Конечная

Автор:
Ядвига Врублевская
Конечная
Аннотация:
Валька и Варька едут на базу к родителям. Впереди их ждут летние каникулы и беззаботное время. Вот только электричка едет в тумане, остановки не объявляются, а людей в вагоне нет.
Текст:

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: кровь, расчленёнка, изнасилование

1

До Лисьих гор трястись три часа, а там до базы ещё полчаса пёхать, если не встретят. А нас встретят. Отец договорился, что сосед наш дед Марат доедет до Лисьих гор и заберёт. Тащиться с сумками от станции не хочется ни мне, ни сеструхе.

Мы с Варькой в этом году поехали поздно. У меня сессия, а у неё английский до конца июня. Вот и вышло, что мы в июле собрали, наконец, свои пожитки и поехали к родителям на базу. Для кого-то такой отдых — наказание. С предками ведь, но не для нас с Варькой. Родаки у нас нормальные, в душу не лезут, свой образ жизни не навязывают. Хочешь — купайся, хочешь — загорай, хочешь — грибы собирай, а хочешь — мясо на мангале жарь. Можно на соседнее озеро пойти, а там через болото и на другую сторону к реконструкторам завалиться. Ребята добрые, всегда к костру позовут, медовухой или чаем с грибами напоят.

Варька как-то увязалась со мной и втихомолку три чашки грибного отвара выпила, а потом блевала всю ночь за домиками. А до того ей казалось, что она летает над водой. Вот уж радости мне было. Я тогда сам напугался, но Варька, хоть и зелёная на следующий день была, родокам меня не заложила. Она, может, и младше меня, а девка смышлёная и слово своё держит, потому что знает, чего мой статус мудрого старшего брата перед мамкой и папкой стоит. Нам он обоим на руку.

Электричка паршивая, на Ласточке хотели ехать, там меньше колоритного контингента, вроде дачников с рассадой, баб с тюками, алкашей и наркош. Сейчас вообще стало лучше. Помню, когда у отца ещё не было машины и мы вчетвером тряслись в электричке, Варька только-только говорить научилась, тогда на каждой скамье по пьянчуге лежало. Пятки голые, чёрные, и вонь на весь вагон. Сейчас таких уже почти нет. Следят, наверно.

Варька вдруг пихнула меня коленом.

— Чего? — спросил я, вынув наушники из ушей.

— Валечка, у тебя повербанка нет? — спросил она.

Это я, значит, Валечка. Родители долго не мудрствовали, когда нас называли, Валя и Варя. Нас и во дворе так звали, хотя сеструха на пять лет меня младше. Всегда меня удивляло, как она мгновенно овечкой кроткой прикидывалась, когда ей было что-то нужно. Мама только смеялась надо мной — дураком. А я с Варькой таскался всюду, и чуть что слёзы её утирал и сопли. И сейчас вот смотрит, как дурочка, глазами хлопает. Всю ночь с подружками переписывалась или играла, а теперь у неё телефон сел.

— Половина только, — ответил я с неохотой.

Сам-то не лучше. Сезон сериала был проглочен всего за сутки. И часть его на телефоне. Жмотством я никогда не страдал. А уж для Варьки подавно. Мелкой ей вовсе отказать было нельзя: сразу начинала реветь, мама тут же качала головой и говорила: «Валя, ты же старший брат!» Меня это даже не раздражало. Опека над Варькой на мой вкус была удушливой, и я в какой-то мере сочувствовал сестре. Меня родители не планировали, сидеть со мной было некому, поэтому никакого надзора надо мной. Так оно и пошло, зато Варьку родители задушили заботой.

— Оставь чуть-чуть, вдруг идти придётся пешком, — посоветовал я ей, когда отдал миниатюрный блок.

— Дед встретит, — отмахнулась Варька.

Моя сестра — человек-гавань. Никогда её не заботят такие мелочи: как добраться, кто встретит, как ехать. Ещё бы, Валечка обо всём позаботится.

Утро пасмурное, нам это с Варькой было на руку. Днём в электричке в жару ехать невыносимо. Припекает, кондиционера нет, а от маленьких окошек толку никакого.

Мерное звяканье успокаивало, и, в конце концов, я вынул наушники из ушей и решил ехать без музыки. С Варьки станется истратить всю батарею на игры. Вместе с интернетом, разумеется. Опять будет клянчить у меня.

За окном проплывали сосны, поля, изредка деревеньки. Я всегда гадал, кто живёт в них? Возможно, все они были брошены. Но редко среди таких вот скудных домиков можно было заметить человека, а то и двух. Значит, кто-то всё-таки там жил? Без магазина, без врача. Кладбище за двумя огородами. Скучно и страшно знать, что по прошествии нескольких десятков лет будешь лежать в двухстах метрах от дома. Сейчас я не встретил ни одной такой обречённой души. За окном почему-то всё ещё было темно, хотя на часах был почти полдень.

Когда через вагон снова потянулась вереница соблазнителей с пирогами, мороженым, пивом, чипсами и прочим, Варька потянула носом. На такой случай я всегда брал с собой картофельные спиральки, пирожки из перехода рядом с домом и термос с чаем. В годы Варьки я всегда был голодным. Вот и она уставилась на меня глазами оглоеда, безмолвно спрашивая, есть ли у меня с собой провизия.

Провизия была. Накануне я заглянул к тёте Лене, что работала в забегаловке перехода, и купил четыре мясных и три сладких пирожка. Сладкие, конечно, Варьке. Два можно было отдать сразу. Она умнёт их в пять минут. Моя сестра никакой чепухой вроде диет не страдала. Повезло с комплекцией.

— Руки хотя бы вытри, — скомандовала я, когда она уже потянулась к пакету.

Варька показала язык (что за детский сад?), взяла у меня салфетки и быстро вытерла руки. Потом вынула яблочную улитку и укусила треть.

— И жуй, как следует, — добавил я.

— Мг, — ответила Варька, закатывая глаза от моего занудства и удовольствия одновременно.

Как я и думал: слопала два, чаем запила горячим и не подавилась. Сказав «спасибо», Варька тут же погрузилась в убивание каких-то зомбаков. Надо будет спросить потом, что это за игруха такая, может, мне тоже установить.

Я свои два мясных пирожка проглотил так же быстро. Спрятав провизию, прислонился лбом к окну, и лениво следил за соснами.

Небо стремительно чернело, будто собиралась гроза. В вагоне включили свет, хотя днём обычно так не делали. Народ постепенно сходил. Если вначале мы ехали, прижатые со стороны Варьки толстым дядькой, который нехорошо посматривал на нее, чем раздражал меня, а напротив двумя бабульками, то теперь мы вдвоём разместились на двух скамьях. Варька отсела напротив, сказав, что тоже хочет смотреть в окно. Но на самом деле она смотрела только в экран смартфона. Новое поколение, чтоб его. Уложив ноги на мою скамью, Варька скрестила их в щиколотках.

— Убери от меня свои культяпы, — сказал я, когда её перепачканные конверсы опасно близко приблизились к моим чистым джинсам.

Варька посмотрела на меня, фыркнула и, разумеется, ноги не убрала.

— Варя, — предостерегающе сказал я.

— Ну чего ты пристал? — спросила она. — Не видишь, у сестрички ножки устали.

— Вижу, ты совсем страх потеряла.

— А кого это мне бояться? — спросила она ехидно. — Неужели тебя?

И то верно. От меня она разве что подзатыльник получит. Заметив мой мрачный вид, Варька вдруг отложила телефон, демонстративно сняла кеды и положила свои ноги поверх моих коленей. Выражение лица её говорило: «Ну, добился, чего хотел?»

А я не хотел. Нет, всё-таки сестра у меня ехидна. Наглая надоеда. Раньше она всю дорогу канючила, а теперь даже со смартфоном ей до брата надо доебаться. Спихнув её ноги, я уставился в окно, чувствуя злой взгляд Варьки.

— Смотри, чтобы стояк не натёр, — заявила она, и мне опять захотелось её прибить.

Шутки у неё тупые, и ведь сама это понимает, потому что шутит грязно и невпопад, да и рано ей ещё шутить о таком. Мнит себя очень взрослой.

Постепенно за окном всё заволокло туманом. Незаметно и даже как-то таинственно. Не помню, чтобы видел туман днём. Обычно это явление утреннее. Я ждал страшной грозы, и вот тебе, будто в молоке едем. Сосны было едва видно.

— Варька, — позвал я сестру.

— Ну чего? — недовольно огрызнулась она.

— Смотри-ка…— я кивнул на улицу.

— Ничего себе! — Варька с неподдельным восхищением буквально прилипла лицом к окну. — Что это, а?

— Туман, — пожал я плечами.

— Вижу, что туман! Густой какой… как в «Мгле». Может, там и монстры лавкрафтовские есть?

Любовь сестры к ужастикам была почти патологической. Но в семье уже все смирились. С тех пор как в семь Варька посмотрела «Зловещих мертвецов», она навсегда влюбилась в этот жанр.

— Разве туман бывает днём? — спросила сестра.

— Как видишь, бывает.

— Хорошо, что мы по железке едем, иначе бы встали.

Действительно. Только разве электричка не должна была сбросить скорость? Хотя при такой видимости сложно было определить, насколько быстро мы ехали.

— Долго нам ещё? — спросила Варька.

— Около часа.

— Там остановки частые, — сказала сестра. — Можем и пропустить с такой-то видимостью.

— Рассеется ещё, — сказал я не слишком уверенно.

Вообще-то туман явление недолговечное, по крайней мере в средней полосе России. Но слова Варьки заставили меня переживать. Могло статься так, что тот не рассеется, а объявляют кое-как. Придётся следить за часами. И всё-таки я надеялся, что Лисьи горы встретят нас солнцем. Тогда, как приедем, мы с Варькой сразу пойдём на озеро, не разбирая сумок. А пока было прохладно. Я даже пожалел, что не надел под ветровку свитер. Питерская погода непредсказуемая.

Варька, потеряв интерес к туману, снова убивала зомбаков, а я решил посмотреть погоду в Лисьих горах. Интернет работал плохо, так плохо, что даже страницу не грузил. Да и связь была паршивая.

— Варь, — позвал я сестру. Та вынула наушник из уха. — У тебя как с интернетом?

— Никак.

— А играешь как?

— Скачала, — ответила она и снова погрузилась в игру.

Я осмотрелся и понял, что каким-то образом в вагоне осталось не больше десяти человек. Маловато до Лисьих гор, учитывая, что до них минимум шесть остановок. Никого, кажется, кроме меня и Варьки туман не удивил. Люди спали, таращились в пространство перед собой, что-то читали и просто зевали. Но не было никого, кто бы заинтересовался туманом. Меня же он конкретно стал напрягать. По часам, мы ехали в этом белом молоке уже сорок минут. Не бывает так, чтобы на таком большом участке был одинаково плотный туман!

Я ждал проводницу, чтобы расспросить её о тумане, но та всё не шла. А ведь должна бы проходить и проверять билеты. Впрочем, что я у неё спрошу? Не знаете ли, когда туман кончится? Так она не метеоролог. Было ли такое раньше? Ну, допустим, было. Дальше что? Легче мне станет? По всему выходило, что да. Новое всегда пугает, а если что-то подобное уже было, значит, с этим можно что-то сделать. Левое полушарие всегда требует шаблона поведения. Поэтому пугается всего, где такого шаблона нет. Это нам на курсе по нейропсихоанализу говорили.

— Знаешь, а здесь раньше ещё одна остановка была, — вдруг сказала Варя.

— Что? — не понял я.

— До Лисьих гор была ещё одна остановка.

— В смысле, станция?

— Да, Вузица называлась. Но она потеряла статус города.

— Почему?

— Не знаю, — пожала плечами сестра. — В вики пишут, что город вымер. В девяностых там жило около двадцати пяти тысяч человек. Но постепенно эта цифра уменьшилась, хотя небольшой прирост рождаемости был. Просто люди вдруг разом покинули это место. Кто уехал, а кто… умер, — тихо добавила она.

— Может, вирус какой?

— Ага, коронавирус, — засмеялась сестра. — Нет, там много людей пропало, начиная как раз с девяностых.

— Неудивительно, время-то какое было, — сказал я таким тоном, будто сам был свидетелем уголовного прошлого русской глубинки.

— Нет, тут другое, — покачала головой Варька. — Людей вообще не находили. А пропажи были из разряда — уехал на работу и больше его никто не видел. Хотя куда в таком месте можно деться? Поля и сосны. Пропажи не прекратились, пока весь город не вымер.

— А ты откуда об этом столько знаешь?

Варька пожала плечами и махнула рукой:

— Форумы о городах-призраках, да всякое.

— А-а, — протянул я. — Твоё задротское сообщество.

— Я тебя игнорирую, — сказала Варька, забавно морща нос. Она всегда обижалась, если я высмеивал её увлечённость странными местами.

— Эй, — позвал я сестру. Она недовольно дёрнула плечом. — Это круто, — неслишком искренне похвалил я.

— Ага, — ответила она без энтузиазма.

— Ой, да брось, я серьёзно.

— Можешь не щадить мои чувства, мне уже не десять, — сказала она тоном обиженного ребёнка. — И да, я помню, что тебя интересуют только порнохаб и дамочки, готовые платить деньги за твою как бы помощь в как бы психологических проблемах, — она поставила в воздухе воображаемые кавычки на каждом «как бы».

— Ах ты, шпана!

Я мгновенно обхватил её руками, задушив в объятиях.

— Спрячь-ка этот снисходительный тон. Да, твой брат не самый умный человек, я всё-таки гуманитарий, будь добрее.

— Уберись! — захохотала Варька, отбиваясь.

Вагон сильно дёрнуло, и мы чуть не пропахали носом пол. Я ухватил Варьку за ворот футболки и потянул назад. Сестричка плюхнулась назад и больно въехала мне локтем в живот.

Остановка по моим подсчётам была в Вешках. Объявление станции не помогло: какое-то шипение и треск. Тем временем несколько пассажиров спокойно встали и пошли в тамбур. Я проследил за ними, а потом посмотрел в окно.

Ничего. Никакой остановки. Белое молоко. Оно проглатывало пассажиров и не оставляло от них даже силуэта. Варька сосредоточено смотрела в окно и кусала губы. Потом она встала и высунула руку по локоть в окно.

— Варя! — прикрикнул я на неё. Рука сестры почти исчезла в белом, совсем как пассажиры. — Оторвёт, дура!

— Да мы ещё стоим, — беспечно сказала сестричка и высунула руку по плечо.

— Сядь на место, и не крути жопой! — потребовал я.

Она, конечно, сразу села, ага. Покрутила пятой точкой перед моим носом, но руку всё же убрала. Села Варька задумчивая.

— Видимость меньше метра, — сказала она, пожевав губу.

— Ну и что? — с раздражением бросил я, хотя и сам понимал, что это как минимум странно и сулит проблемы. В такую погоду никто нас встречать не поедет.

— Да как мы деда найдём? А он как приедет? А если не приедет, как мы от Лисьих гор до базы дойдём? Не видно же ничего.

— Как-нибудь, — буркнул я, хотя сам уже переживал по этому поводу.

— Останемся на перроне, и будем куковать.

— Ты-то будешь куковать…

Варька сузила глаза и сказала:

— Хочешь ещё локтем получить? — я поднял ладони в знак капитуляции. — Вот и не возникай.

Когда я хотел вернуться на своё место, она цепко ухватилась за меня и остановила. Удобно устроившись у меня под боком и задрав ноги к потолку, Варька продолжила убивать зомбаков. Чудо, а не сестра. Всё-таки я подкаблучник, раз этой малявке позволяю из себя верёвки вить.

Следующую остановку я снова не увидел, и за ней тоже. Но потом самую малость туман рассеялся, и я смог различить очертания сосен, но не более того. Может, когда приедем, станет лучше?

Но тревожило ещё кое-что. К концу нашей поездки вагон стал пустым. Кроме нас с Варей в нём — никого. Это было странно, ведь по времени до Лисьих гор было ещё несколько остановок.

Варька доедала спиральки, когда я встал и пошёл в тамбур. Оттуда заглянул в соседний вагон и глазам не поверил. Тот был пуст. Конечно, Лисьи горы дальше, чем Любанцы или Ожерек, но ведь наша остановка не была конечной. Кто-то должен ехать вместе с нами.

Вернувшись в наш вагон, я сел на своё место. Варька посмотрела на меня и спросила:

— Ты чего?

— Посиди-ка, — сказал я и снова подорвался.

— Валь, ты куда? — позвала сестра.

Я помчался в противоположную сторону — в тамбуре никого не было. В дверное окно я увидел, что и вагон тоже был пуст. Сердцебиение участилось, а внутри поселилось нехорошее липкое чувство. Верх живота неприятно тянуло, как перед экзаменом.

Может, мы уехали дальше? Да нет, по часам ещё ехать минут десять. Я зашёл в соседний вагон и быстро пересёк его, опять тамбур, вагон и снова пустые лавки — никого…

Тамбур. Вагон. Пусто… Тамбур. Вагон. Пусто… «Не может этого быть! Ну не может! Ведь в электричках всегда есть полиция и проводники, и бабы с пирогами! Куда они все подевались?! Нет, они где-то там, впереди. Собрались в одном вагоне, потому что… Произошло что-то! Вот они и толкутся в самом начале».

Я рванул вперёд, раздвигая двери, опять и опять, пока не упёрся в глухую стену кабины машиниста. Дальше вагонов не было, мы с Варькой одни. А машинист?

Я с опаской глянул на дверь. А что, если и его нет?..

Страшная мысль оглушила меня. Дыхание участилось. «Нет, просто все обитатели остались в хвосте…» Хотя я отлично помнил, что мы с Варькой сели в самом конце электрички, эта уловка чуть успокоила. Сознание — вещь пластичная. Нужно только уметь с ним работать.

Обратно шёл долго. Каждый раз открывая двери, я ждал, что увижу сестру, но той всё не было. В какой-то момент я испугался, что Варька исчезла.

Посмотрел на часы. По времени уже подходили к Лисьим горам. Ещё бы увидеть те. Шёл и надеялся, что сестра не прозевает время остановки. «Если я не успею дойти до вагона, придётся выходить там, где придётся, а ей с нашими сумками возиться одной. Вот только как я найду её в этом молоке?! Ладно, в конце концов, перрон не бесконечный. Как-нибудь отыщем друг друга. Главное, чтобы она не прозевала остановку».

Я достал телефон, прочитал грёбаное «нет сигнала». Беспокойство сменилось раздражением. «Нет сигнала. Нет сигнала! Туман, сеть не ловит, а мы чёрт знает где!» Ускорил шаг, а поезд уже начал останавливаться, по крайней мере, заметно сбавил скорость.

Боковым зрением я уловил какое-то движение за окном. Резко повернул голову, замер, поражённый и напуганный. Туман стал менее плотным, только, что это там?.. Что-то… «Кресты?.. Откуда это в Лисьих горах кресты? Может, другая станция? Нет. Всё верно, по часам эта наша остановка! Да и не было здесь никогда платформ в последний путь».

Я припустил прочь из вагона. Тамбур, опять вагон. «Да где же Варька?! Куда она делась?!»

Не заметив сестру, я налетел на неё и чуть не снёс с ног. Сам напугался, отпрыгнул, как ошпаренный. Варька зашипела не хуже кошки, потёрла плечо, которое ударила.

— Носишься, как конь! Ну и где ты был?! — спросила она недовольно. Варька стояла, а рядом лежали все наши вещи.

— Я… — во рту стало сухо. — Варя, ты не помнишь… мы когда-нибудь проезжали это? — спросил я, кивая на овальные окна электрички.

— А что там? — беспечно спросила сестра.

Она не успела ничего сказать и даже посмотреть в окна: электричка резко затормозила, и мы чуть не повалились на свои тюки. Что-то проскрежетало, и двери открылись. Мы оба так и замерли. Никакой платформы не было. Зато была дорога, или тропа, а рядом с насыпью и железкой стояли кресты. Литые и деревянные, с табличками и фотографиями. И тут же чёрные мраморные надгробия с правдоподобными портретами.

— Это что? — спросила Варька, таращась на могилы, а потом повернулась ко мне. — Где мы?

— По времени мы в Лисьих горах.

— Это грёбаное кладбище, Валя! — произнесла она таким тоном, будто это я лично привёз нас сюда. Но эта нелепая претензия выдавала её страх.

— Да что я не вижу, что ли?!

Хорошо, мои нервы тоже стали сдавать. «Допустим, мы проехали, всякое бывает. Электричка шла быстрее, или у меня часы отстали… Ага, и на телефоне, и на руке… Допустим, кто-то проложил железку близко к кладбищу или, наоборот, оно само так разрослось… Так разрослось, что людей стали хоронить прямо под насыпью камней! Молодец, Валентин, всё-всё объяснил».

— Выходим или?.. — спросила Варька.

И правда… Выходить? Куда? Это не наша станция. Тут и платформы нет! Ехать дальше? Так дальше нам не нужно.

— Конечная, — услышали мы и подняли головы.

Надо же, всю поездку шуршала, кряхтела, разве что не пердела, а тут — «Конечная»!

— Надо найти проводника, нас не туда увезли.

— У нас билеты не проверяли, — растеряно заметила Варька.

Верно. Обычно как садишься, сразу кто-то проверяет билеты, а то и два раза. А тут мы сели, и за всё время к нам ни разу не подошли. Даже если я по какой-то глупости перепутал путь, хотя это невозможно, это не объясняло, почему станция находилась на кладбище!

— Конечная, — чётко прозвучало сверху.

— Пойдём, — сказала Варька. — Надо будет купить билет обратно и…

— Тут одна колея, — произнес я.

— Значит, она используется в обе стороны.

— Нам нужен проводник, они всегда обходят поезд, перед тем как уехать в депо!

— Конечная, — снова повторили сверху.

— По-моему, он ждёт, когда мы выйдем, — сказала сестра, опасливо смотря вверх.

— Варь, а поезд пустой, — вдруг ляпнул я.

— В каком смысле?

— Я его до конца прошёл, никого кроме нас тут не было.

— Сошли все?

— А проводники куда?

— Конечная, — повторил динамик.

— Да поняли мы! — резко крикнула Варька. — Тоже мне, заладил. Конечная, конечная!

Я взял сумку, Варька свою — поменьше, у каждого по пакету и ещё личной сумке. Я ступил на тропу, та была мягкой и чуть влажной. Пахло сыростью, землёй и чем-то неприятным, какой-то гнилью или чем-то похожим. Когда мы только вышли, двери закрылись, а электричка тихо пошла вперёд.

Варька и я таращились на неё, как на восьмое чудо света. В окнах я увидел людей, что лениво таращились в окна, будто и не видели ни крестов, ни тумана, ни нас.

— А ты говорил, поезд пустой, — заметила Варька, но в её голосе не было слышно ни изумления, ни упрёка.

— Так и было! — задохнулся я. — Эй!

Я бросил сумки и замахал людям руками, но они словно не видели меня.

— Странно, — нахмурилась сестра. А меня взбесило то, какой спокойной она выглядела. «Ах, ну да! Она ведь счастлива попасть в аномальное место! Да вот только меня это вовсе не радует».

— Странно? Это тебе кажется странно?! Это ненормально! Где мы?!

Я так разозлился, маша руками, что чуть не потерял равновесия и не свалился на чью-то могилу. Как только мы сошли на тропу, то сразу наткнулись на две небольшие горки с крестами. С крестов на нас смотрело двое стариков с упрёком. Чем-то они напоминали тех старух, что ехали с нами в электричке. Меня передёрнуло от сравнения, и я сразу отвернулся. Впрочем, это было бессмысленно. С другой стороны колеи было всё то же самое. Просто удивительно, каким образом кто-то умудрился проложить железнодорожные пути через кладбище, и ещё остановку сделать!

— Если это была конечная, то почему остальные не вышли? — спросила Варька, будто и не заметив моей грубости.

— Я…не знаю…

Покрутившись на месте, мы поняли, в какую ловушку попали. Со всех сторон, до куда мы могли рассмотреть окружение, на нас смотрели глаза. Глаза покойников с фотокарточек и мраморных стел. По спине у меня побежали липкие мурашки.

— Пойдём вдоль путей? — предложил я не слишком уверенно.

Это было логично, когда-нибудь же кладбище кончится. А идти по тропе… Можно заплутать и ходить кругами. И мне совсем не хотелось натыкаться на могилы, а они тут были выкопаны слишком часто.

— Но если это селение, то мы пройдём его, — с сомнением высказалась Варька.

— А ты хочешь в это селение?

Сестра потеряно оглянулась, и я понял, что она невероятно напугана, возможно, даже больше меня. Она только казалась спокойной и рассудительной. В то время как её зубы были сжаты с такой силой, что я увидел желваки на пухленьких щеках.

— Ты прав, — согласилась она, наконец. — Тут небольшие остановки, может, дойдём до следующей станции.

Снаряжённые тяжёлыми сумками и пакетами, мы двинулись вдоль путей. Стараясь не смотреть по сторонам, мы шли прямо по железке. На самом деле это было опасно, ведь сзади мог ехать ещё один состав. Тогда нам оставалось полагаться только на слух, чтобы вовремя сойти с его дороги.

Только мне совсем не хотелось сходить с железки. Чёртовы могилы всё не кончались, казалось, наоборот, встречались чаще, между некоторыми из них было так мало места, что взбреди мне в голову пройти между ними, не смог бы этого сделать. Кое-какие из них стояли вплотную к путям. Оставалось только гадать, как поезд не снёс их.

Варька шла рядом молча, не отставая. Она явно о чём-то усиленно думала. Я шёл, бездумно пялясь на пути, изредка поднимая голову и пытаясь разобрать хоть что-то впереди. То и дело боковым зрением улавливал чьи-то злые взгляды с портретов, имена и даты. Вся эта жуткая информация вместе с неизменным «любим, помним, скорбим…»

«Может, я просто сплю? Сплю и вижу сон, в котором иду по железке с Варькой, а вокруг…» Мне никогда не снились такие сны. Самым большим кошмаром было то, как я оказываюсь голым в классе на контрольной по геометрии. Но с окончанием школы и этот кошмар покинул меня.

— Что это? — спросила вдруг Варька, заставив меня остановиться и посмотреть на неё. Она стояла неподвижно, к чему-то прислушиваясь.

— Что? — не понял я.

— Слышишь? — прошептала она.

Я с раздражением помотал головой. Тишина полнейшая, только звук гравия под ногами.

— Что-то… — Варька замолчала, и я увидел, какая она бледная и напуганная.

— Варь... — всё моё раздражение сразу испарилось.

— Тшш… Слушай, — снова прошептала Варька.

— Эй, хватит! — я дёрнул её к себе, обнял и уверенным тоном ободрил: — Тебе это кажется.

Сестра была напряжена, но неуверенно кивнула.

— Просто идём вперёд, когда-нибудь оно кончится…

Губы у Варьки дрожали не то от холода, не то от страха.

По правде говоря, такой я её видел только в детстве, когда родители впервые оставили нас дома одних. Варька чуть не устроила пожар: подожгла бумагу на плите, хотела посмотреть на огонёк. Не знаю, чего она испугалась больше, самого поджога или того, что я заложу её маме.

— Как думаешь, кому понадобилось делать это здесь? — спросила она, когда мы снова двинулись вперёд. Теперь я крепко держал её за руку, и она перестала выглядеть так, будто вот-вот свалится в обморок.

— Не знаю, но эти люди были явно не здоровы.

— Ведь если бы строили пути, они бы… Они бы выкопали умерших или бы перенесли дорогу подальше. Тогда зачем…

— Забудь.

— И те люди в вагоне. Ты махал им, а они не видели, они…

— Варь, это… — ещё бы знать, что это. — Знаешь, в Викторианской Англии было принято фотографироваться с покойниками.

— Зачем? — недоумённо спросила сестра и ощутимо вздрогнула. «Неужели есть что-то по жуткой теме, что я знаю, а Варька нет?» Приободрившись, я продолжил:— Ну, фотография была дорогим удовольствием. Не все могли себе её позволить. Однако многие хотели сохранить воспоминания об умершем, поэтому фотографировались с покойником. Им придавали непринуждённые позы, будто они живые.

— Фу, мерзость, — фыркнула Варька. И тут я был с ней согласен.

— Я к тому, что всякое бывает. Может, и здесь что-то похожее.

Она кивнула и как будто успокоилась. Самообман — великая вещь. И всё-таки он не спасает, когда наступает полный кабздец. Мы шли и старались не думать о страшном, пока не услышали кое-что. Точнее, это сестра услышала, а я снова ничего не понял. Варька вдруг начала беспокойно оглядываться, я потянул её за руку.

— Чего ты крутишься?

— Разве ты не слышишь? — снова спросила она с отчаянием.

— Что слышу? Тут тишина, даже вороны не каркают.

— Шёпот, — ответила Варька и прижалась ко мне боком.

— Чей шёпот?

— Да их же!..

Я уставился на сестру: «Подкалывает она меня, что ли? Да вроде нет…»

— Может, деревья? — неуверенно предложил я.

— Нет. Это они, — она с опаской посмотрела на кресты.

Я проследил за направлением Варькиного взгляда. Несколько фотографий буквально впивались в нас глазами. «И кому вообще пришла в голову эта тупая идея? Что это, если не чудовищное извращение — смотреть в глаза покойнику, пока его кости истлевают где-то внизу? В каждом взгляде упрёк за то, что ты жив, а все они нет… Господи, какая же чушь порой лезет в голову. Никто не смотрит. Просто дурацкое фото, сделанное ещё при жизни. Вот уж ирония, все эти люди понятия не имели, для чего делали фото».

— Слышишь? — настойчиво спросила Варька.

— Ничего не слышу, — отмахнулся я от неё. — Это ветер или твоё воображение.

Она неверяще смотрела на меня.

— Когда же оно уже кончится? Должен же быть ему конец!

И тут до меня в самом деле донёсся шёпот. Я ощутил его затылком и сразу обернулся. Никого. Только колыхание едва заметного ветерка тронуло листья кустов. Чертовщина какая-то.

Под ногами было влажно и мягко, что-то чвакало, будто мы шли по болоту. Не может быть, чтобы территория захоронений была такой большой. Не бывает так. Я притянул сестру за плечо к себе. Перехватив лямку сумки на плече и, зажав пакет в ладони, я прибавил ходу. Мы пройдём кладбище, даже если потребуется идти до следующей станции, железка вот она. Нужно только идти, не останавливаться, не думать, не слушать, не…

Шок был так велик, что я чуть не повалился вперёд. Рельсов не было. Не было вашу мать! Они уходили куда-то вниз, загибались и исчезали в земле. «Да как так-то?! Ведь поезд куда-то уехал? Кто вообще делает окончание рельсов в пустоту?! В землю?!»

— Тот, кто везёт покойников на тот свет, — донеслось до моих ушей. Я был так потрясён, что впал в ступор.

Варька, видя моё состояние и вовсе не замечая очевидного, принялась меня трясти.

— Валя, что с тобой? Эй…

— Дорога кончилась, — сказал я, смотря на неё широко раскрытыми от ужаса глазами. — Её нет.

Сестра сначала не поняла меня, потом перевела взгляд на рельсы и замерла.

— Мы здесь умрём, — произнесла она совершенно отчётливо. — Точно умрём…

— С дуба ты, что ли! — разозлился я.

— Да ты сам подумай! Идём мы уже минут двадцать, любое кладбище за это время можно пройти, если идти вдоль. Рельсы уходят в землю, а дальше…

Она испуганно посмотрела вперёд, будто опять что-то услышала. Прищурилась, высматривая что-то или кого-то. Потом вдруг скинула с себя сумку и сорвалась с места.

— Эй! — крикнула она. — Стойте!

— Варя! — выдохнул я, но она даже не оглянулась.

«Ну что за идиотка?! Куда ломанулась?! С сумками за ней бежать? Да в жизни не догоню, а обратно мы их как найдём?.. Чёрт с ними! Колею найдём».

Я припустил за сестрой. Её кенгуруха мелькала далеко впереди. Только сейчас до меня дошло, что видимость стала лучше. Я даже мог разглядеть Варькины розовые конверсы и серые, бывшие когда-то белыми, подошвы.

— Варя стой! — кричал я.

И как это я её не догоню? У неё ведь и ноги короче, и сама она не так чтобы слишком спортивная. Но дело было не в скорости, просто Варька каким-то образом умудрялась уворачиваться, находить нужные тропки меж могилами и даже перепрыгивать через них, а я боялся напороться на чей-то холм.

— Да стой же ты!

Она будто и не слышала меня, неслась так, словно от этого зависела её жизнь.

— Стой! — орал я.

Варька коротко вскрикнула и полетела вниз. «Вот дура! Допрыгалась, горная коза». Сердце ухало в груди, одышка напомнила о том, почему я ненавидел физру. «Слабак, как есть». Варька сидела на заднице и шипела, потирая голень. Но несмотря на это, она всё равно крутила башкой, пытаясь кого-то увидеть.

— Валя, там кто-то есть, — сказала она, когда я подошёл к ней.

— Да и чёрт с ним! Сильно ушиблась?

— Не знаю, — покачала она головой. — Там человек — живой!

— Ага, живой, — скептически хмыкнул я и осмотрел её ногу: видимых повреждений не было, скорее подвернула. — Лучше скажи, как нам обратно к железке выйти…

— Он тут где-то, — не унималась Варя.

— Да что с тобой?! Куда ты так ломанулась? Ты же себе все кости могла переломать, и мне заодно!

— Я думала, это кто-то местный. Выведет нас…

— Местный? — я демонстративно оглянулся. — Местный может рассказать, как удобно квартирку выбрать на ближайшую вечность. А тот убежал от тебя, как только ты погналась. Если вообще кто-то был.

— Был! — тут же горячо возразила Варька. — Точно был!

— Тогда какой-нибудь зэк. Сама подумай, зачем он побежал?

— Не знаю, — пожала она плечами, — может, испугался.

— Такой выведет…

— И что теперь делать? — заныла Варька.

— Вставай, найдём вещи и пойдём дальше. Стоять-то можешь?

Сеструха опиралась на меня, осторожно ступая на ногу. Перевязать бы, да нечем. Мы шли, как мне казалось, обратно, к железке, и по времени уже должны были найти её и вещи. Только вот никакого обратно не было. Мы окончательно потерялись. Варька, чувствуя свою вину, благоразумно молчала. Плутали довольно долго, пока не напоролись на дом. Завидев его, Варька приободрилась.

— Наверняка церковь! — сказала она. — На кладбище всегда есть хотя бы часовня! Там должен быть хоть кто-то.

Но это была не церковь и даже не часовня. Бревенчатый сруб, почерневший от времени. Изба совсем не напоминала пряничный домик, а была похожа на чудовище, но внушала равноценное чувство страха. Мы замерли рядом, не решаясь войти.

Я уже хотел было оставить Варю при входе, а сам исследовать жилище, но тут дверь распахнулась, и на пороге мы увидели сутулого мужика. Лысая башка, лицо худое, измождённое, с серой кожей, ввалившиеся голодные глаза — живой скелет. Лохмотья, висевшие на нём, были размера на два больше.

— Здравствуйте! — тут же крикнула Варька с бодрой улыбкой. — Вы не выведете нас отсюда? Мы сошли не на той станции, — добавила она не слишком уверенно.

Мужик хмуро посмотрел на нас. В руках он держал топор, чьё лезвие проверил большим пальцем и облизнул тот, когда на нём выступила кровь.

— Сюда так просто не сходят, — коротко сказал он.

— Лисьи горы далеко? — спросил уже я, подходя ближе.

— Отсюда километра три, — сказал мужик. — А вам зачем?

— Мы на базу едем, но туман… вот мы… — я замолчал. Подойдя ближе, я протянул зачем-то руку, хотя вовсе не хотел пожимать его. Мужик моей ладонью не побрезговал. Хватка была крепкой, ладонь мозолистой.

— Валентин, — сказал я запоздало. Мужик впился в меня пронзительным взглядом. Какой-то нехороший в них блеск, нездоровый. — А это Варвара.

Хозяин перевёл взгляд на Варьку, и та вся сжалась под ним.

— Смотритель, — представился он мне.

— Смотритель? — не понял я.

— Кладбища. У всякого кладбища свой смотритель есть.

Я кивнул, хотя ничего не понял. «За кем тут смотреть? Имени у него что ли нет? Или одичал совсем?»

— Так как насчёт проводить до станции? — спросил я.

Смотритель поднял лицо к небу, взглянул на тучи и сказал:

— Сегодня уже поздно идти. Завтра пойдёте.

— А как насчёт пере…

Я замер, потому что из чёрного проёма избы на меня посмотрела пара глаз с голодным прищуром, у этой твари был жуткий оскал. Вязкая слюна тянулась от верхних клыков к нижним. Смотритель, заметив моё замешательство, с удовольствием посмотрел на монстра.

— Не трясись так. Беня чувствует страх. Натаскана на ублюдков всяких, ворьё и мародёров.

«Беня? Это Беня?!» Да это жуткое чудовище вряд ли вообще можно назвать собакой! Огромная чёрная тварь, шерсть подрана, местами и вовсе просто плешивая. Зато клыки, как у пещерного медведя[1]. Сука вышла на крыльцо, но злобного оскала не спрятала. Она была такой же тощей, как и её хозяин, не поджарой, нет, именно тощей. Смотритель вдруг заехал ногой собаке под рёбра, и та, заскулив, тут же прижала морду к крыльцу. На мгновение мне стало её жаль.

— Вишь, какая послушная? Это она с виду грозная, правда, разорвёт за меня, если что. А так-то она смирная, да, Бенька?

Тварь замотала хвостом, но уши её всё ещё были прижаты.

— Пойдём в дом, скоро погода испортится, — сказал смотритель и снова посмотрел на небо. И чего он там увидел?

Я подошёл к Варьке, чтобы она на меня облокотилась.

— Не нравится он мне, — зашептала сестра. — Какой-то странный, и собака его…

— У нас нет другого выхода, — так же тихо ответил я.

Наш хозяин ждал на крыльце, и, как мне показалось, слышал каждое слово. Варька с неохотой пошла.

Из проёма тянуло сухой вонью, словно что-то давно умерло, разложилось и высохло. Тусклый свет едва освещал комнату. Окон в доме не оказалось. Позже я догадался, что, скорее всего, те заколочены. Дом был без предбанника и сеней. В общей комнате стояла печь, обеденный стол, две лавки и множество полок с какими-то плошками. Выцветшие половики были все истоптаны. В углу возле печи валялась старая куртка, на неё-то и улеглась Беня. Оттуда она уже не скалилась, а только устало смотрела на нас. Над печью были развешены жухлые веники укропа и какой-то травы. «И где он только всё это нашёл? Что-то я не приметил рядом огорода». Там же висели холщёвые мешки явно с какой-то провизией.

— У вас нет эластичных бинтов? Варя повредила лодыжку.

Смотритель бросил на Варьку короткий взгляд.

— Сядь, — сказал он, кивая на скамью. Варька села. Впервые я видел её такой послушной и более того напуганной. — Снимай обувь.

Варька посмотрела на меня, я кивнул. Тогда она расшнуровала кед и сняла носок.

Смотритель отщипнул несколько веточек от веников, замочил их в чашке кипятком и ушёл в соседнюю комнату, откуда вернулся спустя минуту с какими-то тряпками. Присмотревшись, я понял, что это были самодельные бинты из наволочек или даже простыней. Они были желтоватыми. Я был рад, что Варька не сломала ногу и не порезалась. С неё станется в этой дыре заражение крови получить.

Когда я двинулся к смотрителю, чтобы забрать бинты и сделать всё самому, тот взглянул на меня, как на козявку. Я послушно отошёл. «Ладно. Это его дом, его бинты, его странное лечение». Внутри неприятно скребло. А уж когда этот живой скелет присел перед Варькой и начал её за ногу трогать, мои руки сжались в кулаки. Сестра сексуального подтекста, слава богу, не уловила. Испугана была очень. Что ж, это даже лучше. Смотритель же с какой-то подобострастностью провёл по Варькиной лодыжке рукой, надавил несколько раз в разных точках, и, когда сестра поморщилась, взял со стола чашку. Зачерпнув месиво из трав, смотритель отжал лишнюю воду, а полученную смесь начал распределять по голени, тут же заматывая её. Делал он это так, будто всю жизнь занимался знахарством или чем-то подобным. От его неприкрытого любования Варькой, меня затошнило. «Что же ты делаешь?! Хватит её трогать! Думаешь, если приютил, то всё можно?!»

Я мысленно клял его, но не сдвинулся с места. Смотрел, как он касался Варьки — неприлично, интимно. «Старый ублюдок! Ведь в шаге от могилы, а туда же, глазами масляными на девочку смотрит».

Наконец он отпустил ногу Варьки, и я с облегчением выдохнул. Сестра тут же натянула носок и надела кед.

— Что это за место? Никогда не видел такого большого кладбища.

Смотритель, который до того был занят кухонной утварью, замер.

— Все, кто родился, похоронен здесь. И я буду, — добавил он зачем-то.

На мгновение на его лице проскользнула, казалось бы, чуждая для него эмоция — горечь. Такая человеческая, искренняя, но она исчезла, когда он вновь взглянул на Варьку. Вот и нет человека. Пропал. Снова это отупевшее выражение лица, граничащее с кретинизмом.

Он достал из бокового шкафа печи два чугунка и поставил на стол. Собака подняла морду и заинтересованно посмотрела в нашу сторону. Я вмиг ощутил, насколько проголодался, но из чугунков тянуло не жарким, как я надеялся, не мясом и не картошкой. Это был запах травяной горечи. Он тут же отбил всякое желание не только есть, но и заглядывать в чугунок. Смотритель выглядел так, будто отказ его смертельно обидит. А мне бы не хотелось, чтобы у этого человека были причины нас невзлюбить. Кто его знает? Может он отмороженный на всю голову. Не будет нормальный человек жить в подобном месте.

— Ч-что это? — нахмурившись, спросила Варька, которая, вообще-то, не была брезгливой. Но её можно было понять: смесь в неглубоких тарелках была похожа на жижу из травы.

— Каша, — ответил смотритель. — Мяса нет, — добавил он печально и бросил короткий маслянистый взгляд в сторону Варьки, который мне снова не понравился. Слава богу, сестра, слишком впечатлённая содержимым тарелки, его не заметила.

— А-а, у нас пирожки были… мясные, да, Валь?

Смотритель тут же впился в меня взглядом.

— Мы вещи потеряли, — сказал я. — Бежали за… Увидели кого-то.

— Здесь и вороны-то не водится, — сказал тот, словно продолжая гнуть свою линию о голодной жизни.

— Да, тут очень тихо, — сказала Варька и попыталась улыбнуться.

Она всё-таки зачерпнула каши и попробовала. Я последовал её примеру. Смотритель же не притронулся к еде, чем немало меня напряг. Но ведь не для нас же он её готовил, верно? Он о нас ничего не знал, каша приготовлена на обед. Пресная, чуть тёплая и пахло от неё не то опилками, не то землёй, не то всем сразу.

— Из чего она? — спросил я.

— Трава и кора, — сухо ответил смотритель.

«Из лебеды, не иначе. Что же он в сосновом лесу не мог орешков кедровых найти и кашу сдобрить? Хотя такое варево никакие кедровые орешки не исправят. Теперь понятно, почему он такой тощий. Живности нет, вырастить он ничего не может. Вот и питается подножным кормом, и даже хуже. Могильную травку перемалывает, водичкой заливает и ждёт, когда из этого фуагра получится… Бедный человек. Так ведь и свихнуться недолго».

Я глотал кашу и пытался придумать, как повежливее отказаться от того, что останется. Вкус травы или коры (я так и не смог толком разобрать) был мерзким. Но через какое-то время ощутил во рту слабое тепло. Оно началось с языка, который как будто чуть онемел, и продолжилось по всему телу. В кончиках пальцев чувствовалось покалывание. Я взглянул на Варьку: она слабо улыбалась и больше не выглядела напряжённой. Это состояние меня немало встревожило. «Из какой травы он варит эту свою кашу? Что в ней?»

Смотритель внимательно глядел на меня.

— Так, когда вы, говорите, будет следующая электричка? — спросил я.

— Я не говорил, — ответил смотритель. Взгляд его стал насмешливым.

Вдруг изба начала вращаться. Я попытался встать. Но стоило моей заднице отлипнуть от лавки, как я тут же плюхнулся назад под одобрительное хмыканье хозяина.

— Ох и гости мне попались, — вздохнул он несчастно, а потом дёрнул меня вверх. — Вставай, уложу тебя.

— А Варя…

— А Варвара на печи ляжет, там тепло. Но мы ещё с ней посидим, побеседуем.

Я взглянул на сестру, она глупо улыбалась, подперев руками подбородок.

— Я лучше с Варей…

— Жена твоя, что ль? — спросил он. — Молодая слишком.

— Сестра, — ответил я.

— А-а, в моём доме такого не будет, — протянул он, его грязный палец упёрся мне в грудь. — Сестра твоя одна будет спать, а ты в покойне ляжешь. Там хорошо, прохладно. Хмель пройдёт лучше.

— В покойне? — спросил я, с трудом выговаривая слова.

Я натянуто рассмеялся. Слова смотрителя показались мне такими забавными. И сам он вовсе не страшный, просто жизнь у него тяжёлая, травой вот могильной питается, собака паршивая и охраняет поле с мертвяками. «Несчастный ведь человек. А добрый какой… Пригрел, накормил… Спать уложит…»

2

Меня разбудил плач. Всхлипы были тихими, но плакали точно в комнате. Я открыл глаза и не увидел ничего: стояла кромешная тьма.

— Ва… ря, — позвал я сухим ртом.

Плачь не прекратился, и Варька не отозвалась. Голова была тяжёлой. На каждый поворот отдавалась болью, и мутило. Так и есть: отравил, гад, кашей!

Лежал и пытался понять, где я. «Не может же быть, чтобы никакого источника света? Чтобы абсолютная темнота?»

«…а ты в покойне ляжешь. Там хорошо, прохладно», — вспомнил я и вздрогнул. «Покойня — это ведь от покойников?»

Замерев и боясь пошевелиться, я слушал всхлипы.

— Варя, — позвал я снова. Никакой реакции.

«Не похоже на Варьку. Да вообще ни на что не похоже!»

Где-то у входа висел засаленный шнурок, а под потолком лампочка. Я видел, как смотритель, когда уходил, потянул за него, и в комнатушке, которая вращалась во все стороны, наступила тьма. «Нужно встать и дойти. Станет ясно, где я и кто там давится слезами».

Спина окаменела, лежал я на чём-то твёрдом. Конечности были ватными и почти не слушались. Онемевшими пальцами я пошарил в карманах и нашёл зажигалку. «Благослови меня за курение! Всегда верил, что оно меня спасёт».

Чиркнул зажигалкой, она лишь выцепила из тьмы часть моей руки. Хреново для исследования. Посветил вокруг, ничего. Только понял, что лежу на чём-то высоком и узком. Не иначе постамент для гробов, и вот на этом я и лежу! «Да кто же так всхлипывает?!»

— Варя…

Я сел, игнорируя качку. Штормило ощутимо. Зажигалка сильно нагрелась, и я отпустил колёсико. Подул на него, хоть это и было бесполезно. Чиркнул ещё раз. Пытаясь определить, откуда шёл звук, я кое-как встал и двинулся в сторону плача.

Тусклый свет обнаружил старые стены, какое-то тряпьё, коробки, железные банки — мусор. Я повёл зажигалкой, чертыхнувшись, снова отпустил колёсико. Большой палец жгло. Я стоял, не шевелясь, и почти не дышал. «Почему она продолжает плакать?! Любой человек насторожился бы и затих».

Снова чиркнул.

Опять какой-то мусор: пластиковые бутылки, рулон блестящей фольги, мотки резины, и обрывки бумаги. Я осторожно ступил ближе и перевёл руку вправо…

В углу сидела женщина. Или мне только показалось, что женщина из-за клока спутанных волос. Тощее тело, обращённое к стене. Оно сотрясалось и всхлипывало. Из-под старого платья торчали два обрубка ног… Окровавленные, будто обглоданные диким животным.

Во рту стало сухо, налитая тяжестью рука дрожала. Я до чёртиков боялся, что пламя погаснет… С трудом сглатывая, я собирался спросить что-то. Только не знал что. «В порядке ли она? Какой к чёрту порядок! Кто она? Какая разница! Как отсюда уйти? Ей это явно не удалось…»

Пламя погасло. Всхлип прекратился. Я с шумом выдохнул и, обмирая от ужаса, чиркнул зажигалкой ещё раз…

Из темноты с диким рёвом на меня кинулась перекошенная рожа с пустыми глазницами. Я отпрыгнул. Две бледные жилистые руки в мгновение ока добрались до горла, я схватил монстра за волосы, но их клок остался у меня в руках вместе со скальпом. Запах вони мгновенно забил мои ноздри.

«Что это за тварь, Господи?!»

Зажигалка вновь погасла, я выпустил её. Каким-то чутьём ухватился за две руки, тянувшиеся ко мне. У самого уха клацнули челюсти, и из перекошенного рта потянуло гнилым запахом. Подавив рвоту, я силой ударил кулаком туда, где, как мне казалось, было лицо женщины. Моя рука попала во что-то склизкое и мягкое, а потом легко проникла внутрь. Смрад усилился. Послышалось задушенное хлюпающее кряхтение. «Что это, Господи?! Неужели я попал ей в глотку?!» Как ошпаренный, я выдернул руку, и меня тут же вывернуло.

«Оно окончательно сгнило, как и скальп, который ты с неё снял», — подсказал внутренний голос. Я склонился, пережидая новые позывы рвоты. Когда те чуть стихли, я присел, шаря руками по полу… И о чудо! Зажигалка нашлась. Валялась прямо под ногами. Быстро чиркнул ею, готовый к нападению, но стало тихо, слишком тихо.

Прислушиваясь я водил рукой по воздуху. Эта тварь где-то рядом. Сидит и ждёт. Я спиной вжался в постамент, до того служивший мне кроватью. Тяжело дышал, наконец, полностью ощущая собственное тело, а не кусок онемевшего безвольного мяса. В голове чуть прояснилось. Или от страха, или оттого, что вся эта паршивая каша, которой нас накормил смотритель, оказалась на полу. Напряжение нарастало, живот сводило от голода и ужаса. «Где она? Где она пряче…»

Я вжал голову в плечи. Конечно, она наверху, там, где ей и причиталось быть, — на постаменте. Бледная рука опустилась сверху, ногти мёртвой твари вцепились в горло. Обезумевший от страха, я заорал. Схватился за череп рукой, и прижёг суке щёку зажигалкой. Она заверещала, закрутилась. Запахло тухлым горелым мясом. Я с силой потянул её голову вниз, послышался треск хрящей, звук рвущихся тканей и опять вонь… Вонь…

— Ты сдохла!

Со злостью я дёрнул голову на себя и послышался вожделенный хруст. Потом всё стихло. Я глубоко дышал, чувствуя, как напряжены все мышцы, как всё тело ныло от страха и усталости. Крепкие пальцы стискивали в руках голову. Я держал её так, будто от этого зависела моя жизнь. Наконец, левая рука на автомате нашарила зажигалку, и трясущееся пальцы чиркнули колёсиком. Бледная кожа с трупными пятнами обтягивала череп, одна глазница пуста, второй глаз заволочен бледной посмертной плёнкой. Вместо рта — чёрная гниющая яма, разорванная минетом. Меня пробирает нервный смех напополам со всхлипами. «Трахнул суку напоследок? Понравилось? Что же ты, Валечка, чего-то другого ей не присунул?»

Отшвырнув голову подальше, я услышал, как та покатилась прочь. Кое-как встав, дошёл до стены. Освещая путь зажигалкой, я пытался отыскать верёвку, которой смотритель выключал свет. Она была где-то у входа.

Я старался не думать о мёртвой твари, которая пыталась перегрызть мне горло. Что мешало ей надеть голову и напасть снова? «Не нужно было бросать её... Да где же чёртова верёвка?!» В темноте почувствовал, как что-то мазнуло по лицу. Я шарахнулся в сторону, уверенный в том, что мёртвая сука может передвигаться по потолку. Нет. Это шнур. Я резко потянул за него, лампа зажглась. Не комната, коморка. Захламлённая и вонючая, по центру стоял сколоченный из дерева постамент. На нём-то я и лежал. И никаких следов мёртвой твари. Ничего. Взяв какую-то деревяшку, что валялась среди кучи барахла, я выставил её перед собой. Обошёл постамент, тела не было. Прокрутился вокруг себя, лихорадочно ища глазами монстра. Пусто!

«Она наверху, — понял я. — Ну конечно! Эта тварь, как в каком-нибудь паршивом слэшере, висит головой вниз и ждёт подходящего момента». Вдоль позвоночника пополз липкий страх. Я весь сжался. «Не хочу смотреть. Не хочу… Господи, хоть бы её там не было, пожалуйста…»

Вскинул голову. Ничего. Лампочка висела на проводе и чуть покачивалась. Комната была пуста. Поражённый, я повалился на постамент. «Что это было?! Что за существо напало на меня?! Куда оно исчезло?» Исчез и скальп, оторванный мной, и голова, и безногое тело.

Я взглянул на ладонь, тщетно пытаясь отыскать следы гниющей слизи. Ладонь чистая. Я повертел рукой, а потом понюхал её. Рука воняла. «Но если запах реален, то и тварь тоже? Или я всё ещё брежу? Точно! Да ведь нас опоили! Я проблевался и зомби-призрак исчез. А запах… Это просто реакция мозга на отраву! Вот только зачем он нас отравил? «А Варвара на печи ляжет, там тепло. Но мы ещё с ней посидим…» Ах, я разиня! Варька! Что он с Варькой хотел сделать?! Меня дурака, как мешок с дерьмом, бросил в покойницкой, а с ней что?..»

Я бросился к двери, та была заперта. Вот же чёрт! Осмотрел замочную скважину — сквозная. Нужно только найти что-то подходящее. Как назло, в ветровке только пачка сигарет и зажигалка… «И ту обронил, растяпа!» Зажигалка нашлась во внутреннем кармане. Переложив её в наружный боковой, я тщательно осмотрел комнату. Ничего полезного. Куча склянок с неизвестной жидкостью, по запаху мерзкой. Если он в самом деле готовит тут покойников, то верно бальзамирует и гримирует их? Плошка с круглыми иглами — хирургические, вот только откуда? Множество окровавленных тряпок, бинтов, из тех, которыми он перевязал Варе ногу. Глубокая эмалированная раковина. В ней что-то плавало, но я бы не решился сказать, что именно. Остался только шкаф. Неприметный и низкий он стоял в углу. Я не сразу заметил его, но, когда увидел, первое, о чём подумал, — мёртвая тварь. Конечно, я понимал, как нелепо моё предположение, но смириться с тем, что это галлюцинации, не мог. Слишком уж реальным казалось всё.

Я подошёл к шкафу. Его худые петли отошли, и дверцы висели чуть ниже, чем полагалось. Я открыл одну почти успокоенный. Уверил сам себя, что мой опьянённый разум показал то, чего я боялся, только и всего. Но из шкафа вывалилось нечто, что напугало сильнее мертвячки. Сначала я стоял, оторопев, а когда понял, меня обуял ужас.

С полок шкафа на меня посыпалась одежда и обувь разных размеров и фасонов от женских туфель до мужских кроссовок.

Из шкафа отчётливо тянуло вонью, той самой, коей пропахла моя рука. Глубоко в шкафу среди кучи тряпья кто-то затолкал две ноги, словно сахарные кости, закопанные собакой на заднем дворе. Трупные пятна давно покрыли кожу, а в том месте, где была отсечена плоть, кишели черви.

3

Валя отшатнулся от шкафа, закрыл рот рукой. Его бы наверняка стошнило ещё раз, если бы было чем. Он с отвращением захлопнул створки шкафа. «Капитально вляпались... В шкафу куча одежды. Вряд ли этот ублюдок носит туфли на шпильке… — Валентин затрясся в нервном смехе. — А та уродливая тварь, что напала на тебя? Как ты это объяснишь?..»

Дыхание опять сбилось. Паника накрыла с головой. Он шарил глазами, как будто пытался отыскать ответ в вонючей коморке. Разум отказывался работать. Даже если смотритель психопат, даже если часть могил принадлежит жертвам… Как объяснить то, что напало на него из темноты? И куда оно делось?!

Он обшарил каждый угол, каждый ящик, но всё найденное было бесполезно. Если бы тут была шпилька или невидимка. Ещё в школе сосед по парте Серёга научил Валю вскрывать замки. Они тогда резко стали хорошо учиться, так как подкладывали листы со своими контрольными работами в пустые запертые классы.

Валя снова посмотрел на шкаф. Среди горы тряпья наверняка можно было найти что-то подходящее. От отвращения к горлу подкатил тяжелый ком. Запах был мерзким. Вещи лежали здесь годами и не стали пахнуть лучше. Не говоря уже о том, что две дамские ножки изрядно портили воздух. Он с большим трудом нашёл шпильку в кармане женских джинс. Изогнув ту, как крючок, он осторожно просовывал тот в отверстие замка.

— Давай же, — с раздражением приговаривал Валя, прислушиваясь к замку.

Руки вспотели, лоб горел. Желудок всё ещё сводило от голода. Когда влажные пальцы в очередной раз соскользнули, Валя чертыхнулся и чуть не выбросил шпильку — свой единственный шанс на спасение. Вытер руки о джинсы, выдохнул. Вновь взялся за замок. В этот раз ему повезло. Замок поддался.

Валя шагнул в тёмную избу. Полоска света из коморки только слегка подсвечивала её. И снова приглушённый стон, такой же как, когда он очнулся. «Неужели опять?» — с ужасом подумал Валентин. Он отыскал печь и вскарабкался на неё. Сестры там не было. Только старые свалявшиеся одеяла, воняющие мочой. Всхлипы доносилось откуда-то снизу.

— Варя? — тихо позвал брат.

В полу он обнаружил люк. Валя ни за что бы его не нашёл, если бы не свет по краям крышки, идущий из щели. Каким-то шестым чувством он понял, что Варька была там, в подвале.

Валя подцепил люк за крючок, прибитый к крышке кривым гвоздём. Он старался делать это осторожно, чтобы не создать слишком много шума. Но когда крышка была приоткрыта, а звук завывания, тяжёлого дыхания и плача ворвались в избу, он понял, что при всём желании, не смог бы привлечь внимание.

Сначала яркий жёлтый свет ослепил его, но глаза привыкли, а Валя смог рассмотреть нутро подвала. Его охватила дурнота. В центре подвала на ветхом столе, чьи ножки не переставая скрипели, лежала распростёртая под смотрителем Варька. Голени распяты, руки связаны. Бледное тело сотрясалось от толчков и рыданий.

— Варя, — прошептал брат, до конца не понимая, что видел.

Тощий плешивый смотритель в грязных портках, спущенных до колен, входил сзади Варьки и натужно пыхтел. Кривые узловатые пальцы крепко стискивали светлые ягодицы девушки.

Валентина охватила слепая ярость. Он не понял, как оказался внутри, но уже оттаскивал смотрителя от сестры. Потом отпихнул того со всей силы вдаль угла, при этом хозяйство насильника взметнулось вверх и опустилось. «Сука плешивая!» — билось в голове Валентина. Смотритель барахтался, пытаясь натянуть на зад голые портки. Валя бросился к сестре, когда на его руке сомкнулась пасть. Жгучая боль пронзила место укуса. Тяжеленная махина повалила Валю на пол. Он пытался вырвать руку, но тварь крепко вцепилась в ту, прокусила до кости.

Валентин нашарил здоровой рукой что-то тяжёлое и ударил этим чем-то по морде собаки. Псина заскулила и разжала пасть. Валентин держал в руках железную скобу. Она так поразила его, что он не заметил, как выпустил из поля зрения смотрителя. А тот шёл на него, в руках тяжёлый деревянный молот. Валя не успел увернуться, только закрыть рукой лицо. Деревянная колотушка больно ударила по кисти. Что-то хрустнуло, и Валентин закричал. От боли и злости он замахнулся скобой и ударил смотрителя, даже не пытаясь прицелиться. Попал по лицу. Смотритель коротко вскрикнул. Валя надеялся, что снёс ублюдку половину лица. Выбросил руку со скобой вперёд ещё раз, попал в живот, а потом ударил по колену ногой. Смотритель повалился на пол с ругательствами.

«Надо было по яйцам дать», — думал Валя, жалея про себя, что не догадался раньше. Он резко подорвался и, когда уже заносил ногу, чтобы ударить жилистого ублюдка, собака, отошедшая от удара по морде, цапнула Вальку уже за ногу. Она была злее, чем в первый раз. Раззадоренная и голодная, она явно хотела вырвать кусок голени Валентина. Тот заорал, завертелся.

— Тварь! — ругался он, пытаясь, ухватить псину хоть за что-то.

Варька всё это время сотрясалась, рыдала. Дёргала руками, но верёвки только сильнее затягивались и натирали кожу. Она силилась увидеть, что происходило. Краем глаза видела, как брат отбивался от собаки. Она с ужасом наблюдала, как смотритель, пошатываясь, встал и поднял своё оружие. Варька замычала, завращала глазами.

Прежде чем Валентин опомнился, сверху на него обрушился удар, больной он выбил из него дух. Всё поглотила тьма.

Сознание было спутанным, словно он плыл в каком-то мутном киселе. В глаза снова бил свет, кривая рожа смотрителя маячила перед глазами. Изо рта его несло гнилью. Валентин вяло морщился, словно не всерьёз. Где-то там скулила Варька. Повернув голову, Валя видел, как смотритель дотрахал её. Долго толкался, пока кончил. Злость вспыхивала и тут же гасилась каким-то тупым безразличием. Валя плакал от бессилия и обиды, за то, что такой слабак. Потом над ним вновь склонился смотритель, в руках у него была ножовка…

Очнулся от ноющей боли в голове и ноге, плечо онемело. Слышимость была как сквозь вату. Откуда-то снаружи доносился гул. Валька не мог понять, что так громко пыталось прорваться в его голову. Кто так надсадно кричал на последнем издыхании?

Валя обвёл комнату мутным взглядом. Теперь, когда ярость и страх отпустили его, а им на смену пришла тяжёлое отупение, он увидел то, чего не заметил раньше, — рабочее пространство. Стол, длинная металлическая штанга с крючками, на ней кухонные ножи, топоры и колотушки, вывешенные в ряд по размеру, как на образцовой кухне. В воздухе чувствовался манящий запах жарки, обещающий сытный ужин.

Валентин понял, что ужасно голоден. Они с Варькой ели только в электричке, а потом… потом смотритель накормил их кашей… кашей. Воспоминание о каше и масляном взгляде смотрителя в сторону сестры отрезвило его. Этот урод трахнул его сестру! А сейчас…

Валентин вскинулся, и внутри его всё обмерло от омерзения и страха. Сначала он не поверил, таращился на смотрителя, на рыдающую Варьку, которая мотала головой и буквально выла от боли, а потом до него дошло, что ножовка в руках смотрителя распиливала плоть — коленный сустав, разрывала хрящ острыми зубами. Красное лицо сестры было искажено гримасой ужаса и боли. Она кричала навзрыд и звала брата, повторяя его имя.

Валентин смотрел на сестру, будто разом отупев. Крик и плач доносились до него как сквозь толщу воды. Наверно, это было гул в его ушах, а может быть, шок.

— Варя, — хрипло позвал он. — Ва…

— Очнулся, вредитель, — сказал смотритель, оборачиваясь к Вальке.

Нос у него был разбит. Колено чуть подогнуто, но не более того.

— Ничего, вот и братик твой проснулся, — сказал тот, ласково смотря на ревущую Варьку, и погладил её по мокрым спутанным волосам. — Будет смотреть, как мы ужин себе накроем.

Валю мутило. Он шарил глазами по логову маньяка, пытаясь сосредоточится хоть на чём-то, чтобы его не так штормило.

«Запах, — вдруг подумал Валя. — Он сказал, давно не было мяса, а что это жарится тогда? Что?»

Глаза нашли электрическую плитку со сковородой. От неё-то и шёл запах мяса. Едва заметный дымок поднимался вверх и пропадал. А рядом на разделочной доске лежали… Пальцы? Нет, ему просто показалось, он, должно быть, сильно ударился головой…

Смотритель проследил за взглядом Валентина и нехорошо ухмыльнулся.

— Люблю пальцы,— подтвердил он его мысли. — Я их всегда отдельно готовлю.

— Больной ублюдок! — выдавил из себя Валентин, а опустив голову, замер: вместо левой руки у него была культя…

Валентин быстро и часто задышал, мозг, пересыщенный кислородом и одуревший, замкнуло. Помещение опять вращалась, а в голове было одно: «Нет руки… У меня нет руки… Бля...ь! Руки нет. Совсем. Обрубок… Боже, может… может её можно пришить? Руки ведь пришивают? Или это пальцы? Нет… нет! «Ну а чьи пальцы он решил обжарить, как думаешь? — спросил издевательский голос. — Мяса тут давно нет. Кроме вас с Варей».

Его опять затошнило. Запах крови и жаренного мяса забил ноздри. Из глаз сами собой потекли слёзы. Если бы он ударил этого козла между ног!.. Всё могло бы обернуться иначе! Если он не потерял сознание, если бы…

«Ты сдохнешь от потери крови, а этот ублюдок сожрёт тебя по кусочкам. Вопрос только в том, кого он зарежет раньше, тебя или Варю?» Этого нельзя было допустить. Никак. Рука… Да он этого козла и одной уделает, если на то пошло. Потому что это ненормально! Потому что это тупо и страшно — сдохнуть вот так!

— Женские пальчики жилистые, — сказал смотритель, гладя ревущую Варьку по кисти руки. — А ты худенькая, но ничего, вот тут, — он сжал одну ягодицу Вари, — мяско наросло.

— Убери… убери руки! — прохрипел Валька.

Смотритель взглянул на него с ехидной ухмылкой.

— Я её уже везде потрогал, — сказал он. — Мясо нужно размять, отбить…

Рука смотрителя перенеслась на небольшую грудь Вари, сестра зажмурилась от отвращения. Валентин резко подался вперёд, но здоровая рука дёрнула его обратно. Узел на запястье затянулся. «Он тебя специально злит», — уговаривал себя Валентин. Но не реагировать не мог. «Пусть провокация, пусть лучше не станет… Но этот ублюдок уже сделал с Варькой… Да всё сделал! И собирался, чёрт побери, отпилить ей ногу!» А Валентин сидел и ни хрена не мог! Самоанализом занимался. Пытался отстраниться от чувств. Он себя за похабные мысли о Варьке ненавидел, а теперь какой-то урод изнасиловал её, пока брат валялся рядом, как мешок с дерьмом.

«Держись, Варька, держись, я тебя вытащу, я, бля...ь, сдохну, но тебя вытащу!»

Хорошо давать обещания, а как исполнять их? Он не боец, он никогда не дрался, за исключением мелких стычек в школе. Он будущий психолог! Всё, что он мог, — попытаться сохранить хладнокровие, путём переноса страданий на другой объект. Допустим. Допустим, у него выйдет вся эта хрень с переносом, всё-таки он был одним из лучших, он уже имел практику, хотя и не мог вести её официально. Но всё это было бессмысленно. У него не было руки! С культи капала кровь, здоровая рука была стянута сзади верёвкой. Он не смог одолеть смотрителя и его тварь двумя руками, где ему сейчас?

Собака сидела рядом, тяжко дышала, морда у неё была разбита так же, как у смотрителя.

«Что делать… Что, чёрт возьми, делать?!» — лихорадочно соображал Валентин.

Варька плакала, выла, и он всё время возвращался глазами к ней. И как можно было думать, когда его сестре отпиливали ногу?! Как можно придумать хоть что-то, когда всё, что можешь понять то, как напрягается глотка Варьки, извлекая этот крик, приглушённый тряпкой во рту.

«Отпилить верёвку, отпилить верёвку… Чем?» — думал он.

Рука, сдавленная в запястье, судорожно искала хоть что-то позади себя, что-то острое. Разве не должен там торчать гвоздь? Или валяться что-то? Ну, хоть что-то! Ведь у этого ублюдка тут грязно! Всё в дерьме каком-то: старые тряпки, подшивки газет и самое страшное: кости. Но на самом деле беспорядок был кажущимся. Инструменты, которыми смотритель работал, были аккуратно разложены и недосягаемы, остальное же его не волновало. Валентин чувствовал, что ещё немного и его немеющие пальцы на здоровой руке перестанут слушаться. Нужно было придумать хоть что-то! Что-то, что могло избавить его от верёвки… Что-то…

Полыхнувший в воспоминании огонёк заставил вздрогнуть. Лицо мёртвой женщины, что напугало его до ужаса, и зажигалка. Чёрт побери! Та ведь до сих пор лежала в кармане! И как удачно, что ему отпилили левую руку, а не правую. Он готов был смеяться в голос от столь ироничной удачи.

Валентин потянулся к карману, но не тут-то было. Он и так затянул петлю слишком крепко, ещё чуть-чуть и запястье перестанет слушаться. Оно, скорее всего, побелело. Но Валентин сжал зубы, думая о том, что, если не достанет зажигалку, можно сразу попрощаться с миром. Его и Варьку расчленят и съедят. «Держись, Варя, держись, вот я…»

Валентин зажмурился и ухватился за край вшитого в ветровку кармана. Тот был наполовину закрыт. Валя пытался подцепить собачку, но резкая боль в запястье, заставила выпустить ткань из пальцев. Просто удивительно, сколько требовалось сил, чтобы открыть чёртов карман. Лоб вспотел от напряжения и страха. Схватив указательным и средним пальцем край ветровки, Валентин потянул ту к себе.

Когда замочек был найден, он приуныл, этот карман всегда заедало. Молния гнулась, и собачка плохо открывала и закрывала прорезь. Валентин сжал зубы и залез пальцами в небольшой проём, незакрытый молнией. Зажигалка оказалась на месте. А ведь он мог положить её в другой карман. Или этот ублюдок мог отрезать Валентину другую руку, тогда бы… Господи, о чём он думал?! Как будто уже сбежал отсюда.

Пальцы оказались сколькими, и, вытаскивая зажигалку, Валентин уронил её на пол.

— Бля...ство! — выругался он себе под нос.

Варька смотрела прямо на него, в её глазах не было ни узнавания, ни мольбы — одна лишь боль. Как же она выла, мать её! Господи, да мог этот ублюдок прекратить хотя бы на минуту, чтобы он мог, наконец, сосредоточится и достать хренову зажигалку!

Тварь, что лежала неподалёку, подняла голову и прислушалась.

«Неужели, услышала?» — подумал Валентин, шаря рукой по полу. Если это чудовище подойдёт к нему, смотритель наверняка обратит на это внимание. Ещё чего доброго обыщет. А этого никак нельзя было допустить. Никак! Собака внимательно смотрела на Валентина, исполосованная уродливая морда нехорошо скалилась.

Валя замер, напряжённо размышляя, что своим шуршанием привлекает слишком много внимания. Смотритель ничего не видел, он был слишком сосредоточен на Варе. Ему доставлял удовольствие сам процесс.

Тварь какое-то время смотрела на Валентина, потом вдруг приподнялась, всё ещё скалясь. Заметив это, смотритель бросил на пленника один взгляд. Тот был на месте.

— Сидеть! — хрипло прикрикнул смотритель на собаку. Та легла обратно, прижав морду к полу.

Валентин почувствовал, как скованные от страха мышцы чуть отпустило. Всего каплю, но этого было достаточно. У него всё получится, он сможет! Нужно только найти грёбаную зажигалку! Та действительно всё это время была рядом, но испуганный Валентин никак не мог нащупать её, а всё время искал в одном месте.

Наконец достав ту, Валентин попытался чиркнуть колёсиком и понял, что больное запястье почти не слушалось, а ледяные вспотевшие пальцы всё время соскальзывали. Ему нужно держать зажигалку зажжённой столько, чтобы верёвка взялась и чтобы самому не загореться. Шершавая синтетическая ткань ветровки вспыхнет быстро, и он к чертям сгорит. «Пусть! Пусть я лучше в огне сдохну вместе с уродом этим, чем он расчленит Варю!»

Наскоро вытерев пальцы о ткань, он сосредоточено чиркнул зажигалкой и весь сжался, потому что звук показался оглушительно громким. Но нет. Смотритель ничего не заметил. Сначала Валентину казалось, что огня не было. Потом он почувствовал, как пламя разгорелось, как стало обжигать пальцы. А верёвку оно не брало, потому что вывернуть так руку Валентин не мог. Тогда он поднёс огонь к верёвке, что тянула его к металлической трубе. Почуяв запах гари, Валентин испуганно отпустил колёсико. «Здесь пахнет жаренным мясом. Твоим жаренным мясом. Этот кретин в любом случае не сможет учуять запах химии. Это ты его чувствуешь, не он».

Валентин чиркнул зажигалкой ещё раз, и синтетический запах верёвки снова ударил в нос. Тварь следила за ним, но ничего не делала. Когда верёвка догорела, Валентин почувствовал, как рука опустилась под собственным весом. Отяжелевшая и онемевшая от боли, она с тихим стуком упала на пол. Собака подняла морду, и Валентин замер. Теперь, главное не проколоться. Но что делать с собакой, которая в любую секунду может броситься на него? Если он накинется на смотрителя, эта большая мордатая тварь снова вцепится в его ногу. Голень и так болела, и не факт, что он сможет вырубить смотрителя. Значит, нужно было отвлечь собаку.

Варина кровь стекала с края стола. И тварь жадно следила за ней, нетерпеливо облизываясь. Голодная и бешеная. «Сгоришь, уродище, ты у меня сгоришь к чертям!» — с ожесточением думал Валентин. Рукой он подтянул несколько газет, что валялись рядом. Делал он это осторожно, не сводя напряжённого взгляда со спины смотрителя. Газеты шуршали, но Валентин даже не подумал останавливаться. Когда те оказались в его руке, он чиркнул зажигалкой и почувствовал, как огонь опалил руку. Он безжалостно швырнул горящие газеты в морду зарычавшей твари и, не дожидаясь, выкинул вперёд ногу, со всей силой ударил смотрителя в сгиб коленной чашечки, той, что ранее уже пострадала в стычке с ним.

Смотритель взвыл, а Валентин, прижавшись к полу и проехавшись здоровой рукой вперёд, ударил ещё раз и ещё. Смотритель упал. В руках он по-прежнему держал ножовку. Он попытался достать Валентина, но тут же получил по лицу ногой. Второй удар Валентин наметил в горло, но смотритель схватил его за ногу и чуть не вывихнул ту, резко разворачивая голень под неправильным углом. Валентин закричал. Собака, трясла мордой и выла. Шерсть её вспыхнула.

— Псина твоя сгорит! — закричал вдруг Валентин, в голосе его было слышно ликование.

Смотритель взглянул на Беню, и выпустил ногу гостя. И зря, потому что тот, не теряя времени, ударил туда, куда и метил, — в горло. Смотритель захрипел. Валентин вскочил, игнорируя боль в ноге, подхватил горящий клочок газеты и поджог следующую кипу. Отогнав ей собаку, он опустил горящие газеты смотрителю на лицо, с наслаждением слушая крик ублюдка. Тот верещал и дёргался, напоминая ужа на сковороде. Валентин ударил его в живот, потом ещё раз. Пнул пылающую кипу и ударил по красному обгоревшему куску мяса, едва ли теперь напоминавшему лицо.

— Сдохни! — заорал он. — Сдохни!

Он бил и бил, даже не чувствуя, как огонь пылал вокруг, как вдыхал вместо воздуха копоть и гарь. Наконец до его ушей вместо хрипа и визга собаки донёсся слабый голос Вари.

Что он делает? Что я, чёрт побери, делает?!

Он подбежал к сестре, та потеряла сознание. Из колена сочилась кровь, ногу уже было не спасти. Скорее всего, та подломиться, если Варька пойдёт. Руки, стёртые в запястьях, были туго связаны. Валентин отпилил верёвки ножом и похлопал сестру по щекам. Один он её не вытащит. Она посмотрела на него мутным взором и закашлялась.

— Варя! Варя, давай же, идём, ну… — он подхватил её одной рукой, ища глазами, что бы можно использовать в качестве костыля.

Всё пылало в огне. Теперь он чувствовал и жар, и собственное тяжёлое дыхание, и кашель. Глаза щипало. Сестра, ослабев, с трудом поднялась.

— Варя, быстрее! Пожалуйста, — взмолился он.

Они кое-как поднялись, Валентин толкнул плечом крышку люка и открыл её. В дом повалил дым. Приливший воздух подкормил пламя, и они оба почувствовали, как ноги начал лизать огонь, подбираясь всё ближе.

— Давай же! — с раздражением закричал Валентин, с силой подталкивая сестру.

Та выползла, подтягиваясь руками. За ней тянулся кровавый след от ноги. Валентин выбрался следом и тут же захлопнул люк.

— Пол провалится, — захрипел Валя, надрывно кашляя, — когда выгорит…

Варя тоже кашляла, она с трудом хватала воздух лёгкими.

— Надо уходить, — сквозь кашель сказал Валентин.

Он кое-как поднялся. Среди тряпок на печи нашёл длинную вязаную кофту, скорее всего принадлежащую одной из жертв. Тут же кинул её Варьке, и та медленно натянула кофту на голое тело. Кроссовки Варькины были здесь же, но сестра тупо смотрела на них, будто не понимая, чего от неё хотел брат.

Схватив бинты, похожие на те, какими смотритель перевязал Варьке ногу, и бутылку, от которой несло спиртом, Валентин подошёл к сестре. Он потянул её к себе, но она тут же отпихнула его.

— Варя, пол провалится! — закричал он ей в лицо.

Она хлопала глазами, ни черта не понимая. Плюнув, Валентин открутил у бутылки крышку и насильно влил спирт Варьке в глотку. Она кашляла, но взгляд, кажется, стал осмысленным. Глотнув сам, Валентин ощутил, как страх чуть притупился. Сердце перестало бешено биться.

Теперь сестра позволила Валентину вывести её из дома. Во дворе на приличном расстоянии от загорающегося дома, брат кинул Варьке бинты и кроссовки, за которыми пришлось вернуться в избу.

— Перевяжи, — сказал он. — Я не могу. И обуйся.

О своей культе он даже не думал, хотя её ломило. С неё тоже капало. Варя тупо уставилась на брата.

— Давай же! — почти зарычал Валентин. Варька испуганно шарахнулась от него. — Варя, — позвал её брат. — Варя, мы умрём здесь, если ты не перевяжешь рану…

Варька сделала повязку, топорную, но сделала. Руки её сильно тряслись. Валентина она тоже перевязала. Они оба сидели и смотрели, как полыхал дом. Валентин понятия не имел, что теперь делать. Нужно куда-то идти, но куда?

4

Варя подавлено молчала. Они ковыляли между могилами, сами не зная, куда шли и зачем. Шли, только чтобы уйти подальше. Валентин бросал на сестру тревожные взгляды, а сам мучительно размышлял, что им делать. Сильно болел обрубок руки, Варя шла, опираясь на палку, как на костыль, которую они нашли во дворе смотрителя. С ноги её опять капало. Валентин понимал, что, скорее всего, ногу не спасти. Но нужно было доставить Варю в больницу до того, как начнётся заражение.

— Забраться бы на дерево, — сказал Валентин, смотря на высокие кроны деревьев.

Варя посмотрела на него и вдруг нервно рассмеялась, а потом сказала осипшим долгого крика голосом:

— Ты уже никуда не залезешь. И я тоже, — и уже зло добавила: — Мы тут оба сдохнем!

— Прекрати, — попросил он.

— А то что?! Что ты сделаешь?

— Мы выберемся, — пообещал Валентин.

— А где мы? — спросила она. — Ты хоть знаешь?

— Вот, — он достал из кармана обгоревший клочок газеты. — Как ты и говорила, Вузица.

Это была газета двадцати четырёхлетней давности. Сохранилось начало Вузи… Дата и кусок статьи о загадочном исчезновении нескольких людей. Варя вырвала газету и бросила на землю.

— На...ер это! — резко крикнула она. — Это место нереальное. Сюда ведёт сраный поезд-призрак! Мы здесь сдохнем!

Валентин не сдержался и отвесил ей пощёчину. Варя схватилась за щеку и обиженно уставилась на брата.

— Прекрати истерить.

— Пошёл ты! — послала она и поковыляла вперёд.

Валентин последовал за сестрой.

Через час, а может, больше они сидели на удобной могиле, опираясь на её постамент. Уставшие и ужасно голодные. Варя дрожала от холода. Валентина и самого трясло. Он обнял сестру и тупо пялился перед собой. Бутылка спирта была в руках у Вари, он забрал её. Глотнул из горла. Отрава была больше сорока градусов, зато притупляла аппетит и страх и неплохо согревала. Варя пить отказалась.

— Пей, станет лучше, — пообещал Валентин.

— Уже никогда не станет лучше.

— Варя…

— Лучше сдохнуть, чем это помнить.

— Это пройдёт, — он пытался вспомнить, как их учили работать с жертвами ПТСР, и понял, что всё это чушь. Излечить могло только время и то не всегда. — Варь, это… Это не стоит того, чтобы умереть здесь. Мы почти выбрались.

— Мы не выбрались, — ответила сестра. — И никогда не сможем. Даже если уедем.

Он оставил её, когда она спала. Одному ему будет проще найти дорогу — так он решил. На деревьях оставлял засечки, слабо веря в то, что сможет найти их потом. Бродил долго, петляя и сворачивая, возвращался назад. Думал, как залезть на дерево, и проклинал себя за то, что не подумал об этом раньше, когда они только попали сюда. Потом вдруг вспомнил о проклятом тумане, о том, что это он гнал их в лапы смотрителя. Вряд ли бы он много увидел в тот момент, даже если бы высоко залез.

Когда Валентин вернулся, Варька больше не спала. Она выпила остатки спирта и теперь тихо плакала, подтянув к себе одно голое колено. Второе не сгибалось и сильно кровоточило. Между бёдер тоже была кровь. Он с жалостью посмотрел на сестру. Она будто и не видела его. Шептала что-то под нос, осторожно раскачиваясь.

— Варя, — позвал её Валентин. Никакой реакции.

— Варя, — Валентин осторожно потряс сестру за плечо.

Она вдруг отпихнула его, лицо сделалось злым. В глазах, только что заволоченных туманом, вспыхнул бешеный огонь. Она кинулась на него, как дикое животное.

— Варя! — кричал Валентин.

Левое плечо давно онемело от боли. Одной рукой он пытался отбиться от сестры и не поранить её. Когда её зубы клацнули у его щеки, он вдруг вспомнил того полуразложившегося кадавра, что напал на него в покойницкой.

— Варя!

Изо рта сестры текла слюна, лицо заострилось. Она была похожа на бешеное животное. Валентин неосторожно отпихнул сестру от себя, голова её мотнулась, и он с ужасом увидел, как Варя получила один точный удар в висок. Острый конец креста проделал в её голове аккуратное отверстие. Варя замерла, а потом упала на брата и сползла вниз.

Когда он понял, что Варя мертва, у него сами собой потекли слёзы. Валентин хватал ртом воздух, а потом взвыл протяжно и надломлено. Тяжело всхлипнув, он сжался в комок, проклиная себя и это место, смотрителя и даже Варьку. Он уставился на её тело тяжёлым безразличным взглядом.

Может, и ему со всем покончить? Мысль заманчивая. Но нужно было подумать. Хотя бы немного. Как психолог Валентин знал, что между «хочу» и «хочу» была разница. И второе «хочу» не опровергалось самоанализом. Оно означало окончательное неопровержимое желание умереть. Суицидники, что были подвержены этому «хочу», которое граничило с «невозможно больше терпеть», доводили своё дело до конца. Ни психологи, ни психотерапевты не могли им помочь. Когда идея убить себя становилась сверхценной, близким оставалось только подыскивать гроб для покойника.

Последняя сигарета была сильно покорёжена, почти сломана. Валентин сунул её в рот, достал зажигалку и чиркнул. Он знал, что никотин та ещё хрень, к тому же бесполезная, зато сам факт сосания сигареты был успокаивающим. С таким же успехом можно было сосать большой палец.

Когда последняя сигарета была кончена, Валентин встал. Так и не придя ни к чему конкретному, понял, что его «хочу» не было фатальным. Ему придётся жить. Он посмотрел на тело сестры. Мысль о том, что он оставит её лежать вот так, показалось чудовищной. Только что ему делать? Лопаты всё равно не было. И много ли он накопает с одной-то рукой? Валентин развернул Варю на спину и уложил её прямо, сложив руки на груди. В длину сестра заняла весь саркофаг могилы. Кофта задралась, обнажив чёрные курчавые волосы, пропитанные кровью. Поправив одежду, доходившую чуть ниже бёдер, Валентин со злостью подумал о последних часах жизни сестры. Об унижении и ужасе, которые она пережила в одиночку.

Он надрал ромашек, что росли у могилы и вложил их ей в руку. Глупо, но разве не глупо всё, что люди привыкли делать после смерти близких? Он поцеловал Варю в лоб и оставил её.

5

Культя кровоточила и болела. Если он не сдохнет от потери крови, то точно от боли. Словно пьяный, Валентин брёл сквозь кладбище, то и дело натыкаясь на могилы и кресты. Он не знал, куда шёл и зачем. Он шёл, чтобы идти, чтобы, в конце концов, свалиться где-то и умереть. Но пока ноги несли его, Валентин брёл и брёл. Он думал о сестре, о том, что скажет родителям, если выживет. Лучше бы ему в самом деле не возвращаться. Отец не простит ему, да он и сам себя не простит, что выжил он, а не Варя.

Валька закрыл глаза и, упав на колени, устало привалился к одному из бортов могилы. Несмотря на чудовищную апатию, внутри него всё ещё жил страх, притуплённый болью, усталостью и голодом. Нужно было кое-что сделать, и Валентин оттягивал этот момент, сколько мог. Нужно было посмотреть, что с его рукой. Точнее с тем обрубком, что ему остался. В рану могла попасть инфекция. Какой смысл пытаться выжить, если потом его убьёт заражение?

Валентин зажмурился и нащупал узел, стягивающий конечность. Он медлил, растягивая процесс развязывания «бинта». Когда тот был распущен, Валентин почувствовал запах горелого мяса. Размотал руку и взглянул… Голова тут же закружилась, а сердце вновь участилось. Он не выживет, точно не выживет!

«Оторвал с мясом, ублюдок, не дорезал мясник хренов!» — зло и с отчаянием думал Валентин.

Но главное, рана была стянута и чуть прижжена. Только это не помогло. Валька уже чувствовал характерный гнилостный запах, едва заметный, горячечный. Ему нужны антибиотики, а ещё обезболивающее или хотя бы спирт! А ещё лучше целая рука!

«Неужели тело так быстро гниёт?» — думал Валька, пытаясь сообразить, что может сделать в таких условиях.

Оставалось одно. Опалить нож и срезать гной вместе с мясом. Потом опять опалить рану. И если он не сдохнет от боли, а только потеряет сознание… Если придёт в себя после этого… «Здесь есть мох, — вспомнил он две могилы, утопленные в землю по памятник из-за влажной просевшей почвы. — Сфагнум, кажется, антисептик…»

Это было бесполезно, у него нет сил, чтобы встать!

«Соберись или ты сдохнешь, соберись, чёрт тебя возьми!»

Зажав ручку ножа в зубах, Валентин тщательно обработал лезвие огоньком зажигалки. Он не верил, что этого будет достаточно, но это было лучше, чем ничего.

Подковырнуть свежий гной оказалось просто, а вот дальше… Валентин сжался, замычал. «Нет, так не пойдёт! Я себе зубы от напряжения сломаю». Нашарив рукой ветку, Валентин не без омерзения сжал её в зубах. Безжалостно снял слой гноя, а потом, опалив для надёжности нож ещё раз, срезал кусок вместе с мясом.

Свежая кровь закапала на землю. Валентин почти потерял сознание, он бездумно приблизил огонь зажигалки к ране и замычал с такой силой, что, кажется, сорвал бы себе глотку, если бы не ветка, зажатая меж зубов. Зажигалка вывалилась из руки. Валя потерял сознание.

Он пролежал так несколько часов, пока вдруг не очнулся, словно подорванный. Озираясь по сторонам, он сообразил, что всё ещё был на проклятом кладбище. Посмотрев на результат своих трудов, Валентин без особой надежды перевязал рану. Получилось недостаточно туго: одной рукой он справлялся плохо. Но это было всё равно лучше. Наложив край рубашки вокруг раны, та была чуть чище, чем тряпки, которыми его перевязал смотритель, Валька обмотал культю сверху «бинтами» от доброго хозяина кладбища. Накинул ветровку.

Опустились сумерки. Стало холодно, Валентин дрожал от озноба. Он бесконечно устал. В этом кошмаре он хотел отыскать тёплый укромный угол, чтобы вжаться в него и забыться, а лучше умереть и не заметить этого. Укрывшись за памятником, он вжался в землю и, прикрыв глаза, заснул тяжелым беспокойным сном.

— Нас снова вместе в домике поселят? — спрашивает Варя, кусая губы.

— Ты против? — интересуется брат. Варька бросает короткий взгляд на Валентина.

— А как ты будешь дрочить, когда я рядом?

— Как обычно.

— Фу, — кривится Валя.

— Фу, так не спрашивай.

— Ты предупреждай меня, — просит Варя. — Я уйду.

— Ага, щас, — хмыкает Валентин. — Прямо подойду при родителях и скажу: не заходи в домик десять минут, мне тут шкурку погонять надо.

— Десять минут, — фыркает сестра. — Так и знала, что ты скорострел.

Она показывает ему язык и выглядит самодовольной. Валентин хмурится.

— Что? — спрашивает Варя вызывающе.

— Мелкая ты, чтобы о таком говорить.

— А когда вырасту, можно будет? — с хитринкой в глазах спрашивает она.

— И когда вырастешь, со мной о таком не говори, — предупреждает Валентин, еле сдерживаясь, чтобы не накричать на сестру. Почему-то её поведение его очень злит.

— Извини, что я тебя смущаю, — говорит Варька невинным тоном. — Я-то думала, ты уже взрослый.

— Да что у тебя сегодня, заело что ли?! — резко спрашивает он, толкает сестру к дереву и с раздражением смотрит на неё.

Глаза Варьки распахиваются, а на щеках расцветает румянец.

«Дура!» — с раздражением думает Валентин.

— Мелочь! — говорит он, хватает её за нос. Она хмурится, недовольно отпихивает его руку. — И чтобы таких разговоров я от тебя больше не слышал!

— Не услышишь, — обиженно говорит она. — Никогда больше.

Валентин замирает, непонимающе смотря на Варю, а она улыбается ему гнилым ртом. Валя отшатывается, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Жаль, это не ты был, — говорит Варя.

— Что? — спрашивает Валентин испуганно.

Варя поднимает вязаный свитер с чужого плеча и обнажает аккуратную промежность в кучерявых волосах. Она берёт его руку и суёт её себе между ног. Валентин чувствует горячую влажность, засасывающую, восхитительную. А Варя обнимает его, трётся, насаживается на руку.

— Эта моя рука, — шепчет она. — Я её у тебя заберу…

Пробуждение было тяжёлым. Мышцы закоченели, голова неприятно ныла. Во рту было сухо, как в пустыне, ко всему прочему Валентин промок. Он без особо интереса оглянулся. Памятник, что служил ему ночным пристанищем, показался новым. Странным и страшным было то, что с торца к нему была прислонена лопата с налипшей мокрой землёй. Значило ли это, что до них с Варей смотритель прикопал на этом пристанище предшественников?

Он поднялся и обошёл могилу. Сначала, когда Валентин прочитал имя, ничего не понял. Прочёл ещё раз.

На надгробии было написано «Смирнова Варвара Сергеевна». Первая дата была датой рождения сестры, вторая — не указана. Улыбчивое лицо Варьки с хитринкой в глазах смотрело на брата. В глазах Валентина потемнело. Он чуть не упал назад, но успел схватиться за ограду и устоял на ногах.

— Варя, — прошептал он, касаясь фотографии рукой.

Этого не могло быть! Он оставил Варю где-то там. Она лежала мёртвой на чьей-то могиле, забытая и безымянная. Но тогда откуда взялось это надгробие? Возможно, у него просто галлюцинации? Он прочёл имя ещё раз, рассмотрел фотографию. Сомнений не было. Это Варя! Он даже помнил, при каких обстоятельствах появилось это фото.

Валентин взял лопату и, с трудом держа её одной рукой, примерился ею в землю. Надавил, культя заныла. Она упёрлась в его грудь и, потревоженная, отдалась новой болью. Сил у Валентина почти не осталось, а копать одной рукой было сродни черпанию воды мензуркой. Его работа держалась на одном лишь желании узнать правду. Откуда здесь была могила сестры? Кто в ней лежал? Почему на чёртовом кладбище, где правил психопат-каннибал, вообще было такое надгробие?

Копал Валентин медленно и часто прерывался. От напряжения болела рука, сбилось дыхание. Он валился наземь, сидел, пережидал, а потом копал снова. Должно быть, на это ушла добрая половина дня, а может, и больше. Единственное, о чём мог думать Валентин: «Кто там лежит?»

Стало особенно сложно, когда яма углубилась. Валентин с трудом поднимал лопату над головой, чтобы выбрасывать землю. В конце концов это стало так тяжело, что каждый такой подъём мог спровоцировать новое кровотечение и потерю сознания. Боль он терпел, сжав зубы. Как следствие его ждал травматический шок и смерть.

Решение далось непросто. Сняв ветровку, следом Валентин снял рубашку, перед этим срезав рукав с обрубка руки, повязку трогать было нельзя. Он поёжился, надел ветровку обратно. Не без труда Валентин сделал из рубашки мешок, куда скидывал землю, а потом поднимал на поверхность. Валька понимал, что когда найдёт внизу труп, сам он, скорее всего, из могилы не выберется. Он обессилил и вряд ли сможет подтянуться из ямы на одной руке. Возможно, он рыл могилу сам себе, гроб мог быть пуст, а надписи, что он увидел, всё ещё могли быть галлюцинацией.

Когда лопата упёрлась в дерево, Валентин не мог поверить в это. Он нагнулся и расчистил крышку собственной рубашкой. Гроб был новым, лакированным. Валентин осмотрел его на наличие замков и, не обнаружив их, открыл тяжёлую крышку.

Он упал в основание могилы, потрясённый и напуганный. В гробу лежала Варя. Спокойная, будто спала. Никаких травм на её лице и теле не было. На сестре было надето белое погребальное платье.

Кровь так громко стучала в ушах, что Валентин ничего кроме сердцебиения не слышал. Оцепенел от страха. Варя открыла глаза. Валентин в ужасе смотрел на неё.

«Господи милосердный, — взмолился он. — Господи, что это… что это, Боже?!»

— Что, старший брат, напугался? — спросила Варя, улыбаясь.

Валентин попытался отползти подальше, уже забился в угол могилы. Сестра не выглядела устрашающей, наоборот, она была красива, но… «Она ведь умерла! Умерла! Ты нашёл могилу сразу, как она умерла. Это не Варя… Это… это смерть пришла, это она… Ты бежал сюда, чтобы откопать свою смерть, могилу себе выкопал. У тебя бред, галлюцинация от заражения…»

— Ты мертва, — повторял Валентин.

— Валечка, как я могла умереть, когда вот она я. Ты сам меня выкопал.

«А кто в остальных могилах?» — подумал вдруг Валентин. Он остолбенел от ужаса. Варя в своём белом погребальном платье отнюдь не походила на покойницу. Нет. Румянец цвёл на её щеках.

— А ты весь грязнуля, — сказала Варя, погладив брата по щеке. Валентин был на грани сумасшествия. — Вон как в земле измазался.

Валентин шарахнулся от неё, как от чумной. Окаменевшие мышцы сработали сами по себе, и вот он уже карабкается вверх из могилы, подальше от твари, что притворялась его сестрой. А эта тварь сзади наверняка наслаждалась, смотрела на него, чтобы в следующее мгновение схватить и утащить в гроб, в землю, заживо с собой похоронить!

Он всё карабкался, пока не увидел перед собой руку, тонкую светлую руку сестры. И снова отшатнулся, но теперь уже обратно в могилу. Варька стояла наверху, насмешливо смотря на брата.

— Что ты такое? — спросил он. Существо озадаченно смотрело на него.

— Мы ведь решили, что я Варя, — сказало оно.

— Нет, ты не она, — он покачал головой.

— Там холодно и грязно, — сказала сестра. — Вылезай, не будь дураком. А то на электричку опоздаем.

— Нет там электрички, — ноющим тоном ответил Валентин, — и тебя нет! Ничего нет… кроме кладбища этого!

— Бедный мой, — сказала она, оказавшись рядом, прижалась к нему, обнимая за плечи. От савана несло гнилью, разложением и смертью. Волосы сестры спутались, пряча гнилой скальпель. — А хочешь, полежишь? Я тебя потом откопаю.

Валентин похолодел. Отпихнул уродливого насмехающегося кадавра и вновь бросился к краю могилы, подтягиваясь вверх, к жизни. Он услышал звук подъезжающей электрички, и это придало ему сил. И хотя Валентин не верил ничему: ни слуху, ни зрению, ни памяти, он тянулся вверх, потому что там, казалось, было спасение.

Это спасение было таким тяжёлым, таким выматывающим, что, когда могила осталась позади, он не смог подняться, он полз, сам себе причиняя боль. Электричка была совсем близко. Она распахнула свою пасть, и ждала, казалось, только Валентина. Никто не выходил и не заходил. Валя встал и побрёл к ней, он превозмогал себя, а рядом всё ещё крутился кадавр.

— Может, останешься, старший брат? — уговаривала его Варя. — Ну же, нам будет так хорошо в нашей уютной могиле. Давай же…

— Уйди! — взревел Валентин, хватаясь за спасительный поручень правой рукой и с трудом подтягиваясь. Варя вцепилась в него рукой и не отпускала. Лицо её вдруг стало серьёзным.

— Ты только со мной уйдёшь, — сказала она жёстко.

— Нет! — он отпихивал её ногами.

— Со мной или никак, — сказала она.

Валентин обречённо закрыл глаза. Когда он открыл их снова, всё исчезло: и кресты и могилы, и странная станция. Он трясся в электричке, а за окном светило солнце. Сестра сидела напротив и смотрела на него. Он заморгал усталый и измотанный. Культя болела. С неё капало, и пассажиры бросали на него косые взгляды, но ему было всё равно. Оно сидело напротив и улыбалось ему. Оно забралось в его голову, как в голову смотрителя. Приняло образ его сестры и соблазняло его.

— Что ты такое? — спросил Валентин ещё раз, но теперь уже без страха — обречённо.

— Голод, — ответила Варя и добавила вдруг: — Люблю пальцы. Жаль, что твои я так и не попробовала. Но ведь у тебя есть ещё одна рука…



[1] Пещерный медведь – доисторический вид медведей. В полтора раза больше обычного медведя. Внушительная челюсть, хотя считаются травоядными. Есть сторонники теории, что пещерные медведи, как и гризли, могли питаться и растениями тоже, но основной рацион был всё-таки мясным. 

Другие работы автора:
+6
00:32
167
Наверно, мой самый большой ужастик. И первый же откровенно грязный хоррор. Сюжет был украден из сна. Вообще, кладбища, могилы, их раскапывание и закапывание, снятся мне очень часто. То же коммерческое кладбище из Сюзи снится постоянно. Представьте, заканчивается место, и территорию отдают под строительство парковки или торгового центра. Люди съезжаются и начинают раскапывать мертвецов. «Нам предстоит большая работа! Но мы справимся! — подбадривает рабочих молодой человек в модном костюме» Конечно, справятся, копать же не ему придётся… А я беру лопату и копаю. Вот и скажите, разве я отдыхаю во сне?..

13:29
+1
Однако… wonderСтрашноватенько вышло. Даже при наличии некоторой толики «грязи», всё гармонично и цепляюще.
Спасибо))
14:46
ребята, ну делите вы огромные тексты на части, пожалуйста blush
Эмм, извините, не подумала об этом. В следующий раз так и сделаю.
20:28
+1
Да сам поначалу такие простыни выкладывал, а потом хорошие люди подсказали, стали больше читать rose
Ок, спасибо!))
08:43 (отредактировано)
Не понял последнюю сцену. В принципе, она должна быть самой неожиданной, самой эффектной. Этакой вишенкой на торте. Подобные рассказы сводятся именно к ней, последней сцене, если не фразе. Голод здесь как-то не очень…
На мой взгляд, рассказ выглядит незаконченным. Всё-таки любое художественное произведение должно нести в себе какой-то не обязательно явно читаемый, но смысл, скрытый подтекст. Не очень хорошо, если вдруг выясняется, что герой, испытавший глубочайшее потрясение, муки, переживший угрозу смерти и прочие ужасы, является всего-навсего жертвой чьих-то низменных инстинктов. Хочется чего-то большего…
15:41 (отредактировано)
Ну как, то существо, что было в смотрителе, переселилось в главного героя и уехало с ним из Вузицы на новое место. В Вузице кушать больше некого, оно всех слопало.
Зря вы так про голод, инстинкт-то из первичных. Почти все твари, которые описываются в хоррорах, ведомы голодом в той или иной форме. Они хотят есть, спариваться, доминировать — но всё это голодная жажда чего-то. Даже голод по любви может быть совершенно чудовищен. Поэтому мне образ голодной твари очень нравится.
16:22 (отредактировано)
Голодная тварь… Так всё-таки тварь? Значит, ответа на вопрос Валентина не последовало. И что же это всё-таки было? Что-то потустороннее? Но что его сделало таким голодным? И почему именно в Вузице? Впрочем, в хорроре, не исключено, возможно и не такое…
Вообще, это отсылка к Гримёру. В Вузице поселился трикстер. Он меняет, тела, путает разум и вообще тот ещё прохиндей. Трикстеры порождение хаоса. Он всех слопал, остался один со Смотрителем и вот они на пару совсем поехали крышей.
Но кстати, хоррор не обязан объяснять и раскрывать в чём была бабайка. Нет такого правила. Так что вы даже можете думать, что он поселился в трупе Вари. Тут финал-то открытый, как хочешь, так и трактуй.
14:44 (отредактировано)
В Гримёре у вас всё очень неплохо. Единственно, мне показался немного скомканным конец, но к самой идее вопросов нет. Здесь же аналогичное существо съело целый город. Причём без каких бы то ни было объяснений с его стороны. Съело — и всё! И не насытилось. Согласитесь, есть в этом что-то ненормальное, какая-то патология.
Логично предположить, что следующим этапом станет съеденная планета. Хотя у вас что-то похожее, кажется, уже было.
Но, вообще, жанр интересный. Я с ним раньше не сталкивался и многое для меня внове.
Литбес №2

Другие публикации