всё они обязательно где-то употребляются. Иногда даже в одном абзаце несколько раз, как здесь «тело», но я не о том. А о том, чем можно заменить. Заменить можно чем угодно, на что хватит фантазии, но ведь не факт, что другой вариант не покажется неудачным следующему читателю. Поэтому не надо автору бросаться вот сразу всё переделывать. Пусть пишет как пишется. Читатели разные. Кому-то Шеин не кажется заштампованным, кому-то его не брат Шанин.
16:59 (отредактировано)
нет… еще раз, взглянул чужим (вашим) взглядом — и многое увидел со стороны… более внимательнее… это — норма… я всю жизнь, не отказывался учиться у того, у кого это возможно… не зацикленный на своем упрямец… как то так… Шеин.

исправил начало, и понравилось самому… совсем по иному читается…
16:55
+1
…Жан открыл глаза. Воспаленным взором обвел унылое поле, поросшее травой и высохшим рогозом. Оперся на руки, попытался приподняться: ладони погрузились в мокрый снег и грязь. Застывшее тело мгновенно отдалось во власть проснувшейся боли. Жан застонал, ощущая каждой клеткой измученного тела промозглый холод: крупная дрожь сотрясала его, но, внезапно возникшая, подсознательная жажда к жизни, снова и снова, заставляла его подниматься. И падать…
Вероятно, так лучше: благодаря вам и Водопаду… Снимаю шляпу, мучители мои… Шеин.
17:05 (отредактировано)
+1
На мой взгляд, как раз самые лютые штампы остались, а остальное не факт, что стало лучше.
Но снова скажу — не обязательно переделывать, особенно если не видишь плохого. Мало ли что привередливый критик скажет, а у автора зачем своя голова на плечах?
Понимание, может быть, придёт со временем, с опытом. Бывает, что свои старые тексты перестают нравиться. Я, например, свои читать без смеха не могу. Это значит, что автор вырос, изменил взгляд на литературу, в том числе и на штампы.
Кстати, это не всегда прямо-таки плохо. Целесообразно подать клишированно второстепенного героя, чтобы не тратить читательское время на рассусоливание. В манере изложения мысли у каждого автора тоже появляется куча стандартных приёмов, но это называется стиль, и считается хорошо, когда читатель узнаёт автора по манере.
17:21
+1
Ну вот, например, махровое клише «крупная дрожь сотрясала его». Чем можно заменить? В зависимости от эмоциональной окраски текста. Можно написать «зубы выстукивали чечётку», но это будет для лёгкого чтива. Если же требуется подчеркнуть серьёзность и даже трагичность момента, то
излишняя цветистость во вред. Можно просто написать «трясло от холода». Зачем выкоковряживаться? Смысл не изменится, но фраза станет чуть менее избитой.
Но я не настаиваю, мне вообще пофиг. Автор сам доктор своего текста.
Блиииин! Так это штампы! А мне так понравилось! И всё показалось выразительно и к месту. pardon
18:29
+1
Ну!
Так я о чём?
О том что каждый читатель видит по-своему.
20:26
+1
пусть резвятся… в этм есть определенная польза… laugh
18:46
Очень понравилось!
Загрузка...
Илона Левина