Любовники

Автор:
Ковалёв
Любовники
Аннотация:
Рассказ изначально планировался как часть более крупной повести. Но так как я в последнее время часто бросаю крупный формат на середине, решил оформить в виде относительно законченного самостоятельного произведения.
Текст:

- Лето в Галиче было уже на исходе. С севера от новых городов Гардарики и Янтарного Моря повеяло сырым и холодным. Поля ещё недавно золотившиеся пшеницей и ячменём потихоньку плешивели и лысели по мере того, как кметы и оратаи сжинали жито. Год для земли выдался добрым. Она напиталась влагой и золами, питая семя и древо своими соками. Обошли стороной рои насекомых, так как весна удалась тёплой и загодя прилетели во множестве птицы, истреблявшие гнусов и саранчу. Не случилось нашествия мышей и кролей. Не было весенних заморозков, летнего суховея, бурой гнили. Под шершавой мозолистой рукой монастырского монаха или общинного кмета поднимались всходы, и вязались плоды. А значит будет мир. И будет хлеб...

В городе скоро будет полно крестьян и монахов продающих излишки зерна и прочих яств. Купеческие и меняльные дома уже заготавливали мелкую разменную монету к осеннему торгу. На площадях перед церквями плотники разбирали старые полусгнившие и взамен сколачивали новые торговые ряды. У ворот церквей всё чаще можно было заметить группы монахов ведущие за собой подводы или нагруженный вьючный скот. Они заранее складировали в холодных кельях и казематах церквей уже готовые к торгу припасы. В отличие от общинных крестьян, не ждущих ни от кого в городе поддержки, они имели в этом неоспоримое преимущество, пользуясь покровительством святого патрона.

Градоправители белостенного Галича благоволили к священникам церквей и покровительствуемым ими монахам не из чистого благочестия и истовой веры. Священники проповедовали и обучали каждого, кто страждет, побуждая их к монашескому подвигу. И принявшие обет, уходили в пустоши в поисках посвящения, уединения и молитвы. От природы трудолюбивые, и от учения грамотные, бывшие бедняки, бродяги и крестьяне, начинали обустраивать свою жизнь. Вокруг землянок разрастались в пустошах поля. Высаживались новые культуры, изучались новые способы. Постепенно, туда в след за праведниками и старцами устремлялись другие монахи и подвижники. Обители росли. Из группы землянок-пещер на востоке от Галича вырос Пещерский монастырь. А на землях, некогда называемых Пещерской Пустынью, ныне в триполье засевают ячмень и овёс. Монахи вырастили и заботливо размножили лозу белого винограда. Впервые начали возделывать горчицу, горох и мак. Торговля вином и специями сделала Пещерский монастырь самым богатым в округе. И множество обнищавших крестьян, кому не хватило общинных земель в родных деревнях устремлялись на земли монастыря поденщиками и рядовичами - арендаторами.

И помимо Пещерского, Галич окружали многие-многие обители. И по мере того, как монастыри становились всё более крупными, богатыми, и даже суетными, жаждавшие уединения и духовного просветления подвижники, святые и юродивые вновь уходили дальше в не изведанные пустынные земли. И закладывали там новые обители. И всё повторялось вновь. И ширилась, ширилась земля града бело церковного. Все больше создавалось обителей, и все больше распахивалось земель. В богатых сытых монастырях в монахов появлялось время заняться духовными делами. И они изучали природу, одомашнивали животных и растения, писали книги, создавали произведения искусства, развивали ремёсла и покровительствовали ремесленникам. И содержали солдат...

Ведь чем богаче дом господа, тем больше желающих в него войти, не спросив разрежения, и взять что пожелается. Хоть монастыри и принимали на своих землях многочисленных крестьян, они не могли и не желали принять всех желающих. Кметы же задыхались на своих исконных общинных землях. Чем больше рождалось детей, тем меньше могла прокормить истощенная земля. И не редко оголодавшие до безумия крестьяне, вооружившись палками, дубинами, пращами и камнями сбивались в ватаги и сжигали слабо укреплённые монастыри, предавая смерти и монахов и крестьян живущих с ними. И разграбив святую обитель придавали ее огню. Но неизменно из соседнего монастыря-крепости или из самого Галича в скорости прибывал отряд воинов, и железным языком начинал проповедовать смирение. А после, воров и убийц вместе с их жёнами и детьми распинали на крестах вдоль дороги от обители к Галичу.

А потом на пепелище возникала новая обитель, а на старых крестьянских наделах вновь плодились кметы. И всё повторялось сызнова. И не было дела ни монахам, ни священникам, ни князьям до копошащихся в грязи словно свиньи, ничейных крестьян. Пока на сто пятом году от основания Галича Яшка Жижка не поднял кметов. Год тогда выдался страшный. С самой весны ни выпало ни капли дождя. И из иссушенной жарой степи пришли полчища грызунов полёвок. Они сжирали те крохи и ростки, которым удалось победить суховей. Кметы умирали целыми семьями, и некому было хоронить павших. Их просто сжигали вместе с их домами, но даже это не смогло остановить распространение болезни. Вскоре, старинные земли общинных крестьян, лежащие в поймах и по берегам рек, были объяты чумой.

Им было больше нечего терять. И они бросая дома и погибшие поля шли к воротам монастырей и стучались в них, моля о помощи, хлебе и исцелении. По началу монахи пытались помогать страждущим по мере сил, но толпа требовала больше и больше! И в конце концов, ради своей безопасности, монахам приходилось запирать ворота. И вот тогда то, крестьяне начали их выбивать таранами и жечь, наваливая рядом кучи сухого хвороста. А позже и вовсе взялись за дубины, топоры и ками. Вот тогда то и вылез из толпы Яшка Жижка. Никто не знает кем он был и откуда взялся. Но этот малый как-то сумел поднять и повести за собой огромные толпы. Толи был он святой и проповедник, то ли какой обнищавший князь или монах расстрига. Не ведает того сейчас никто. Но помнят до сих пор столетия спустя эхо той крестьянской войны. Не единожды рыцари Галича терпели позорное поражение от этой обезумевшей толпы, прежде, чем городу и церкви удалось их раздавить.

К концу войны, рыцарей и ленников осталось столь немного, да и те не желали сражаться, спасая свою жизнь. И они начали вместо себя выставлять неблагородных латников за деньги. Рыцарю проще было заплатить золотом за снаряжение троих или четверых конных латников, чем идти на самоубийственную войну самому. И находилось много желающих из городской бедноты и холопов, и даже деревенских кметов, кто соглашался за хорошую еду, оружие, доспехи, женщин и золото сражаться и умирать. В конце концов Галич сумел собрать огромную армию таких наемников и железным кулаком размазать по земле пусть и огромную, пусть организованную, но слабо обученную не дисциплинированную толпу. Яшку Жижку казнили на соборной площади Галича, перед порталом церкви Успения. За то, что он восстал против монастырей и церкви, его объявили воплощением дьявола. Его пытали несколько дней, не позволяя умереть, до тех пор, пока он не исхитрился по недосмотру палача откусить себе язык. Так крестьянский вождь умер, захлебнувшись собственной кровью.

А у Галича осталась огромная армия. Слишком большая, для того чтобы содержать ее в мирное время. И слишком опасная, чтобы ее распускать. Ведь вкусившие свободу войны и поживы солдаты, уже не желали жить прежней жизнью крестьян и подмастерий или мелких лавочников. И тогда-то хитрые монахи подумали... а почему бы им не продать излишки солдат по осени, так же как они продают хлеб, горчицу или вино?

Купеческие и меняльные дома уже заготавливали мелкую и крупную разменную монету к осеннему торгу. На площадях перед церквями плотники разбирали старые полусгнившие и взамен сколачивали новые торговые ряды. У ворот церквей всё чаще можно было заметить группы монахов ведущие за собой отряды хорошо вооруженных людей и нагруженный вьючный скот. Рыцарская тяжёлая конница в полном белом доспехе с длинными пиками, мечами — кончарами, верхом на откормленных дородных меринах и кобылах. Или же панцерников, на худощавых длинноногих лошадках с подстриженными холками. Закованные в кольчуги и бехтерцы, с чеканами и пистолями за поясом. Следом за ними в железных шапках и грубых кожаных куртках топчут мостовую пищальщики с массивными ружьями на плечах. К солдатам присматриваются капитаны и сержанты. У некоторых открыты патенты не несколько тысяч золотых червонцев, под которые они будут набирать людей. У кого-то нет патента, но есть собственное золото и серебро. Конный латник стоит сотню золотых целовальников или десяток червонцев. Панцерника можно взять за двадцать пять целовальников. Если пищальшика брать вместе с лошадью, он выйдет в цене почти как панцерник. Ну, может на пяток дешевле, в счёт кольчуги. Вот так, гонимый судьбой, я и оказался тут! - рассказчик умолк прикоснувшись губами к белой ручке трактирщицы. Но тут же за его спиной возникла бочкообразная фигура Марембы, и зазвучал его хриплый бас:

- Барышня, не слушайте этого балобола! В его байках правда кончается там, где он начинает трындеть о себе. Никто его не забирал из дома и не продавал в рабство. Этот пройдоха сам заявился к нам и слёзно-слезно молил взять с собой!

Маремба упал на колени сложив в молитвенном жесте руки, начал кривляться изображая товарища. Все вокруг загоготали словно гуси, потешаясь над выходкой товарища. И даже девушка залилась глубоким смехом, сидя на коленях у рассказчика. Сквозь душивший ее смех она произнесла:

- Он таким красивым голосом говорит, что я даже слов не разбираю. Мне лишь бы его слушать, да слушать. Этому мальчику нужно было стать певцом, а не солдатом.

- А он и был им! - поднимаясь с колен пробасил Маремба, разглаживая ладонью вислые ниже подбородка усы, - Наш Вольга к нам с хоров Печерского Собора сбежал. Как ты там Попович делал? Аллилуя! Аллилуя!

Толстяк попытался сымитировать церковное пение, вызвав новых взрыв хохота. Лишь с угловой лавки на шумную компанию косо посмотрели восемь бородатых солдат. На спинах их черных гамбезонов помимо шести золотых монет было вышито шестикрылие — знак святого серафима.

- Это ваши товарищи? - спросила трактирщица, - Чего это они такие... волками смотрят?

- Наши, наши, - ответил Вольга, - Это монахи. Видишь, у них нашит знак Галичанской веры сверху от монет. Они с нами сражаются вместе. Почему нет? Ведь порох изобрел монах из Галича. Чего бы им и не пользоваться?

- А эти монеты? - девушка ощупала спину Вольги, на которой так же в два ряда красовались нашитые шесть золотых монет, - Что они означают?

- О! - Маремба затопал ногами, - Это знатная история! Расскажи Вольга!

Парень устроил девушку по удобнее, положив ладонь на её бедро, и оглаживая девичьи ножки, пока ее муж не видит, начал бархатным голосом:

- Это случилось около сорока лет назад. В Урвие. Тогда наш отряд ещё не был Золотоспиными. Мы были просто бандой конников на дохлых деревенских клячах. И все сплошь молодые, зеленые. Ни одного ветерана. Из оружия у них то и было всего, что пара пистолетов на брата. Даже нет. По пистолету. Так что один стреляет, второй заряжает. Ни кольчуг, ни шлемов, ни даже гамбезонов. Как взяли их от мамки, так и пришли на войну, в чём были.

И вот надо же такому произойти, что нанявший их князь поскубался с самим Великим Князем Урвийским! Который князь над князьями, и даже от Галича все требует вассальной присяги. Наши святые отцы его конечно шлют темным лесом, но сказка не о том. Так вот, выступили наши бойцы, в составе войска того князька супротив лучшей орды Урвия. Со стороны врага сотни! Нет! Тысячи всадников! Кто на конях, кто на оленях! Да-да! Урвийцы скачут верхом на оленях! Экое диво! Все в сияющих бронзовых латах. На поводках, на цепях ведут бойцовских псов и дрессированных медведей. Ну и перед боем выезжают поединщики. И как только из наших рядов выехали несколько благородных урвийцев, с золочеными шлемами, и оружием, на них тут же набросились поединщики врага. И посшибали всех наших из седел. И по срывали с них золото прямо перед строем. А в довершение, схватив за волосы, отрубали побеждённым головы и бросали в наши ряды.

Тут как не струхнуть. Тут я сам. Да что я? Даже Маремба струхнул бы. Ну и наши герои естественно, при виде такого воинства готовы были праздновать труса! Только и смотри, как все побегут вперёд, так они назад.

И тогда тогдашний командир нашего сброда придумал гениальную вещь! Ему заплатили перед боем аванс. И эти деньги он разделил поровну между бойцами и... заставил их пришить монеты себе на спину! А потом построил их такой и говорит: «Сынки, вон там за опушкой толпа лесных дикарей. Они не солдаты. Они разбойники и убийцы. И как только увидят блеск монет забудут про приказы своих командиров. Они бросятся на вас! Прямо на вас! По этому, ни за что! Ни за что не показывайте им спины! Иначе верная смерть!» И что бы вы думали?

- Они стояли насмерть? - спросила восхищенная девушка.

- К сожалению, - вздохнул Вольга, - они начали пятиться задом!

Окружающие солдаты вновь разразились хохотом.

- Зато, - Вольга поднял руку прося тишины, - Зато они отступали непрерывно отстреливаясь. В тот день всё войско наших союзников обратилось в бегство. Отступали и конные галичанские стрелки. Но они отступали, пятясь задом. Медленно, и непрерывно отстреливаясь. Никто из них не показал спины. И никто из преследователей не смог наброситься на них без боя, не поймав брюхом пару свинцовых пуль. Войско бунтаршего князя практически полностью спаслось благодаря галичанам, прикрывавшим отступление, а точнее бегство. Никто из галичан действительно не показал врагу спины. И за это после битвы их щедро одарили. А мы, те кто пришёл им на смену, продолжаем с гордостью носить на спине золотые монеты, и называть себя знаменитым именем Злотоспиных! Ну и конечно, при каждом удобном случае, везде рассказываем эту историю!

- Ох! - вставая с колен парня, пухлощёкая трактирщица игриво покачивала перед его лицом бедрами, - Я так давно не слушала хороших историй в этой глуши, что готова бесплатно угостить вас пивом!

- А нас! - солдаты во главе с Марембой гаркнули стройным хором. Ошарашенная трактирщица даже подалась назад, но, тут же вернув самообладание, гаркнула в ответ:

- А от вас я кроме похабщины ничего не услышала! - и свернув кукиш, под улюлюканье стрелков, со смехом скрылась на кухне.

Маремба плюхнулся на скамейку рядом с Вольгой. Под его весом даже дубовый брус изогнулся.

- Как тебя лошадь, такого свина, только держит? - усмехнувшись спросил Вольга.

- Пришлось у латника першерона выменять на зуботычину, - Маремба засмеялся собственной шутке и приложился к жбану с квасом. В отличие от солдат, не смотря на показные шутки и смех, он не выпивал. Это был мужчина средних лет, с лысеющей головой. Длинные усы его падали ниже подбородка. Подобно большинству присутствующих, он был одет в стеганый на пеньке акетон из чёрного сукна, к спине которого были пришиты золотые монеты. Толстяк был перепоясан грязным красным кушаком с поблекшей золотой бахромой, а длинный рейтарский меч с витым эфесом носил на перевязи через плечо. Он предводительствовал первой полусотней златоспиных, и наблюдал за весельем своих подопечных, не позволяя себе выпить чего-то крепче кваса с пивом. Иногда переглядывался с высоким худощавым бородачом, сидящим за столиком монахов-солдат. То был Дьякон, сотник второй полусотни сплошь состоявшей из монахов. Черные братья в большинстве своем возложили на себя обеты и разговлялись квасом и кислым молоком, обильно заедая выпитое печёными в горшке с песком яйцами и пирогом с луком и капустой. Они, как и Маремба, присутствовали здесь для приглядки за не в меру подпившими однополчанами.

Третий месяц их патента был на исходе. Еще пара дней, и три сотни молодцов с тридцатью тремя офицерами не считая конюхов, ковалей и обозных будут свободны. Князь Иеремия Козельский не выказал никакого желания продлевать патент. За три месяца конные стрелки сильно поднадоели благородному князю. Особенно его раздражали многочисленные челобитные и жалобы от своих холопов на галичан. Взаимные обиды множились. Меж тем, старший брат князя Ярополк отправился на другой берег, подавившись во время обеда перепелиной косточкой. Теперь Иеремия мог не беспокоиться, что кто-то вдруг заявится с вооружёнными людьми отбирать его поместье. И триста девяносто золотых целовальников в месяц показались ему чрезмерно не обоснованной тратой.

Ротмистр с хорунжим и старшиной загодя верхами отправились в Галич к осенней ярмарке, в надежде раздобыть новый патент или выбить от монастыря какую нибудь пенсию, пока не подвернётся работа. С ними отправились несколько стариков, и один увечный, чтобы принять постриг в монастыре и отойти от ратных дел. До их возвращения главенство в отряде перешло к троим прапорщикам, или как их чаще называли сотникам: Марембе, Дьякону и Полтуну.

Стоило старшим командирам отбыть, как солдаты не сговариваясь наводнили все шинки и трактиры вокруг Казельска. Они нещадно разбазаривали деньги, изничтожая вино, водку и снедь. Благо личных денег было припасено вдоволь, не смотря на то, что большая часть ежемесячного жалования хранилась у старшины в общаке.

Сидящий подле Марембы Вольга, супротив своего командира был строен и красив лицом. Он не носил бороды, коротко стриг русые волосы, и залихватски подкручивал усы, наматывая их на горячую кочергу. И как будто бывшему певчему было мало сладкого голоса и смазливой внешности. В то время, как большая часть солдат тратила свои деньги на оружие, выпивку, лошадей и собак, Вольга не скупился на сукно и украшения. Его гамбезон был покрыт черной замшей, а в местах, где многослойная одёжка была простёгана насквозь, были пришиты речные жемчужины или серебряные бусинки, там где не хватило жемчуга. Из под обшлагов и ворота гамбезона были видны белые волынские кружева его рубахи. Мало какая девка перед таким устоит, и девки же были слабостью Вольги.

Стоило трактирщице скрыться на кухне, как Вольга тут же метнул взгляд на трактирщика. Тот возился с солдатами у дальней стены. Среди тех солдат находился и Мичич, товарищ из полусотни Вольги. Давеча, Вольга отсчитал Мичичу горсть серебра, и теперь, верный уговору, солдат не отпускал трактирщика. Требуя чтобы тот пил за столом вместе с солдатами. За счёт стрелков, конечно. Трактирщик особо не протестовал. Убедившись, что хозяин увяз в болоте надежно, Вольга тихо встал и незаметно скользнул на кухню в след за хозяйкой. Маремба все видел, но не стал мешать солдату. Лишь беспокойно оглянулся на трактирщика. Если будет ссора, ее можно будет замять деньгами, из жалования Вольги. Как подумал сотник. Все таки дурное дело мешать товарищу в любовном деле.

Меж тем, Вольга проскользнул на кухню, мимо связок лука и чеснока и веников укропа свисавших со стен и растянутых под потолком верёвок. Тут стояла огромная печь от которой топилась вся изба, и подле нее орудовала прихватом молодка. Оттопырив сочный зад, она нагнулась над устьем печи, вынимая из её утробы горшочки с готовой снедью, и закладывая новые. Вольга подкрался сзади положил ладони поверх белой юбки. Девушка резко выпрямилась от испуга, и хотела было закричать, но ладонь солдата плотно зажала ей рот.

- Тише, голубка! - прошептал ей на ухо Вольга, - Всех пташек распугаешь. Я же не убивать тебя пришел.

Его рука отнялась от алых губ и легла на талию девушки. Она уже не пыталась кричать и лишь усмехнувшись скривила губы.

- А чего же пришел словно вор? Хорошее дело так не зачинают, - произнесла она грозно и слегка холодно, вот только руки Вольги со своей талии не убрала. И солдат продолжил оглаживать и мять ее тело. Толи от жара печи, толи от солдатских ласк, лицо трактирщицы раскраснелось, на лбу появилась испарина. Вольга защебетал ей на ухо пошлый комплимент, и молодка тихо засмеялась. Метнув быстрый взгляд на прикрытую дверь, она приподняла подбородок и приоткрыла губы. Вольга тут же впился в них поцелуем, а его руки спешно подтягивали подол длинных сарафана и рубахи, оголяя белые ноги девушки.

Меж тем, трактирщик знатно захмелел. Он было порывался встать и идти на кухню, но Мичич честно отрабатывая свои деньги всячески ему препятствовал, требуя ещё вина. Трактирщик уступил и полез в погреб. Нашаривая нужную бочку, при свете просачивавшемся сквозь щели в полу, он вдруг услышал странный звук. Он отличался от обычных привычных звуков пьяной толпы. Взятый любопытством, он стал искать источник звука, барахтаясь в темноте, пока не оказался у каменного фундамента печи. И тут сквозь щели в полу до него сверху донеслись отчетливые постанывания и ритмичные хлопки.

Встав на одну из бочек, хозяин приподнялся к самому потолку и заглянул краем глаза в самую широкую из щелей между досок. Она была почти не заметна с верху, но из погреба хорошо видна благодаря просачивающемуся сквозь него свету.

Из погреба он вышел с двумя полными кувшинами вина, но мрачный и бледный. Солдаты удивились его виду, и предложили единственное известное им лекарство: выпить ещё больше. Трактирщик выпил. Потом он заметил пистолетную рукоять у одного из уже заснувших за столом вояк. Трактирщик не раз воровал кошельки у заснувших посетителей. И сейчас точно также аккуратно прикрывшись рушником, он неловко встал, как бы споткнувшись о спящего, и спешно извинившись опять убежал в погреб. Не теряя ни секунды, он извлёк из под рушника пистолет и зарядный подсумок. Несколько раз он видел, как заряжается пистолет. Неумелыми руками он развернул патрон и засыпал порох в ствол, обертку затолкал следом в качестве пыжа и сплюнул сверху пулю. У него не было пороховницы, и чтобы насыпать порох на полку он разорвал другой патрон. Наконец взведя курок, он подошёл снова к тому месту откуда раздавался сладострастный шум, приставил ствол к самой большой щели, направив его на любовников и выстрелил.

Не сразу Маремба понял что это был за грохот. Но инстинктивно он рванулся к тому месту откуда он прозвучал. На кухню. Ногой распахнув дверь он увидел бледного Вольгу в похабной позе с трактирщицей, раздвинувшей ноги, сидящей на его коленях. По ее белому испачканному золой и жиром переднику растекалось тёмно-красное пятно. Глаза закатились и уже начали стеклянеть. Вольга пытался выйти из нее, но спазмы мышц девушки не отпускали его. Лишь когда она окончательно умерла, мышцы ее расслабились, и Вольга смог выйти.

Маремба быстро посмотрел на рану, и поняв откуда стреляли опустил глаза к полу, где среди досок зияла развороченная пулей дыра. Он тут же развернулся и не смотря на свою тучность бегом бросился к люку в погреб на ходу вынимая меч.

- Дьяк, за мной! - рявкнул он на ходу и несколько монахов во главе с Дьяконом ринулись по его следам. Они один за другим прыгали в погреб. В темноте их глаза ничего не могли разобрать. Внезапно вспыхнул яркий всполох и раздался новый выстрел. За долю секунды, на которую пламя пистолетного выстрела осветило погреб, Маремба увидел трактирщика и бросился на него, придвив к земле своей непомерной тушей. Через несколько минут, монахи скрутив рогоносца выволокли его на верх. Большая часть солдат в трактире к этому времени успела протрезветь. Вольга успел одеться и вытащил в зал мертвую девушку. Он положил ее тело на пустой стол и склонился над ней. Монахи выволокли трактирщика и связали его руки его собственным ремнём и бросили на пол посреди шинка.

- Я убью вас! - кричал хозяин, - Всех убью! Всем вам мышьяка в водку намешаю! Вы сдохните! Сдохните все сволочи! Сдохните!

Маремба ударил его сапогом в лицо, и тот, прикусив язык, на время замолчал, но продолжал реветь и мычать, как животное. Обведя тяжелым взглядом солдат, Маремба спросил:

- Ну что делать теперь будем, хлопцы?

Стрелки молчали. Вольга с поникшей головой продолжал стоять над телом трактирщицы.

- Это всё через тебя вина! - ткнул в него толстым пальцем Маремба, - Слишком я тебе доверял! Много с рук спускал, да глаза закрывал. Что теперь будет? Что станется с нами, если местные про это дело прознают? Князь не вступится. Ему зачем? Возьмут они топоры и колья и перебьют наших во сне! Давно местные мечтают это сделать. Ты им только повод дай! А соколик? Сдюжишь супротив толпы взбешённой?

Внезапно в разговор вмешался Дьякон выкрикнув:

- То кара господа за блуд! Поддавшийся дьяволу навлекает проклятье на себя и на нас. Держите его братья!

Тут де двое вооружённых монахов схватили Вольгу и прижали его грудью к столу. Диакон взял из очага нагретую до красна кочергу и обратившись к солдатам спросил:

- Все согласны с тем, что нужно изгнать? Закрыть путь через что дьявол в наш мир приходит? Через что весь грех и блуд совершается?

Солдаты мрачно молчали и кивали головой. Диакон посмотрел на Марембу, ведь Вольга был из его полусотни. Маремба кивнул и мазнул рукой. Тогда Диакон с кочергой подошел к Вольге, удерживаемому монахами, и схватив его за волосы ткнул раскалённой кочергой в лицо.

- Все через него. Все через красоту, что от дьявола во грех вводит! Не будет тебе больше такого соблазна! Не будет власти над женами!

Кожа на лбу и щека Вольги почернела и вздулась пузырями. Он кричал неистово, вырываясь изо всех сил. Наконец кочергу убрали и заклеймённого отшвырнули прочь.

- Кричите «Пожар!» - скомандовал Маремба, но солдаты лишь недоуменно переглянулись между собой. Тогда он схватил со стола жировую лампу и разбил её об дощатый пол. Разлившийся жир сразу вспыхнул.

- Пожар! - крикнул Маремба, - Пожар!

Солдаты подхватили его крик, и поджигая все что могли они выбегали их трактира крича:

- Пожар! Пожар!

Крики умирающего в огне трактирщика заглушал рёв пламени и возгласы солдат:

- Пожар! Пожар!

Через несколько секунд трактир жарко вспыхнул. Он горел словно большая вязанка хвороста. На пламя и крики стали прибегать жители соседних хуторов. Они вместе с солдатами начали носить из колодца воду, чтобы не дать огню распространиться и перекинуться на лес.

- А что с трактирщиком и женой? - спрашивали селяне. Солдаты лишь пожимали плечами. К утру от шинка осталось лишь пепелище и обгоревшая печь. Хоть пожар дело такое... всяк бывает кто свечку уронит, или печь не закроет, да уголь с золой просыплется... да только все одно. Косо сельчане на солдат смотрели. Опасаясь ночевать в деревне, златоспиные вышли в лес и посреди поляны разбили гуляй город. Маремба даже выставил два десятка ночных часовых, как в военное время, на случай если местные попытаются напасть. Но ночь прошла тихо.

А на следующее утро явилось спасение. Из Галича вернулись Ротмистр с хорунжим им старшиной. Они не сразу нашли новое место лагеря. И не мало удивились от местных, узнав, что отряд снялся с места загодя. Прибыв в лагерь, ротмистр не слезая с коня объявил:

- Златоспиные! Давеча князь Уголя, что в южном Урвии выписал патент на три тысячи золотых ганзейских корабельников! Это почти равно полутора тысячам Галичанских золотых целовальников! Под этот патент в Урвий отправятся отряд Серебряной Тысячи из восьмисот панцирных товарищей, отряд Тернового Венца из пятиста конных латников... И... Отряд Златоспиных, из трехсот конных стрельцов! Мы отправляемся в Урвий! Немедленно!

Воины разразились радостными криками. Наконец можно убраться из этого опостылевшего места. И самое главное, у них для этого теперь было достаточно денег. Угрюмым ходил лишь Вольга, пряча изуродованное ожогом лицо под повязкой из пропитанного бальзамом сукна. 

+1
60
16:02
Здравствуйте, прошу прощения за прописи ниже, но если мне что-то нравится — не могу просто так оставить)))
«Под шершавой мозолистой рукой..» — по-моему «шершавой» лишнее.
"… уходили в пустоши в поисках посвящения.." — «посвящения» не лучше ли заменить на «откровения»
«В богатых сытых монастырях в монахов появлялось..» — наверное У.
"… вместе с их жёнами и детьми распинали на крестах" — чрезмерно жестокий мир…
«бывшие бедняки, бродяги и крестьяне» — а что крестьяне = бродягам? Я почему-то считал по другому.
"… осталось столь немного, да и те не желали.." — после «столь» предполагается «что».
"… патенты не несколько тысяч.." — очепятка, да? )))
«Вот так, гонимый судьбой, я и оказался тут!» — необходимо оформить, как прямую речь, что бы отделить от авторского повествования.
«И как только из наших рядов выехали несколько благородных урвийцев» — это, что те же с кем они воевали?
«не смотря» — кажется «не» вместе.
16:03
Да. опечаток многовато… Мир не чрезмерно жестокий, а в обычных пределах высокого средневековья. См. похождения Тюдоров и Ивана Васильевича. По поводу урвийцев. Там одни урвийцы воевали с другими урвийцами. Наши герои примазались к одной из сторон.
Загрузка...