Сосны в тумане покачиваются на ветру пока я целую тебя

Автор:
Roderick Desprez
Сосны в тумане покачиваются на ветру пока я целую тебя
Аннотация:
В лесу, вдали от всех, группа религиозных фанатиков во главе с Кавишем (те, кто читают все мои рассказы, прекрасно знают, кто это такой) учинила расправу над теми, кто посмел усомниться в праведности их учения. Чем это закончится? Есть лишь один способ узнать.
Текст:

Посвящается Лихмановой А., Линде С. и Розе.

1

Сосны в тумане покачиваются на ветру, пока я целую тебя. Мгновение — и всё исчезает.

Мы были молоды и прекрасны, и, конечно, заслуживали лучшего. Однако этот мир не создан для людей вроде нас. Он им под стать, тем, другим, лишённым бремени чести и достоинства, способным на убийство и предательство.

…А вдруг они правы, и мы действительно заслуживаем всего, что эти люди сделали с нами. Тогда лучшее, что я и ты в свою очередь можем сделать — смиренно принять участь насильственной смерти.

Получается именно мы здесь то самое вселенское зло, которое нарушает баланс и вносит лишь хаос да смуту.

Но вдруг бог создал сам себя исключительно для того, чтобы проверить, как далеко в своих безумствах и злодеяниях сможет зайти человек? Где же в таком случае предел, по его мнению? Жаль нельзя спросить у него самого. Он не особо-то охотно идёт на контакт. Представься мне возможность поговорить с ним, я бы сказал, что, на мой взгляд, проверка несколько затянулась. Возможно, он бы ответил, дескать, согласно результатам этой самой проверки, никакого предела нет. Раз так, ему бы стоило уничтожить весь род человеческий. Чего он не сделал. Почему? Может потому, что отсутствие бога было бы куда более жестоким наказанием для людей, нежели смерть. И создав себя, он же себя и убил. И ни один из тех, кто со всей страстью утверждает, что служит богу и любит его всем сердцу не сумел ни заметить, ни почувствовать. Ведь все они лгут. В том числе и самим себе.

Главная же проблема состоит в том, что никто из них не станет рассуждать так, как я и задаваться теми же вопросами. Получается, я должен позволить им убить нас или же превратиться в одного из них — безумного, жестокого убийцу, ведомого звериными инстинктами веры. Будь я один, быть может, выбрал бы первый вариант. Но у меня есть ты. А бога нет. Ведь богу не нужен человек, это человеку нужен бог. Зато мы нужны друг другу. И это лучшее, на что я вообще когда-либо мог рассчитывать.

***

Запах травы и чернозёма. Ползущие по мне насекомые. Тяжесть бытия. Всё возвращается. Я пытаюсь подняться. Не выходит. Кто-то стоит надо мной и с силой впечатывает меня в землю ногой. Он смеётся. Несомненно, всё происходящее доставляет ублюдку огромное удовольствие. Я осматриваюсь по сторонам, двигая лишь глазами. Вижу расплывчатые фигуры. Их около двенадцати. Значит, шансов у нас нет. Ну и пусть. Ты лежишь рядом. Бездыханная. Разбросанные волосы закрывают лицо. Может ты уже мертва. Если так, то ничто более не имеет никакого значения. Я зову тебя по имени. Ты не откликаешься. В моём сердце вновь зарождается тревога, что с каждым мгновением становится всё сильнее и сильнее.

— Заткнись! — слышу я чей-то грубый голос, чувствую удар по рёбрам. Кажется, это Марсель. Тот самый тощий очкарик, который обманом затащил нас сюда. А ведь я ему поверил. И искренне хотел помочь. Я думал, мы друзья.

— А ты меня заставь, дерьмо собачье, — отвечаю я.

В ответ молчание. Он растерялся. Надо ещё что-нибудь добавить.

— Не сможешь. Потому что ты безвольная шавка. Где там этот убогий косплеер Иисуса? Эй! Кавиш! — кричу я. — А ну ка дай команду! Я хоть одного из вас урою.

— Ну всё, — говорит он, поднимает меня, — тебе конец, — и хватает за грудки.

Я вижу, что ошибся. Это Матвей, а не Марсель. С ним будет сложнее справиться. Но деваться некуда.

— Брат, не надо, — говорит ему кто-то. Он не слушает. А стоило бы.

Я бросаюсь на него и вгрызаюсь в нос. Он вопит, пытается оттолкнуть меня. Я сжимаю челюсти сильнее. Чувствую вкус крови на губах. Остальные спешат ему на подмогу. Но что бы они ни сделали с нами дальше, его им точно не спасти. Я вытягиваю руки и надавливаю большими пальцами на глаза Матвея.

— Уберите его! — неистовый крик пугает птиц и зверей. Хотя последние должны слышать в нём что-то родное, знакомое.

Он размахивает кулаками, иногда даже попадает по мне. Но это ничего. Я вытерплю. Его собратья пытаются оттащить меня. У них почти получается. Но я вцепился мёртвой хваткой. Мои пальцы понемногу проваливаются в глазницы, превращая глаза в желе.

— Я вскрою глотку этой твари, если ты его не отпустишь! — слышу я крик за спиной и тут же отпускаю Матвея. Тем более, что я почти с ним закончил. Видеть он теперь вряд ли сможет.

Мы все падаем на землю. Я стараюсь подняться быстрее остальных, чтобы они меня не схватили, но они, кажется, и не пытаются. Кавиш приставил тебе к горлу нож. Я поднимаю руки в знак того, что больше никого не трону.

— Всё, — говорю я, — отпусти её. Давай просто… — я говорю отрывисто, тяжело дыша. Закончить мне так и не дают.

— Ты доказал, что ты самое настоящее животное и заслуживаешь смерти, — отвечает Кавиш.

— Да, как скажешь, только Аню не трогай, пожалуйста, прошу тебя.

— Может стоило подумать об этом прежде, чем выдавливать глаза Матвею?

— А чего ты ждал? Вы обманом затащили нас сюда, удерживаете силой и теперь собираетесь убить. В наказание за то, что мы рассказали всем правду. Думал я буду стоять и смотреть?

— Ты всё равно не в силах что-либо сделать. Ибо никто не может противиться воле Господа. You are sleeping, you do not want to believe…

— Стой, погоди, — я хорошо знал, что значат эти последние слова. Я двинулся в сторону Кавиша, дабы остановить его. Но тут кто-то из толпы врезал мне в челюсть. Я упал. Они все разом набросились на меня. Роберт и Мазур держали мне руки, Марк — ноги. Герман, усевшись мне на грудь, схватил за горло. В руках у него был огромный нож.

— Смотри! — сказал Герман и повернул мою голову туда, где Кавиш навис над тобой. Левой рукой он держал твои волосы, а правой приставил к горлу ритуальный клинок.

Я попытался вырваться, но Герман злобно прошипел сквозь зубы:

— Я тебе глаза выколю, если будешь дёргаться!

Клинок в руках Кавиша скользнул по твоей шее. И кровью окрасились наши судьбы: вот так всё и закончится.

2

Помню день нашего знакомства. Воскресное солнечное утро. Церковь. Нам по пятнадцать лет. Я стою у ворот вместе с отцом и клюю носом. Накануне я не мог заснуть до поздней ночи, и теперь вот расплачивался за это. Отец беседовал с кем-то из своих знакомых. От их беседы меня ещё сильнее клонило в сон. Но в деревьях громко кричали вороны. И каждый раз, когда я на мгновение проваливался в сон, их крики возвращали меня обратно.

А потом возникла ты. На тебе было платье кремового цвета, чёрный кардиган, начищенные до блеска туфли, красный ободок в волосах, в ушах серёжки, на шее крестик. Ты была столь прекрасна, что сонливость тут же прошла. Я пробудился. По-настоящему и во всех смыслах. Вся жизнь до того момента была лишь дурацким, бессмысленным сном — нагромождением образов и событий — странных, абсурдных, незначительных.

***

Мы стали близкими друзьями. И мне это нравилось. Хоть я и хотел большего. Ты умела дружить. А это не каждому дано. Мне казалось, ты единственный человек, способный меня понять. Уверен, так оно и было. Так оно и есть. И я боялся всё испортить. Но в какой-то момент решил, что если не попытаюсь, то кто-нибудь другой опередит меня. Это уж точно разрушит нашу дружбу. Допустить такого я не мог.

И в один из тех вечеров, когда мы сидели у меня в комнате, я играл тебе на гитаре и пел:

Say goodbye on a night like this
If it's the last thing we ever do
You never looked as lost as this
Sometimes it doesn't even look like you
It goes dark
It goes darker still
Please stay…

— Я люблю тебя, — выпалил я внезапно прям посреди песни.

— Что, прости? — ты удивилась, но лишь слегка. Мне показалось, ты злишься. Я испугался. И потому долго не мог решиться сказать это вновь. В конце концов я всё же взял себя в руки. И, нервно перебирая струны, глядя куда-то в сторону, промямлил:

— Люблю. Тебя. Я. Вот.

— Я тебя тоже, — ответила ты с улыбкой — так просто и легко.

Я не мог поверить, и тебе пришлось повторить ещё три раза.

Это был счастливейший момент моей жизни.

***

Все дни мы проводили вместе. Но и этого нам было мало. Мы вообще не хотели расставаться ни на минуту и просто ненавидели прощаться. Поэтому ты придумала ту забавную игру словами. При встрече мы говорили друг другу «пока», а при расставании — «привет».

Мы встречались после школы, немного гуляли, а после шли ко мне или к тебе. Обедали. По-быстрому справлялись с домашкой и до вечера, лёжа в обнимку на диване, болтали о всяком, делились планами на будущее.

Ты мечтала стать писательницей, я хотел быть музыкантом. Мы решили, что вместе будем поступать в университет на искусствоведение. Дабы родителям было спокойнее. И когда пришло время, мы остались верными своему решению. Только вот я не прошёл по баллам.

— Да и чёрт с ними, — сказала ты и забрала свои документы на следующий же день. Хотя я уговаривал тебя не делать этого.

— Образование лишним не будет. Не стоит отказываться из-за меня.

— Нет, — заявила ты. — Либо вместе, либо вообще никак.

Твои родители, само собой, страшно злились. Они меня просто возненавидели. Считали, будто я дурно на тебя влияю и порчу твою жизнь. Может так и было на самом деле. Из-за меня ты поругалась с ними и больше никогда не разговаривала.

Мы собрали вещи и уехали в Ребеллион. Сняли маленький домик на окраине. Я устроился на работу в музыкальный магазин, ты — в книжный. И это были лучшие наши дни.

А потом мы попали к Кальви. Там было здорово. Казалось, мы нашли землю обетованную. Но появился Кавиш и всё испортил. Остальные не понимали, какую он несёт опасность. И ты сказала, мы должны им помочь.

Но я уверял, что надо уходить.

— Они всё равно нас не послушают, — говорил я.

— Мы должны попытаться. Они ведь наши друзья. Если мы ничего не предпримем, значит, Кавиш прав. Своим бездействием мы как бы признаём его правоту, понимаешь?

Я понимал. Очень хорошо понимал. И потому согласился.

***

В день когда Кавиша не было, ты, собрав всех в гостиной на втором этаже, толкнула пафосную речь, изобличающую этого безумного бородача, похожего не то на Иисуса, не то на Моррисона в его последние дни. Все слушали тебя очень внимательно. Никто не возражал и не был против, никто с тобой не спорил. Но когда ты закончила, они лишь рассмеялись. Потому что, очевидно, были под кайфом. И только Эрик с Феликсом вроде бы прислушались. Ах да, и Марсель ведь тоже прислушался. Пусть и несколько по-своему. Он рассказал об этом Герману, а тот передал Кавишу. И Кавиш подговорил Марселя, чтобы тот заманил меня в лес за городом. И он прекрасно справился с поставленной задачей.

— Мне только что позвонил Герман, — говорил он чуть не плача. — Они забрали мою Оливию, — невозможно было ему не поверить.

И все вместе мы поехали в лес.

***

Стоило мне едва выйти из машины, как Эрнест тут же набросился на меня. У этого говнюка здоровенные кулачища. И удар что надо. Я рухнул на землю. Ты закричала.

Тебя они по началу особо не трогали. Лишь Роберт пытался удерживать. Но делал он это как-то не очень уверенно. И ловко вывернувшись, ты полоснула его ногтями по лицу. Затем коленом врезала по яйцам и бросилась мне на помощь. Ты успела что-то швырнуть в Эрнеста. Не то камень, не то собственный телефон. Он отвлёкся на пару секунд. Я тут же вскочил и врезал ему в живот изо всех сил, потом в нос. У него пошла кровь. Он отступил. Гоша и Байрон схватили тебя. Я увидел, что Байрон ударил тебя. И ярость в тот миг захлестнула меня. Я озверел. И сбив Байрона с ног, я успел ударить его пару раз. Попал, кажется, в висок и в бровь. Затем слетелась вся толпа. Они оттащили меня и били, пока я не отключился.

3

Марсель и Эрнест рыли яму под одной из сосен. Кавиш читал молитву. Когда они закончили, Герман сбросил на дно твоё тело. Мазур взял меня подмышки и поволок туда же. Но я упёрся ногами в землю, встал и вырвался.

— Не надо. Я сам, — мой голос звучал так, словно доносился откуда-то из другого, далёкого места, словно он принадлежал кому-то другому.

Мазур взглянул на Кавиша. Тот кивнул и махнул рукой, как бы говоря: «Да, пускай».

Я спрыгнул в яму и лёг рядом с тобой. Мазур до самого края следовал за мной. Видимо на случай, если я вдруг опять что-нибудь натворю. Но я не стал бы. Кавиш это понял, я думаю. Ибо нет нужды, нет смысла. Я ощущал лишь холод и пустоту — пустоту столь глубокую и холод столь леденящий, что смерть станет мне избавлением. А последние свои мгновения я хочу провести с тобой. Это лучшее на что я вообще могу рассчитывать.

«Либо вместе, либо вообще никак», — вспомнились мне твои слова.

***

Комья земли бьют мне в лицо, попадают в рот и глаза. Сосны в тумане покачиваются на ветру, пока я целую тебя. И звёзды, как слёзы на божьем лице, сияют раскаянием. Красиво. Но нам от этого не легче.

Они останутся здесь. А куда отправимся мы? Быть может где-то в неведомых и бесконечно далёких краях для нас найдётся подходящее местечко, раз уж здесь мы оказались лишними. Что ж, скоро узнаем…

А пока я тихонько спою тебе в последний раз:

Say goodbye on a night like this
If it's the last thing we ever do
You never looked as lost as this
Sometimes it doesn't even look like you
It goes dark
It goes darker still
Please stay…

Я люблю тебя. И говорю тебе: пока.

— Пока, — слышу я в ответ.

4

Сосны в тумане покачиваются на ветру пока я целую тебя. А на берегу озера сидит богиня, чьи пряди окрашены в бирюзовый цвет. Она играет на укулеле и подпевает мне.

Богиню зовут Линда. Я слышал рассказы о ней. Когда-то она была обычной девушкой. Пока не встретила Дерека Льюиса, который, увидев её, осознал, что именно Линда является вратами в другой мир. Что это за мир — до конца не ясно. Но Дерек обманул и предал Линду. Он получил контроль над тем миром и на долгое время запер её там. Ведь если бы Линда прознала о планах Дерека, то могла бы легко ему помешать, в один миг разрушив тот мир.

В конце, уже теряя силы и понимая, что нужно исправить хоть что-нибудь, Дерек позволил ей уйти, освободив её чужими руками при помощи ритуала. Сам он не решался это сделать. Дерек чувствовал вину перед Линдой. Ему хотелось не просто попросить у неё прощения, но и заслужить его. Такая возможность представлялась ему не раз. Однако он никак не мог решиться. Если бы он только знал, что Линда простила его. Ибо в ней величие духа, она преисполнена сострадания и милосердия. Она — истинная богиня.

После долгожданного освобождения Линда отправилась в новый, заново созданный ею мир, недоступный всем прочим. Там она коротает вечность; и купаясь в озере, иногда вспоминает о вечно удручённом человеке в чёрном, любившем носить шляпы с широкими полями.

В бесконечной тьме я слышу голоса, плеск воды и звонкое бренчание струн.

— Ты не помог им… — раздаётся женский голос, спокойный, ровный, безмятежный, но вместе с тем и полный осуждения, разочарования.

— Делал я вещи и похуже, — мужской голос походит скорее на эхо, он будто где-то вдалеке. Тот голос преисполнен изнеможения и тягостной печали.

Молчание. Звучат лишь струны.

— Сыграй что-нибудь, — просит мужской голос.

— Почему ты не помог? — игнорирует просьбу женский голос.

— Не знаю… Я хотел вмешаться. Но мне всегда казалось, человек сам должен вершить свою судьбу. К тому же, естественный ход вещей — с ним надо обращаться очень осторожно. Теперь я понимаю: то был исключительный случай.

— Ничего-то ты не понимаешь.

— О, это уж точно!

— Я больше не хочу с тобой разговаривать. Исчезни.

Наступает тишина. Тьма рассеивается. Восходит солнце. В деревьях кричат вороны. Вокруг никого, а церковь разрушена. Затем у ворот возникаешь ты. На тебе платье кремового цвета, чёрный кардиган и начищенные до блеска туфли. В волосах красный ободок, а в ушах серёжки. Ты прекрасна. Как всегда.

Мы бросаемся навстречу друг другу и сливаемся в объятьях. Мы наконец обрели свой дом.

+1
27
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...
Илона Левина