Ненека

Автор:
vasiliy.shein
Ненека
Текст:

...Старость! Сволочная правда жизни, беспощадная и неумолимая. С каждым приходящим годом она все более торопливо бежит за сузившимся жизненным горизонтом, а там, перегнав его, прочно плюхается на зашеек человеку, гнет его к земле незримой тяжестью прожитого. Да еще смешивает в кучу все, до чего может дотянуться своей дрожащей рукой. Месит, корежит жизнь дурной сворой болячек и паутиной, сотканной из непрочных нитей, нервов.


Конечно, она приходит к каждому по своему: бывает и та, которую зовут тихой и светлой. Приятное зрелище представляет собой тот, кому повезет в таком даре судьбы: вот, как нашему дядь Васе Стогову! Маленький, высушенный донельзя, он незаметно разматывает девятый десяток лет и всегда улыбается. Улыбка у него светлая, тихая. Особенно светлеет когда он, сходив за своей и бабкиной пенсией, допивает по дороге домой, обязательный по такому случаю, чекушок водки. Идет, что-то рассказывает сам себе, и, добровольно сдается в руки ворчливой подруге жизни, бабе Кате.

Но случается и по другому: стоит только человеку войти в солидный возраст, как сонмище проснувшихся от длительного, голодного анабиоза, болячек, тут - же внедряется в дряхлеющее тело, вылезая из неведомых тайников того же тела. Некоторые из них вгрызаются в своего хозяина яростно и жадно, быстро поедая его откуда-то изнутри, другие наоборот: жуют медленно, словно смакуя, продлевают наслаждение от умерщвления прежде активной плоти, властвуют над ней годами, стараясь причинить максимум страданий или неприятностей изнуренному существу.

И ладно, если это случилось с тобой, чему быть того не миновать: хуже, когда сволочная свора болезней набрасывается на близкого человека. И что делать? Что остается? Беспомощное топтание на месте, жалостливые ахи и вздохи, слабые попытки утешения? Но, как и где, найти это утешение? В таких случаях, чаще всего, человек остается сам на сам со своими невзгодами. В одиночестве рождается, в одиночестве и помрет, и никто не в силах предотвратить последнее. И как это все воспримется, зависит от самого человека.

…Примерно об этом думал Илья Федорович, выходя из аптеки с пакетиком лекарств купленных для приболевшей жены. С Натальей Павловной он прожил едва не половину века: он с ней, она – с ним! А впрочем, какая разница, кто с кем: прожили и прожили! И еще поживут, сколько судьбой отпущено. Нельзя сказать, что у них по жизни все было ровно и безоблачно. Наверное, как и у многих, случалось всякое.
К тем семьям, которые говорили о том, что живут душа в душу, Федорович относился с некоторым подозрением, догадываясь, что и у них было немало, тщательно скрываемых от людей, подводных камней. «Нет, батеньки мои! - думал об этом Илья Федорович: - Если семейную лодочку не трепало ветром, не швыряло по каменным берегам, да так, что она трещит по швам и вода заливает ее через проломленные доски, это не семья!»

Он иногда вспоминал, как они с Наташей, лихорадочно и быстро заделывали пробоины в кораблике их жизни, спасая в первую очередь сынишек, а получалось – и себя самих. И их суденышко, переваливаясь на временно залатанных боках, упрямо продолжало плыть вперед. Потом, уже немного передохнув от пережитой бури, они принимались за капитальный ремонт, и вот оно, чудо: кораблик бодро ловит свежий ветер белыми, сшитыми заботливой рукой Натальи, парусами. Счастливо улыбаясь, она стояла рядом со своим Илюшкой, который, озорно подмигивая жене, прочно держал в руках колесо штурвала, не забывая при этом зорко поглядывать на вновь установленные мачты. В такие моменты им обоим становилось необыкновенно хорошо, они гордились тем, что смогли сберечь себя и семью, сумели обойти до глупости досадные препятствия.

Илья Федорович никогда не говорил жене о своих чувствах, да и она – тоже, напрасных слов на эту тему не роняла: и без того, им было все понятно. Но все равно, со временем, Федорович сильно сожалел о том, что между ними было что-то плохое, так как виноватым, прежде всего считал самого себя. За все годы его Наташа не подала ни единого повода к раздорам, все он, неугомонный. Иногда, въедливая совесть начинала ворочаться в Илюхе, и тогда он становился необыкновенно внимательным и ласковым к своей подруге.

Догадывалась об этом Наталья или нет, он не спрашивал: но по озорным смешинкам в глазах жены, понимал – догадывается! Догадывается, откуда растут корни внезапно вспыхнувшего участия, но помалкивает, впрочем, не особо скрывая искорку торжества, перемешанную с сочувствием и жалостью, к внезапно озаботившемуся мужу. И впрямь: она, как всегда – была права. Что им теперь делить и отстаивать? Плохое забылось, а хорошего - все же, было неизмеримо больше. И теперь, на склоне лет, им оставалось, казалось бы, одно – тихая, спокойная жизнь, перемешанная праздничными набегами горожан: детей и внуков. Но нет, видать, тихого счастья им отмерено немного: заболела Наташа…

Илья Федорович присел на скамейку, огляделся. И только сейчас заметил, что сирень уже отцветает. Еще вчера, она покачивала пышными, остро пахнущими свежестью и медом гроздьями, а сегодня уже – побелела, выцвела. Всю неделю, у кустов неслышно увивались десятки бабочек крапивниц, особенно ближе к теплому вечеру, а теперь одинокие красавицы порхали среди бледного, облетающего цвета, напрасно пытаясь вытянуть скрученными в спираль хоботками сладкий нектар.

Илья огорченно вздохнул, осознав, что весна уже прошла, а будет ли впереди новая – как знать. Весна, она, конечно, будет, но Наталья…
«Эх, Наташка, Наташка! Угораздило тебя!» - мысленно упрекнул жену Федорович, прекрасно понимая что она ни в чем не виновата, так сложилось, и единственное что им остается – надеяться на лучшее.

Федорович, бывало, заводил разговор о смерти, конечно, о своей. Странно, но в его сознании прочно утвердилась мысль что он уйдет первым, не оставляя при этом жене никаких шансов на лидерство. В его понимании было чистым кощунством, что такое чудо как его жена – вообще подвластна земным законам. И он решительно отказывал ей в праве на упокоение, по крайней мере, вперед его самого. Так он ей и заявлял: «Не смей! Сначала я, а потом ты! Как ты там будешь одна? Вдруг кто обидит! А я тебя встречу!»

Наталья не любила этих разговоров. Понимая, что муж шутит, дразнит ее, все же сердилась, обрывала: «Уймись, балабол! И как тебе охота такую чушь молоть?» На этом они до поры примирялись…

- Уймешься тут! Как же! – проворчал Илья Федорович, отмахиваясь от назойливого шмеля, перепутавшего его еще густую шевелюру с зарослями шиповника у скамейки: - Ладно, выстоим! Она думает я шучу: сказал что не отпущу, так тому и быть! Посмотрим, кто кого! - он вызывающе осмотрелся по сторонам, словно выглядывая затаившегося, неведомо где, таинственного врага и сжал большие кулаки: - Я тебе!!!...Вот!!!

- Ты чего детям грозишь?

Федорович сконфузился. Увлекшись своими переживаниями он не заметил как мимо него пробегала девочка лет семи, и, увидев рассерженного дедушку, испуганно метнулась в сторону.

- Да я! – начал, было, он, но вглядевшись в подошедшего к нему худющего старика, ахнул: - Витька! Ты?

- Ну, я! – неприязненно проскрипел голос: - Только, кому был Витька, а кому – Виктор Андреич! А ты кто будешь?

- Ты что? Это ж я, Илюшка,… я - Пахомов! Не узнаешь?

Старик внимательно вгляделся сильно увеличенными толстыми стеклами очков глазами, и кивнул.

- Теперь признал! Здорово… Илюха!

Старик согнулся и протянул Илье Федоровичу сложенную лодочкой руку.

Федорович засиял радостной улыбкой, открыто, во всю ширь губастого лица,, осторожно пожал своей лапищей сухонькую ладошку случайно встреченного старого знакомца.
Но радость, почему-то, быстро прошла. Оба тягостно умолкли, засопели, не зная как завязать хоть какой разговор. И то сказать, между ними пролегло немало лет, для кого как целая жизнь.

- Да-а! – протянул Виктор Андреевич: - Погрузнел ты, брат! Не давит вес?

- Нет! Привык. – смутился Федорович и съязвил в ответ на бестактный вопрос: - А ты все сохнешь? Что тебя сушит?

- Грехи давят…годы не те! – важно пояснил Виктор Андреич, наблюдая за внучкой.

Девочка сидела на соседней скамейке, болтала ножками, смотрела на проезжающие машины.

- Так замаливать надо! – пошутил Федорович.

- За тем и идем…в церковь, - пояснил земляк и кивнул в сторону.

- А дитя, кто она тебя?

- Внучка!

- Не знал! Значит у тебя все как у всех. Семья, внуки. Это хорошо. Только у нее, какие могут быть грехи? Зачем ей в церковь?

- Бога нужно познавать с детства! – коротко ответил Виктор Андреевич и замолчал.

Илья Федорович заерзал на скамейке. Не складывалась у них беседа со старым другом. Да, впрочем, Витек и не был ему другом. Наоборот, трудно ответить, кто из деревенских имел Витька в своих друзьях. Он с детства рос склочным нытиком. Ябедничал, исподтишка шкодил и сваливал вину на других. За это и получил презрительную кличку – Ненека! В армию его не взяли из-за хилости. И еще, несмотря на свою изворотливость, он отсидел в тюрьме три года за гибель своего напарника по бригаде.

Да только мало ему дали: такого парня угробил! Кровь с молоком… И семья осиротела. Деревенский народ догадывался, в чем крылась причина произошедшего с Серегой Паньковым несчастья. Примерно с год до этого случая он крепко побил Витька, за то, что тот исподтишка оболгал его жену. Ну был грешок у Ленки смолоду, и что? Мало ли кто из девок не грешна, особенно, когда парни сами, такой красоте проходу не дают? Так и липнут, словно мухи на сахар. Не каждая способна устоять против такого натиска. Но зачем было теперь, выпячивать это наружу, да еще после стольких лет?

Так, невесело, встретился шептун Ненека на короткой жизненной дорожке вступившемуся за жену Сереге. А через год он погиб. Глупо и пустяшно. Перецепляли на навеску дышло телеги сеновозки. Ненека был за рулем трактора, и надо было такому произойти: сдавая назад, он смял тяжелый металл дышла, вминая его в тело напарника.
Прошло расследование. Трактор был исправен, и причину гибели Панькова списали на неосторожность и случайность. Кое кто, зная мстительный нрав Ненеки, этому не поверил, но слова к делу не пришьешь, и тот отделался довольно легко, тремя годами колонии.

Тюрьмой в деревне никого не удивишь: почти каждый третий мужик, хоть ненадолго, но попадал на зону или в КПЗ. Однако, многие после этого остепенялись и жили как все, просто и открыто. Но только не Ненека. После зоны он стал еще более странным, скрытным и завистливым.

Одно время, под самый занавес Союзных времен, в деревню повадилось районное ОБХСС. Органы перетрясли все мыслимые и немыслимые колхозные грешки. Особо никто не пострадал, но неприятностей хлебнули многие.
Кто навел охрану «социалистической собственности» на деревню, осталось тайной. Многие, втихомолку указывали на Витька, только доказать не смогли. Кроме того, люди начали понимать, что связываться с гадливым мужиком всегда выйдет себе дороже…

Но скоро деревня вздохнула: Ненека навсегда уехал в город. И вот, почти через сорок лет, Илье Федоровичу довелось встретиться с неуважаемым земляком. Он вспомнил все, что знал о постаревшем Ненеке. Внутри его всколыхнулась волна неприязни. Говорить расхотелось. Хорошо, что тот не спрашивает ни о чем и ни о ком из деревенских, с которыми провел свое детство и молодость. Видать, ему это было совсем не нужно, или наоборот, не решался. Знал, что его презирали почти все земляки.

- Жаль, что тебя, вот так, как ты внучку, к вере не приобщили. Может другим бы вырос! – с трудом подавляя нехорошие думки, пробурчал мужик.

- Всему свое время! – отпарировал Виктор Андреевич: - Каждый свой крест несет…под ним и ляжет.

- В этом большой заслуги нет! – засопел Федорович: - Лежать проще, чем жить.

- Не скажи! – возразил Ненека, - Не всякий под крестом лежит, и не каждый, с крестом в душе к Богу идет…

- Это как? Что за избранность такая? Пройди на наше кладбище: там и немцы, там и православные. Верующие, не верующие, все рядом лежат. А старые могилки, и вовсе под жестяными звездочками стоят, в основном фронтовики. Выходит, если не под тем знаком лежишь, то вами, уверовавшими, им во всем будет отказано? А мусульмане, как с ними быть?

- Бог рассудит! – коротко изрек Виктор Андреевич.

- Может и рассудит! А своей головой – слабо?

- Видишь, сколько в тебе намешано! – с сожалением сказал старик: - Это сатана в тебе говорит…гордыня…

- Ты это брось! – насупился Илья: - С бесом я не знаком, разве только с тем, что на дне стакана прятался, да еще, который в других местах зудел! Только, и ты, сам, с этими искусителями всю жизнь дружил! Запамятовал?

- Было дело! Но, видишь ли, вовремя осознал, к чему это ведет…

- Ой ли? Слышал, лет десять как ты притих! Деревня, она хоть и не видит тебя, а слышит многое! Что, одно – не глотается, а другое – не стоит? Так такое осознание бога не требует! Полно таких, вынужденно поумневших...

- Эх ты, безбожник! – сердито укорил его Виктор Андреевич: - Не дошло до тебя главное, не понял ты истины.

- Чего-о! – глаза Ильи, казалось, полезли на лоб от изумления, и вдруг, он взъярился: - Истины, говоришь? А ты меня не жалей! – он не на шутку завелся: - Если ты про заповеди, то я с людьми по христиански жил и живу, может честнее, чем иные богомольцы! А врать себе не могу! Дело не в безбожии: я, Витек, отродясь не чувствовал потребности в религии, и на показ не крещусь! В чем моя вина перед тобой?

- Не передо мной, перед богом ответишь! – Виктор Андреевич поднял к мутному от жары небу умильный взгляд: - Все мы перед ним грешны, да не все способны покаяться…

- Во, дает! – восхитился Илья: - Если бы я тебя не знал, сказал бы что сама святость передо мною стоит! Скажи, святой, за что ты три года отсидел? – наседал на земляка развеселившийся мужик.

- Ты это брось! – нахмурился старик: - Я за то сполна заплатил, …и покаялся!

- Конечно, ты оправдался, и перед богом и перед собой! Нашел лазейку! А как ты оправдаешься перед детьми, которых ты по пьяну без отца оставил? Перед женой погибшего: ты знаешь, она так и не вышла замуж! Видать, крепко любила Сережку своего! Этот грех, ты замолил?

- Ладно! – решительно произнес Виктор Андреевич, с опаской оглядываясь на игравшую рядом внучку: - С тобой говорить бесполезно…не каждому дано бога познать! Прощай! Пора нам…звонят!

- Иди! Смотри Витька, не заиграйся! Себя ты уже уговорил – убедил. А как ты бога своего обмануть хочешь? Думаешь, он не поймет кто ты есть?

- А какой, я по твоему - есть? – внезапно оскалился Виктор Андреевич, тяжко блеснул из под черной оправы очков непримиримо злобным взглядом.

- Вот теперь, я тебя точно, узнал, Ненка! Ты такой, каких с младенчества, в колыбели давить надо! – спокойно ответил Федорович и пояснил: - Что бы людям светлее жилось…

…Над шумным городом редко тенькало било колокола. Звуки прерывались, уносились ветерком, смешивались с шипением автомобильных шин на горячем асфальте улиц, с шорохами листвы и смехом проходивших мимо девчонок. Смешивались в одно с жизнью, такой разной, и в тоже время – очень схожей.

Илья Федорович смотрел вслед Ненеке. Но сердце легла тоскливая досада за не сложившийся разговор. Не так все у них вышло, плохо. Ну чего он завелся? Какое ему дело до Витькиной жизни? Живет и живет мужик. Молится и пусть себе молится. Может и вправду, что-то вымолит. Но тут вспомнилась сцена, как когда то, чуть подвыпивший Витек прилюдно ползал на коленях перед овдовевшей по его вине Ленке Паньковой: плакал, хлюпал раскисшим носом, а глаза холодно поблескивали, остро и зверовато – простит или нет? От этого зависел срок его отсидки…
Простодушная Ленка поверила, простила. И суд учел это как смягчающее обстоятельство. Но только, зря она это сделала. Немало, натворил сельчанам мелких гадостей, поумневший на зоне, мужичонка.

- Тьфу! Как был паскудой таким и остался! Самое место ему на коленках ползать, иконы лизать… Веру поганить! Только людей обмануть просто, а вот себя – вряд ли!
Илья Федорович поднялся и пошел к машине. Нечего раскисать, тратить время на подлецов. Своих дел полно. Надо Наталью лечить – поднимать…

- Постой! – внезапно вырвалось у него: - Скажи по совести, ты специально задавил Серегу?

Ненека сгорбился, словно от внезапного удара. Постоял, и, не оборачиваясь, пошел по тротуару. Вслед за ним вприпрыжку бежала внучка. Она ничего не поняла из того о чем говорил с ее строгим дедом большой дядька. Но чувствовала, что дедушка был сильно недоволен и сердит. Только чем?
Федорович растерянно стоял посреди дорожки. Честно говоря, он не ожидал, что его вопрос попадет в точку. Ему стало неуютно и зябко. Он понял: Ненека ничего не забыл. И все помнит. А это, означает только одно…

- Эх, жизнь! – горестно вздохнул Илья Федорович: - Где, как, ломается человек? Страшно ему теперь жить. Может и вправду, через Веру с людьми помирится…. Дай ему Бог! Ненеке…

+3
22:35
80
00:00 (отредактировано)
Только не Бог ему нужен, это страх, что накажут потом, после смерти. Чтобы Бога начать понимать, надо услышать тишину и видеть с закрытыми глазами, тогда ( возможно ) щелочка и приоткроется для знания.
А рассказ мысли будит, значит хороший drink
12:19
+1
Поладить со своей совестью — невозможно… выход один — прятаться за что-то… но и тут не все просто… вывод простой: хочешь покоя в старости не паскудь… все вернется, и тогда не отобьешься… ничем…
хорошо тому, кто следил за собой и не нахватал в дороге блох… живем, вычесанные… drinkdrinkdrink
12:25
верная мысль drink
10:03
+1
«Не судите...»
12:22
+1
Люди забудут… совесть — нет! Все равно, вынесет вынесет душевную грязь на поверхность… Людей обманешь, за бога спрячешься — от себя не уйдешь однозначно…
желаю вам мира с собой и душевного равновесия… roseroseblush
12:26
+1
«кто без греха, пусть кинет камень»… а таких и нет rose
15:31
+1
Верно… только вес у этих камней — разный… иной, себя под песчинкой хоронит, а другой — булыгу отодвинет и пофигу: роса — глаза… glass
15:33
+1
к чему судить грехи чужие тут
в своих бы нам не утонуть wink
16:48
+1
выгребем…
Анастасия Шадрина