Козак Зозуля. гл 4. Эпилог.

Автор:
vasiliy.shein
Козак Зозуля. гл 4. Эпилог.
Текст:

      Степь входила в свое полное цветение. Пышно поднявшиеся травы сплошь пестрели красками жизненной силы. Под жарким солнцем, в сочной зелени стрекотали невидимые кузнечики, в синей высоте неба слышались жаворонки, крохотными точками зависающие над землей. Высоко, над самым высоким облачком, медленно парил степной беркут, выглядывал с немыслимого расстояния добычу, готовый в любое время камнем обвалиться в траву, вонзая кривые жала когтей в зазевавшегося зверька или птицу.

Через поле размеренным шагом двигался отряд всадников. Разномастные кони грудью раздвигали волны травяного моря, которому – как и настоящему, не было видно ни конца, ни начала.

Дремали, покачиваясь в седлах казаки: молодые и старые, седоусые и свесившие набок за ухо, черные чубы. Одетые пестро и ярко, кто богато - а кто едва прикрывая наготу, но все при доброй казацкой справе и оружии.

Это был отряд который собрал Зозуля. Сам он ехал чуть правее основных, вместе со Степанкой и его побратимами - Охрымом и Васькой Усом.

Прошло почти два месяца, как прохмелевшие после недельного веселья в гостеприимном шинке, гуляки встали под руку веселого и щедрого Зозули, признав его власть и ум.

У кого не было коня или чего другого, получил это от богатого на золото и щедрые посулы атамана, и вышел в поле – на гульбу и удачу, каждый в поисках своего. Или просто так – оттого что он казак, а для казака, самое важное, пожалуй, даже и не горилка, и не бабы – а воля!

Из шинка, Зозуля выбралось едва более дюжины пожелавших пойти с ним, а теперь он вел за собою добрую полусотню лихих и беспощадных рубак. И не в том даже стало дело, что к нему прибивались степные бродяги, а в другом.

Поначалу Степанку удивляло, отчего так жестоко кидал в самые жаркие схватки Зозуля своих казаков, но приглядевшись хорошенько, понял его дьявольскую затею. После сражения, атаман подходил к тяжело израненным буянам, о чем-то с ними говорил, и Степанко видел, как к иным из них он протягивал свою руку, и прятал ее потом себе за пазуху кафтана. И в глазах его, тогда становилось - мрачное торжество победителя.

А поутру, умиравшие было еще вчера - поднимались, как ни в чем не бывало. Только взоры их, после такого холодели, и былое веселье менялось на тяжелое, порой доходящее до лютости – буйство…

Не протягивал Зозуля свою руку только к тем, кто был с отсеченными членами, и Степанко понял – что атаману чуждо милосердие, даже купленное столь страшной ценой! Ему было нужно – крепкое войско, с сильными руками и мертвыми сердцами.

Подходил Зозуля и к поверженным противникам, и в его отряде оставались польские и литовские воины – жолнеры, даже - татары… Но кому и как, до подобного было дело, и шел атаман во главе своего воинства, ведОмого только им, но не именем Христовым…

Да и не можно под таким именем творить столь великие злодейства, какие шли вслед за Зозулиными казаками! Хотя - в жизни, пожалуй, случается всякое! Порой, от имени самого Всеблагого, творится такое, что даже иной схизматик не сотворяет подобного над православным или жидом…

Дурная и страшная слава бежала поперед Зозулиного коня, а позади - оставались разоренные поместья, села и даже малые городки. Лютой безжалостностью отличалось его воинство, и не важно к кому: какой веры люди, кто они, бедны или богаты, казакам было все равно. Они - гуляли, так как им велел их атаман и как хотели сами. Беспощадность ко всем, и полное презрение к собственной судьбе в самой тяжкой битве, отличало Зозулино воинство, наводящего страх и ужас на тех, кто выходил с мечом к ним наперехват… Хотя, впрочем, мало кто понимал, кто состоял в страшном войске, и кто - его вел! Помнить об этом было попросту – некому, так как живых, после боя с Зозулей – не оставалось…

На одной из стоянок в степи, Степанко подошел к Зозуле, сидевшему на седле у костра. Атаман приветливо встретил казака.

- Так ты хотел знать – кто мой Хозяин? Изволь! Что не сказать? Скажу! – первым начал, прерванный довольно давно, разговор Зозуля: - Я брат, ничего не забываю! Так слушай!

- Всякое я повидал на белом свете! Выросши в неволе, стал искать правды и доли счастливой. Да только не нашел я этого среди беды людской, что веками царствует на грешной земле. И стал я тогда, неправдой - искать правду, и не только себе! Долго об этом говорить, да и не поймешь ты меня!

Зозуля молчал, глядя в жаркие, рассыпчато тлеющие багряные угли прогорающего костра.

- Случай свел меня с Самим! И стал я его слугою, сохранив при этом душу свою, но дав клятву в вечной службе. Оттого и знания мои столь велики! Но и неправдой, за века что я живу, я не нашел того – что ищу! Одно понял я, что самый лютый враг человеческий – сам человек! Теперь, я веду войну со всеми! Может статься, увидав умноженное мною омерзение жизни, люди опомнятся сами! Иначе никак: мир не изменить, пока не изменится сам человек! Вот так, казак! А вы – мне в том помощники!

- А что же Хозяин твой? Как он к тебе?

- Мне до того дела нет! – равнодушно пожал плечами Зозуля, помешивая угли толстым сучком: - ДолжнО видит – как я злодействую! С него и этого довольно! А для чего я все делаю, ему знать не для чего… Да и сам я, давно - сам по себе… Не зозуленок, что к нему впервой попал, а Зозуля!

Начинало светать. Небо на востоке светлело, переходя в лазуревую ясность нарождающегося дня. Над землей ярко сияла лохматая и зеленая утренняя звезда.

- Что ты про мырзака молчишь? – снова прервал затянувшееся молчание Зозуля. Степанко блеснул глазами, услышав про такое: - Прознал я, что орда его, сейчас рядом с нами ходит. Так что - жди! Завтра в ночь – в гостях у него будем!

…В начале ночи, казаки скрытно, словно волчья стая, обложили крУгом засыпающий аул. Зозуля сдержал свое обещание, и первым пошел , горящий ненавистью Степанко.

Словно по наитию, ведомый непонятным чувством, казак неслышно скользил среди кибиток, и злобные степные псы, принимая в нем нечто страшное, не лаяли, поджимали хвосты и жалобно скулили, пряча от него, заслезившиеся вдруг, глаза.

Также неслышно, вошел он, откинув легкий занавес, в шатер, в котором слабым светом горели масляные светильники. В шатре было полутемно, но обострившееся зрение Степанки сразу выхватило постель, разложенную рядом с очагом, в котором тлели кизяки. На ней было движение и шумное, возбужденное дыхание…

Он увидел широкую спину, бронзово желтеющую под неверным светом, которая ритмично двигалась, блестя от горячего пота. Из под спины, были видны чьи то безвольно раскинутые белые руки и ноги.

«Галя!» - промелькнуло в холодном разуме Степанки, и он медленно потянул из ножен саблю. Рука его уже совсем было поднялась для удара, когда вдруг, Степанка увидел, как тонкие руки поднялись и крепко обняли широкую спину, прочно вжимая ее в себя, и в шатре раздался сладостный стон женщины.

Рука Степанки опустилась. Из - за плеча мужчины он увидел Галино лицо, с закрытыми глазами, и на лице том - отразилась радостная мука любви.

Глаза Гали приоткрылись в сладостной истоме, и она охнула, увидев казака.

- Степанко!!!!

Мырза мгновенно обернулся. Он был хороший воин. Стремительно кинувшись к стенке шатра, на которой висела его сабля, уже держал ее в руке, и падая на колено, нижним замахом, ударил безвольно стоявшего казака в ногу.

- Степанко!!! – снова вскричала Галя, видя, как острая сталь рассекла тело ее бывшего жениха. Она сжалась в малый комочек, притянула к себе легкое одеяло, в ужасе закрыла глаза. По ее лицу текли слезы…

Тяжело дышавший мырза, перевел непонимающий взгляд на стоявшего перед ним Степанку … и поглядел на свою саблю. Они были - втроем! Плачущая Галя, обнаженный татарин, и Степанко, который так и не сказал ничего и не поднял руки в свою защиту. За стеной шатра послышался нарастающий свист и рев, пошедших в нападение казаков.

Мырза еще раз глянул на свою саблю, и все поняв, тяжело опустился на колени, сел на пятки, опустил бритую голову на толстой шее.

- Ты – слуга Шайтана! Казак Зозули! Сегодня ты сильней меня! Руби! – прохрипел он, еще ниже склоняя голову перед Степанкой.

Казак сделал шаг вперед и взмахнул саблей.

- Нет! – кинулась ему под ноги Галя, не думая о том что она совершенно обнажена. Глаза ее горели безумным огнем: - Степанко! Оставь его… Оставь…

Холодный огонь беспощадности загорелся в глазах казака, и круглая голова мырзака покатилась по ковру, пачкая его и постель. Горячая кровь ударила из обезглавленного тела, заливала тлеющий очаг, шипела на камнях, вздувалась пузырями, издавая едкий запах горелой плоти.

- Нет! – еще раз вскрикнула Галя и лишилась памяти.


- Эге! Да у вас уже все - сладилось! – раздался радостный голос, и в шатер вошел оживленный Зозуля.

- Вот и утолил ты казак, первую свою жажду! – продолжал он, разглядывая зарубленного мырзу, и лежащую без памяти Галю.

Степанко не ответил ему. Он глядел на свою невесту, и чувствовал, как из него все больше выходят остатние человеческие чувства, к которым так привыкло потерявшее душу тело. И пустота заполняла его, и месть – казалась напрасною…

Степанко словно проснулся от нового крика Гали. Хотя, она пожалуй и не кричала, а напротив… Безумно блестя глазами, она на коленях двигалась к Степанке, и бессвязно бормотала, не отрывая лихорадочного взгляда от застывшего тела мырзы.

- Убей меня! Убей, добрый Степанко! Я не хочу жить! Он хороший, он жалел меня! И я сама позвала его к себе сегодня! В первый раз! Я полюбила его! - Галя тихонько завыла, заходясь в безысходной тоске, прижимая к своей груди обезглавленное тело.

Степанко молчал, держал в руке саблю. Кровь уже не капала с нее, она загустела на сизо – матовом лезвии тонкими, багровыми разводами.

- Что молчишь? Тебе решать! – сказал все услышавший Зозуля: - Твое это дело, с него пошел наш уговор! За него тобою плачено!

Степанко не отвечал.

- Что же! – вздохнул Зозуля, поднимая саблю: - Придется мне! Уважить надо девку, так лучше станет!

- Стой! – остановил его Степанко: - Не видишь, не в себе она!

Галя отрешенно глядя незрячим взором в темноту, прижимала к себе окровавленное тело, укачивала его, словно мать свое дитя, и даже потихоньку стала что-то напевать.

- Нет! - ответил Зозуля, заглянув девушке в глаза: - В себе она, поверь – уж я людей знаю! Пройдет такое! Горе у нее…

- Все одно, оставь! – упрямо проговорил Степанко.

- Напрасно! – несколько разочаровался Зозуля: - Гляди, пожалеешь потом, что не срубил ее! Только помни, это станет твоим первым желанием! – и кинув саблю в ножны пошел на волю.

В шатре по прежнему колебались неясные тени от светильников. За его стенами нарастали крики буйного разорения. Галя продолжала напевать, и Степанко, прислушавшись, узнал ту самую песню, которую так любил от нее слышать.

- Прощай Галя! И не поминай меня злом!

****************************************************
...Теперь, все осталось позади. Сожженный аул, в котором в живых остались только собаки и Галя. И еще одна ночь, проведенная в злодеяниях, не имеющими или не знавшими своей души людьми.

Сонно покачивались в седлах казаки, бесконечно тянулась степь. Рядом с ним ехали Охрым с Усом, и Зозуля. И Степанка думал о том, что совершилось то дело, ради которого он просил жизни. Совершилось! Только не так, как он хотел поступить…

- О чем думаешь, брат казак? – атаман, как всегда веселый и бодрый, подъехал к Степанке поближе: - Дело сделано, месть свершилась! Впереди воля! Что тебе не так?

Степанка как и прежде молчал, мерно покачиваясь в скрипящем хорошей кожей седле.

- Разве может тебя что-то беспокоить, ответь мне? – настойчиво продолжал Зозуля: - Все твои печали и радости, сейчас у меня за пазухою! А тебе, остается самое важное – воля казацкая и сила, о которой многие только мечтают! Пользуйся! Только с умом, не как сейчас!

- А скажи, что не так я сделал? – холодно глянул на атамана Степанко.

- А то, что хотел ты сделать – что теперь тебе не по силам! Ты хотел свершить добро, думая что поступаешь верно, да только позабыл, что добро идет от самого сердца, в котором живет душа!

- Но ведь я спас Галю!

- Так! – легко согласился Зозуля: - Только, ты сохранил ей жизнь… Не больше! А она, видать - сердцем беду чуяла, оттого и просила смерти!

- Как такое? – вскричал Степанко, почувствовав, как что-то позабытое ворохнулось у него в груди. Зозуля при этом остановил своего коня, внимательно вглядываясь в глаза казака, прижимал рукой кафтан на груди: - Ты что-то про нее знаешь?

- Знаю! - успокоено отвел руку от кафтана Зозуля: - Ты забыл, с кем повелся? Я брат козак, многое наперед знаю…

- Говори! – холодно и жестко сказал Степанко, про себя удивляясь самому себе, за непонятную вспышку боли, возникшую от предчувствия беды для Гали.

- А почему не сказать? Слушай! Поутру, в разоренный аул придут татары, и увидят живую Галю. Они обвинят ее в бедах постигших мырзу, и поскольку она теперь беззащитна, отдадут на потеху своим рабам, потешившись перед тем сами… Затем, Галю продадут в Крым, и много лет она станет рабой для татар. Не выдержав муки, Галя наложит на себя руки, и погубит свою душу! Не видела она в своей жизни ничего хорошего, окромя тебя и мырзака, который тоже, полюбил ее! Но все свершилось для нее по другому… Так решай, спас ты ее, или погубил навеки?

- Страшен твой рассказ, Зозуля! – промолвил Степанко, опустивши голову.

- Страшен не рассказ мой, а страшнА - сама жизнь, которой люди живут! Странно ведь, иные, кто по глупости, а кто и по вере своей святой, думают - что живут по правде божьей! Да только, правду ту, давно уже потеряли! Тот, кто замаливает грехи свои в церкви или костеле, наивно думает, что Господь на его стороне, так как только его правда и вера – одна и истинна! И от того, еще больше - неправды творится на этой земле! Так что, иные из тех, что осудят тебя за отданную душу, вовсе недалеки от тебя, и судьба ваша – одинакова станет! Не многое ты потерял! Оглянись вокруг! Не видишь ты того, что я видеть могу! Ежечасно, на Земле гибнут и страдают без числа - невинные, от тех – кто считает себя вправе решать чужие судьбы! А то - дело божье, не человека! Или – мое! … А с тебя, что взять? Ты и так и этак, пришел бы к погибели вечной! Потому как, ненавистью и мщением - заполнились твой разум и твоя душа! Вот так, брат казак… Выкинь все это с головы своей! Гуляй, пока время твое не вышло! – Зозуля, весело засмеявшись, подхлестнул коня нагайкой и ускакал вперед.

До самого вечера молчал Степанко. Не стал он пить и есть на ночном привале. В ночь, сам вызвался в караульные, и проглядел пустыми глазами в темноту степи, пытаясь отыскать в себе хоть что-то, чем он жил прежде и был счастлив.

Искал и ничего не находил! И лишь при мысли о Гале, что-то похожее на тепло, поднималось в захолодевшей груди. Только теперь, после рассказа Зозули, там поселилась черная тоска, и Степанко чуял, как все больше и больше, из него уходят остатки чувств, присущих даже самому подлому человеку! Подлому, но с душой!

На рассвете, Зозулин отряд потянулся в Поле, оставляя за собою широкий росный след в примятой конями траве. Сам Зозуля, как всегда был весел и оживлен, время от времени поглядывая на смурного Степанку.

- Что ты казак, молчишь? – наконец спросил атаман: - Что за печаль томит тебя? Разве может такое быть? Позабыл? Вся твоя беда и радость – при мне! – Зозуля засмеявшись, прихлопнул себя по груди, однако взгляд его, устремленный на Степанку, был остер и холоден.

- Постой, Зозуля! Останови коня! – сказал вдруг казак, вплотную подступив к атаману.

Зозуля остановил коня, поджидая Степанку, а тот, подъехав к нему, нежданно выхватил свою саблю, и молча, со страшной силою, удесятеренною самим дьяволом, полоснул атамана по левому плечу.

Настолько силен и не человечен стал удар тот, что разрубил он Зозулю надвое, рассекая при этом богато изукрашенное седло и даже самого коня.

Всхрипел конь, распадаясь пополам, вываливая парные внутренности, дурно пахнущие плохой ливерной колбасой, которую иной раз подают у нерадивого шинкаря.

… Зозуля – стоял невредим, но только из его рубленного саблей кафтана, вдруг выпорхнуло много махоньких человечков с крылышками, что - радостно трепеща ими, устремились в самую высоту чистого, заполненного утренней свежестью, неба.

- Экая брат, досада! Мне ведь, теперь их не изловить! - сокрушенно проговорил Зозуля, с некоторым сожалением во взоре, глядя на Степанку: - Как глупо истратил ты свое второе желание! Стало быть, ты схотел что бы я встал под твою саблю? Я и встал! А что далее? Эх козак, козак! Извел ты на пустяки мое благоволение…

Но Степанку нисколько не взволновали слова атамана. С изумлением смотрел он на происходящее вкруг него. А происходило то, что казаки Зозули, вдруг стали падать с коней на землю, истлевая на глазах Степанки. Испуганные кони с визгом, высоко вскидывали задними ногами, словно отбиваясь от невидимой волчьей стаи, разбежались по степи.

И только один Степанко, еще держался в седле, чувствуя как с ним что-то происходит, и недолго осталось ему глядеть на белый свет, лишенными души глазами.

- Что же ты брат, уговор нарушил? – с укоризною спросил его Зозуля.

- Я тебе отдал душу! – прохрипел, теряя голос Степанко: - Но вечной клятвы – не давал!

- Это верно! – согласился Зозуля, глядя на разрушающееся тело парня: - Моя вина, не доглядел! Только помни – мое слово оно вернО и на том и на этом свете… За мною, еще третье твое желание… И я его исполню… Когда позовешь, непременно услышу!

Ничего не изменилось сейчас в степи, и не было ей дела до того, что творят с собою ее неразумные дети.

- Прощай, козак! – произнес Зозуля, глядя на лежащие перед ним одежды, в которых был чистый, словно омытый теплыми дождями, костяк человека, которого совсем недавно добрые люди прозывали Степанкой. И уткнулись в светлые облака черные глазницы, что когда - то так любили глядеть на Божий мир, людей… И на Галю…

- Вот ведь как сильна любовь! – сокрушался оставшийся один Зозуля: - Видать не только в душе, но и еще где-то, живет она в человеке! А может, весь человек и есть - любовь?

Зозуля с досадой крякнул, оглядывая на разбросавшуюся широкую ленту костяков, бывших его казаками, и неспешно пошагал по высокой траве…

Эпилог.

… Случилось так, что через три дня по этому месту проезжал отряд казаков. Видавшие виды гуляки, иссеченные шрамами, высушенные солнцем и горелкою, с безмерным удивлением разглядывали открывшуюся перед ними гибельную картину.

- Что за черт! – вскричал атаман, указывая нагайкой в сторону выбеленных, но одетых в одежды костяков: - Разве может случиться такое? Неделю назад тому, проезжали мы этим местом и ничего здесь не видели, кроме травы да цветов! А сейчас – целое войско лежит!

Спешившиеся казаки осторожно разошлись по сторонам, разглядывая мертвецов.

- Не можно такое! – крутил головою старый казак: - Смотрите браты, ведь в полной справе лежат, в казацкой! И даже сабли не вынуты… И кошели при них, и оружие дорогое! Сами истлели, а одежа на них – хоть сейчас одевай! И даже горилки в баклагах – предостаточно у некоторых! - казак поднял одну из фляг, распечатал ее горло, понюхал: - Видит Бог! Добрая горелка!

- Не трожь, Мазуня! – выкрикнул увидавший такое атаман: - Никто не смей ничего трогать! Видать браты, без врага рода человеческого здесь не обошлось! Гляньте, где их кони? Нет их! Только один валяется, пополам рубленный и воняет! Разве сможет человек ударом коня разрубить?

- Стало быть, и эти, днями погибли и тут же истлели! – подтвердил догадку атамана лихой усач, озабоченно рассматривая труп Зозулиного коня: - Конь тухнет, а люди высохли! И почему они погибли? Ведь не было битвы! Прав атаман, братцы казаки! Нечистого руки, то - дело! Сам Сатана, видать тут погулял! Нельзя ничего здесь брать! Погибель станет!

Долго обсуждали казаки увиденное ими, но так ничего и не поняв, все же порешили: негоже бросать в степи тела казацкие, и нужно их захоронить, насыпав над ними курган, оставив при них все до последней нитки.

Казаки долго и бережно сносили в одно место останки погибших людей, а затем – насыпали высокий курган. Только, когда выбирали землю из лощины, обнаружили большой камень, и кто-то предложил вкатить его на самую вершину могильного холма. Так и поступили.

Когда казаки, совершив святое дело человеческого участия к неведомой доле мертвых, склонив свои чубатые головы, встали у подножия кургана, случилось нечто…

Ясное доселе небо, внезапно затянуло черными тучами и над курганом, блеснув яркою молнией, ударил гром.

Следом за молнией из свинцово черного облака, вниз, в самый камень, заторопились серые тени, скрываясь в глубине кургана. И когда вошла последняя тень, в разверстый камень снова ударила молния, навсегда закрывая в кургане неслыханное зло, сотворенное предавшими свою душу людьми. Изумленные невиданным зрелищем казаки, крестились, читали молитвы.

А потом – пошел дождь! Частый, обильный и теплый, смывая все греховное, что наследили люди в чистом мире!

…Больше на том кургане не росло ничего, ни единой живой былинки. Только красная бесплодная глина да желтый песок покрывали его. Не кружили над ним степные орлы, облетали мимо черные вороны. ПрОклятым местом стали прозывать тот могильник.

И через века, иной неосторожный путник, поднявшийся на вершину могильного холма, долго с удивлением разглядывал обожженную поверхность глыбы, не понимая, что это печать самого Господа, скрывшего в вечной темноте заблудшие души…

Только стали примечать еще и то, как в сильную грозу курган начинал вздрагивать, словно в глубине его ворочалось что-то большое, и даже слышалось из - под земли глухое, тоскливое ворчание. И когда курган шевелился сильней прежнего, в камень на его вершине – снова ударяла молния, наглухо запекая небесным жаром появившиеся было трещины…

+3
21:45
138
Загрузка...
Юлия Владимировна