Рыжий (история одиночки)

Автор:
oleg17
Рыжий (история одиночки)
Аннотация:
Жил был кот... Рыжий, маленький. Добрый. И не совсем обычный.
Текст:

                                                        Р Ы Ж И Й

(история одиночки)

1.ХОЗЯИН

… Он втиснулся всем тельцем в просвет между полом и батареей, и всё одно дрожал – откуда-то сквозило прямо сквозь него. Сверху доносился гул обладателей голосов - людей. Они тоже жались к батарее, чем-то булькали, крякали и гудели, гудели, непонятно для чего и зачем… Иногда в него летели какие-то едко пахнущие предметы, и тогда он силился ещё сильнее прикрыть свой сухой нос рыжей в деликатных разводах полутонов лапкой, зажмуривал глаза и остро ощущал свою неприкаянность. Порой кто-то дёргал его за хвост, заставляя всем своим тщедушным тельцем ощущать грубое прикосновение чужеродности. Попросту говоря, над ним куражились подвыпившие ханыги: так, без злобы - зажигалку к усам никто не подносил. А если вас случайно интересует эта тема, так сходите-ка лучше в соседний подъезд и спросите у Черныша - какого это… Закуски у ханыг никакой не было, а то, глядишь, и подкинули бы котёнку кусок другой - хоть шкурки от колбасы, хоть сырка крошку. Да кто их знает? Может, и подкинули бы… Не зря же они, наверное, людьми родились.

… Степаныч сурово поднимался по лестнице – лифт он, по причине накопленных запасов в районе живота, с некоторых пор стал презирать, а заниматься глупостями вроде диет и утренних пробежек у него не было ни склонности, ни времени, ни заточенной под это силы воли. На работе суетился он мало (как и положено мастеру газового хозяйства), рот открывал только в силу необходимости, справедливо полагая, что люди и так слишком много трындят, и боролся с лишними калориями исключительно возвращаясь с работы домой пешком и поднимаясь ножками, ножками, хотя и держась за перила, на свой родной седьмой этаж. На этот раз в районе четвёртого вышла заминка, чему он даже по-детски обрадовался, тут же вытащив из дырявого кармана пуховика несвежий платок и обмакнув его в красное лицо.

-Фу-у-ф… - выдохнул он и вступил в диалог с отдыхающими товарищами, естественно, хорошо ему знакомыми: выручали друг друга не раз, и даже не десять. Правда, в последнее время былую компанию Степаныч особо не жаловал.

-Что, черти, опять загуляли? – задал он нелицеприятный вопрос, вполне имея на это право, как человек, честно отработавший положенные ему часы, хотя и пропустивший в процессе осточертевшей монотонности дня стаканчик-другой крепкой жидкости. Пил он с некоторых пор исключительно самогонку, которую сам же умеючи и гнал.

Ответом ему было неопределённое мычание, не лишённое, впрочем, неких признаков совестливости, вылившейся в робкое предложение со стороны Бегунка, самого молодого из кампании:

- Да вот, погреться решили… Примешь с нами, Степаныч?

Тот только хмыкнул:

-Эх, босота ты, босота… Знаешь ведь, что я ваше пойло не употребляю.

-Ну, тебе виднее…

Бегунок опрокинул в себя дозу из пластмассовой посуды, вдруг поперхнулся, закашлялся, засучил ногами и задел-таки, полоротый, рыжего котёнка, уже было прикорнувшего под батареей. Тот обиженно взвизгнул, виновато высунул мордочку наружу и тут же задрожал.

-Эт-то ещё что за чудо? – медленно процедил Степаныч, разглядывая неприкаянного зверька.

-А это, блин, Рыжик, - охотно пояснил Трёхпалый, по глупости потерявший в своё время полезные органы, когда работал на лесопилке в армии. – Недели две уже тут отирается… Поди, подохнет скоро. Мне как-то пофигу, но… Забрал бы ты его к себе, что ли.

-Это ещё с какого рожна? – нахмурился мастер. – Я тебе Мазай, что ли?

-Бирюк ты, а не Мазай, - вступил в разговор Серёга-десантник, контуженный в Чечне и как раз сегодня пропивавший грошовую пенсию за то, что однажды оказался не в том месте в ненужное время. – Как жена умерла, совсем ты одичал. Пьёшь в одиночку, ходишь в рванье… Возьми. Глядишь, и на душе меньше саднить станет.

Разговоров о жене Степаныч не переносил категорически, и уже собрался было рассердиться, но тут котёнок разинул рот и жалобно, безнадёжно пискнул.

И сдвинулся тут в заскорузлой душе Степаныча какой-то наглухо, казалось бы, запаянный пласт, и движение это нашло своё отражение в бессознательно слетевших с языка словах :

- Ах ты, маленький… Тебе бы ещё титьку сосать.

Слова эти, конечно, были глупые и ненужные, но, как бы то ни было, они невольно устанавливали некую связь между месячным котёнком, непонятно как сумевшего перешагнуть из января в февраль, и сорокапятилетним здоровенным мужиком, непонятно куда и зачем шагающим из года в год.

Однако он сдался не сразу. Добрёл наконец до квартиры, долго искал ключи в дырявом кармане, не раздеваясь, прошёл на кухню, когда-то добротно и по уму сделанную для любимой стряпухи, а теперь грязную и распавшуюся на несколько бестолковых фрагментов: одинокий стол, сердито дребезжащий пустой холодильник, осиротевшая плита – глаза бы не видели этой устоявшейся разобщённости…

Он достал бутылку, замахнул сразу стакан первача, закурил, подумал… И вышел обратно в подъезд.

Вернулся он уже с рыжим маленьким зверьком, пугливо смотревшим с его рук на новый открывшийся ему за дверью мир огромными зелёными марсианскими глазами.

Степаныч опустил его на коврик в прихожей.

- Давай, принюхивайся, - напутствовал он котёнка, а сам наконец-то скинул пуховик, сдёрнул с ног ботинки и привычно завернул на кухню.

Он уже и забыл о новом жильце, когда тот, не переставая дрожать (хотя в квартире было тепло), просунул своё худющее тельце на кухню и стал осторожно тыкаться мордочкой сначала в плинтус, а потом и в ножку стола.

- А… Жрать, наверное, хочешь. – Степаныч осоловело зевнул. – Тогда жри суп.

Он подошёл к плите, на которой третий уже день стояла никак не желающая оказаться внутри угрюмого холодильника кастрюля с чем-то жидким, и плеснул в первую попавшуюся под руку плошку порцию размером с половник. Котёнок подошёл и понюхал. Пахло кислым. Он зажмурил глаза и принялся не очень ловко лакать розовым язычком то, что ему было предложено, пока в животе немного не потеплело. Тогда он отпрянул от плошки, виновато глянул по сторонам, содрогнулся от содеянного и тут же стал умывать лапкой мордочку.

- А… Брезгуешь, скотина, - прохрипел окончательно захмелевший к тому времени хозяин, и его свободный от цепей повседневности мозг тут же задумал план мести. Рыжик был заграбастан рукой-лопатой и перемещён в ванную, где и был сначала ошпарен душевой струёй, а затем обсыпан порошком и для контраста облит уже холодной водой. Делал всё это Степаныч, конечно же, не нарочно - так уж вышло, что руки ну никак не могли совладать с резьбой на краниках. «Всё, теперь мне точно хана… - отчётливо пронеслось вдруг в сознании котёнка то ли на языке его мучителя, то ли на каком-то собственном, открывшемся в роковые для него минуты. «Гады они все, гады…»

Через минуту, мокрый и дрожащий, он сидел рядом с батареей в комнате и отчаянно пытался слизать языком едкую дрянь, мёртво вцепившуюся в его свалявшуюся шкурлу. «Это всё потому, что я рыжий», - продолжал звучать голос в голове, пока горло душили спазмы слёз. «Рыжие все невезучие…» Однако, тут он был не прав. Из всего окота – а было их шесть: два сереньких, чёрненький, две кошечки трёхцветки, и он один, рыжий, - выжил только он. Не было уже и мамы-рыжухи, шуганной собакой под колёса машины. Ну, а про папашу и говорить нечего – след кошачьей родословной тут как раз и терялся вместе с нарисовавшимся и вмиг исчезнувшим родителем.

Долго ещё вылизывал себя круглый сирота (не принимать же в расчёт, в самом деле, наглого залётного кошака), пока окончательно не выбился из сил. Тогда он побрёл прочь от опостылевшей батареи, мимо дивана с храпящей на нём сволочью, и доковылял наконец до коридора, где на полу валялся пуховик. В его-то грязный рукав, превозмогая приступы тошноты от съеденного и вылитого на него (гордость, гордость обитала в этом щупленьком тельце) и забрался бедолага, наконец-то согрелся и уснул.

… С утра была суббота. Степаныч прекратил храпеть, перевернулся с боку на бок, ловко сбалансировал на краю дивана и проснулся. Поднявшись и удостоверившись, что бежать никуда не надо, он с хмурым видом, в синих до колен солдатских трусах и линялой майке, сунул ноги в тапки и зашагал в санузел. В прихожей он узрел валяющийся на полу пуховик, скривился, как от зубной боли, поднял его и сильно встряхнул – право, не понятно зачем. Из рукава тут же вывалился рыжий комочек, ударился об пол, корявенько уселся на задние лапки и потешно замотал головой. Потом одновременно открыл глаза и рот и пискнул. И сразу же задрожал.

-Так…. – выдавил из себя Степаныч. – Не приснился всё-таки.

Некоторое время он стоял и смотрел на котёнка, потом покачал головой:

- И в чём душа держится… Рыжик ты Рыжик.

И пошёл бриться.

… Через пол-часа Рыжик бойко лакал молоко с накрошенным в него батоном, жмуря глазки от удовольствия, а Степаныч по старой привычке курил в форточку и наблюдал за ним, хмуря брови.

- Вот так… И хрен ты когда от меня кошачьей тушёнки получишь, понял-нет? Ну хватит, хватит, а то загадишь мне тут всё.

Он убрал плошку из-под самого носа котёнка, от чего тот недоумённо стал крутить головой, сигнализируя ушами о своём разочаровании, сграбастал его в ладонь и поднёс к унитазу.

- Был у меня у приятеля кот, так тот прямо вот на край сюда запрыгивал, ну и делал все свои дела… А ты чем хуже, спрашивается? Вот сюда, понял? Ни рядом, ни под ванную – а сюда вот, и сколько хочешь потом хвост свой задирай… Понял, усатый? Смотри – повторять не буду.

Котёнок сидел на краю унитаза и непонимающе моргал. Потом спрыгнул вниз и тут же напрудил лужицу на кафеле. Степаныч крякнул:

-Игнорируем, значит, руководящую роль партии… Ладно.

Он схватил Рыжика за загривок, ткнул мордой в лужицу, потряс, опять ткнул… Котёнок отчаянно извивался и пищал, пока наконец опять не был усажен на край унитаза.

- Дошло, нет? А если ты, падла маленькая, в отместку мне в тапки нассышь – сразу с балкона, усёк?

В унитазе журчала вода. Рыжик изогнул шею, посмотрел туда. Мыслей не было. Потом соскочил вниз и побрёл к батарее умываться.

…Вечером он лежал на старом свитере у батареи в комнате, сонно щурил глаза и нет-нет да и поглядывал на хозяина. Степаныч сегодня не пил – не хотелось что-то… Хотелось грустить и ощущать эту грусть неразмытой. Гудел телевизор, а он, сгорбившись, сидел на диване, ерошил волосы и думал о сыне, с которым вот уж год как насмерть рассорился… «Один ведь я, совсем один», - печалился он, отчаянно моргая глазами. «И никакой он ни гад…» - пронеслось вдруг в голове у котёнка. Он поднялся со своего места, подошёл к дивану, в два приёма, помогая себе когтями, залез на него, потом на колени к Степанычу и уткнулся мордочкой ему в живот. Некоторое время ничего не происходило, а потом тяжёлая ладонь осторожно прошлась по спине котёнка.

- Что, малявка, хочешь примирить меня с этой сволочной жизнью? – устало произнёс Степаныч. Рыжик только сильнее прижался к нему и запустил свой моторчик.

2.БРАТСТВО КОТОВ

…Прошло два месяца. Рыжик окреп, успокоился, и стала видна его порода. От мамы-рыжухи ему, очевидно, достались огромные зелёные глаза, изящная головка с внимательными ушами и пушистый в колечках хвост. Белая манишка обрамляла грудь. От неизвестного же родителя ему перепали мощные грудь и лапы, а также поджарое львиное тело. Он был красивым котёнком, и обещал со временем превратиться в кота с классическими пропорциями.

У него появилась своя коробка со старым свитером внутри, в которой он прятался, когда Степаныч брался учить его жизни. Тогда он высовывал оттуда свою головку и поднимал вверх лапку, как бы призывая хозяина воздержаться от бесчинства. Степаныч грозил ему пальцем, бормотал: «Ишь ты, умник», - но котёнка оставлял в покое. Спал Рыжик обычно на диване в ногах у хозяина, а когда тот с перепоя начинал во сне воевать с чертями и вовсю педалировать своими конечностями, смывался в коробку.

Вообще жилось ему неплохо, и мысли, иногда отчётливо проносившиеся у него в сознании, носили позитивный характер, например: «Не жмись, дай добавки» или «Почесал бы ты, братец, мне за ушком». Пользоваться писсуаром он тоже научился на удивление быстро, и, шаркая затем усердно лапкой по кафелю, чувствовал себя вполне сносно. В подъезд или куда подальше его не тянуло – стресс ещё давал о себе знать. Единственное, к чему он всё никак не мог привыкнуть, так это к запаху сивухи, сочившемуся изо всех углов квартиры и особенно от хозяина.

Но вот в конце апреля расцвела синевой весна, и Рыжик стал всё больше времени проводить на подоконниках и на балконе, вглядываясь сквозь остекление на яркий, будоражащий кровь мир. Мир скрывал в себе множество загадок, и он, будучи не совсем обычным котёнком, знал это и готов был устремиться навстречу неведомому, хотя и немного боялся.

Первая вылазка из квартиры удалась, конечно же, совершенно случайно. Пришедший не в настроении с работы Степаныч так хлопнул дверью, что она разлучилась с косяком и обиженно, скрипя петлями, подалась назад. И пока бурчащий мастер раскидывал свои вещи по прихожей, Рыжик рванул через порог и оказался на лестничной площадке. Волнение охватило его от кончиков ушей до последнего белого колечка на хвосте, но страха не было. Дверь за ним захлопнулась, но он почти не обратил на это внимания. Прядя ушами, Рыжик внимательно огляделся своими подаренными природой изумрудами. Тихо… Ага, внизу что-то загудело, потом щёлкнуло, лязгнуло и снова загудело – выше, выше… Когда-то он это уже слышал, и прежнее беспокойство вернулось к нему. Доверяясь только инстинктам, котёнок начал осторожное движение вниз – возможно, за ним с лёгкой руки хозяина уже началась охота, причём тому даже и из квартиры самому не надо было выходить (он хорошо запомнил, как Степаныч частенько разговаривал с кем-то при помощи чёрной, светящейся коробочки, исторгающей из себя металлические звуки. Люди вообще были горазды на всякие фокусы, причём большинство из них причиняли вред им самим же. Откуда об этом мог знать котёнок? Оттуда. Не стоит недооценивать живность, путающуюся у нас под ногами). Спускаться по ступенькам было не сложно - лапы уже успели вырасти. Так, никого не встретив, зато впитав в свой любознательный нос с десяток новых запахов, несколько на редкость неприятных, он добрался до четвёртого этажа и замер, уставившись на батарею, самую тёплую в подъезде, вновь ощутив себя очень маленьким, вечно голодным и неприкаянным существом. Потом он встряхнул головой и решительно стал спускаться дальше, пока не упёрся в железную дверь. Тут он сел и стал ждать, точно зная, что рано или поздно дверь откроется. Вновь раздался гул – на этот раз вниз, вниз… Лязгнуло совсем рядом. Рыжик забился в угол и прижал уши к голове: сейчас поймают и начнут воспитывать - скорее всего, морду обо что-нибудь оботрут. Совсем рядом раздались шаги, дверь открылась, и тут же он услышал зловещее: «Кис-кыс-кыс…». Он поднял глаза. Дородная женщина смотрела на него и улыбалась, только улыбалась. Поняв, что никакие недоразумения ему не угрожают, Рыжик быстро прошмыгнул в открытую дверь, лихо скатился по ступенькам подъезда, нырнул под ближайшую скамейку и огляделся, а заодно и принюхался. Земля была тёплая, в зелёных пластырях молодой травы, ветерок приятно холодил шкуру, солнце уверенно пробивалось сквозь размытую тучу. «Как же здесь хорошо…» - подумалось Рыжику, и почти одновременно где-то рядом раздался собачий лай. Враг был близко. Он сразу напрягся, начал готовиться к худшему, закрутил головой, выискивая возможные пути бегства (в голове тут же услужливо нарисовалось дерево), однако всё обошлось. До невозможности грязная болонка, визгливо бранясь с миром, пронеслась мимо (бросили, бросили собачку… а может, сама удрала? забрела, ошалев от восторга, в незнакомые места, да там и осталась, сменив эстетику домашней жизни на немногие истинно собачьи ценности). Котёнок перевёл дух. Напротив молодая пара дружно покачивала коляску с кем-то пищащим внутри. Рыжик сидел, прижавшись к ножке скамейки, и предпринимать ничего не собирался – он просто знакомился с этим волнующим миром. Вдруг непонятно откуда рядом с ним возник чёрный худющий кот с насупленной мордой и очень выразительной лоснящейся спиной, постоянно находящейся в движении от тонкого взаимодействия множества мышц. Одного уха у него не было - так, какие-то высохшие клочки былой плоти на макушке. « Ого!» - с уважением подумал Рыжик. – «Настоящий уличный боец. StreetFighter» (Что за чёрт? Откуда у него в мозгу взялись иноземные слова? Спокойно, спокойно… Видимо оттуда же, откуда и все остальные – ниоткуда).

Чёрный кот вздрогнул и уставился на рыжего сосунка перед собой.

«Ты… ты из наших что ли будешь, а, малявка?»

Настала очередь Рыжика вздрогнуть.

«А я вас слышу…»

«Так же, как и я тебя. Ты откуда такой взялся?»

«Да вон, из подъезда»

«Хозяина нашёл?»

Рыжик неуверенно кивнул, ожидая ответного презрения со стороны вольного кота, но тот лишь кивнул ему в ответ.

«Натерпелся, значит…»

Общались они, естественно, не открывая ртов, при этом ещё и обнюхивая друг друга – один делал это нагловато-уверенно, второй – застенчиво и робко.

«Теперь подытожим», - раздался в голове Рыжика Одноухий (как потом Рыжик отличал его голос от других голосов в бедной своей голове? Не знаю. И отстаньте от меня). – «У тебя есть дар. Стало быть, ты наш. Стало быть, тебя нужно подготовить к священной войне с крысами».

«А кто это?»

«Крысы-то?»

И хотя это было в принципе невозможно, Рыжику показалось, как собеседник (или сомысленник – как вам больше нравится) скрипнул зубами.

«Эх, святая простота… А когда-то ведь и я был таким. Золотые мои денёчки – где же вы теперь?» - нараспев вдруг запечалился Одноухий, но быстро взял себя в руки.

«Завтра будет собрание», - уже деловито передал он Рыжику. – «Во-о-н тот лаз в подвал видишь… да не туда зыркаешь, на соседний дом гляди, лапоть!... да, теперь правильно. Чтоб завтра был там, как только фонари зажгутся. Сам туда не лезь, жди меня. Явка обязательна. С хозяином решай сам. По-хорошему, надо бы тебя сейчас забрать к нашим, но… Разобраться надо. Считай, что это проверка - только без обид, понял? А сейчас дуй домой, один на улице пропадёшь, это тебе не квартира».

Одноухий исчез. Рыжик остался там, где был, вздохнул и почесал лапкой за ухом. «Дела…»

Тут холодным сиянием очнулись от спячки уличные фонари, и котёнок сразу же замёрз. Заприметив у дверей подъезда дородную тётку с пакетами, он быстро рванул по ступеням и элегантно проскочил между уверенно попирающими землю ногами, сорвав у их обладательницы невнятное восклицание сентиментального характера. Теперь вверх, вверх – летящим кошачьим аллюром… За спиной ухнуло, загудело и нечто устремилось вслед за ним. Он отчаянно уходил от погони, отталкиваясь в спешке уже обеими задними лапами и пластаясь в пространство передними, и уже достиг было знакомой двери, когда позади лязгнуло, и он понял, что уйти всё-таки не удалось. Оборачиваться не было смысла, и он не стал этого делать – зачем? – чужеродность уже обхитрила его и собиралась забрать с собой. А потом он услышал низкий женский голос: «Так ты у Семёныча теперь обитаешь, пушистик», - почувствовал бесцеремонное прикосновение чужой плоти к своей, сжался - не от страха нет, а от грядущей неизбежности, и… «Какой хорошенький-то, а… Забрать тебя, что ли у него?» Раздался звонок в дверь, и на притихшего у порога Рыжика полились голоса – угрюмый хозяйский и деловитый женский, переросшие вскорости в нешуточную перепалку. «Бирюк непроспавшийся, угробишь ведь животину!» - недуром прорвало наконец женщину, на что ей тут же было прямо указано убираться куда подальше и там кудахтать. Женщина в сердцах плюнула и развернулась восвояси, воинственно потрясая пакетами и едва не зацепив ими при этом котёнка. Тот сидел, плотно прижав к себе окольцованный хвост (чтобы кошек им потом с ума сводить, что ли?) и боялся поднять глаза. «Ну, чего притих, а?» - прогудел над ним Степаныч. – «Заходи, коли нагулялся»

На кухне Рыжика ждали подкисшее молоко и что-то сомнительно-гороховое – Степаныч печалился и мало обращал внимание на качество пищи. Котёнок для вида сунул нос в обе плошки, немедленно умылся и отправился почивать к себе в коробку. И очень быстро уснул, зная, что это лучший способ от всех переживаний и грядущих туманных надежд.

…День он провёл, сидя на подоконнике, боясь, что Степаныч может задержаться и явиться уже после того, как зажгутся фонари. Однако, опасения Рыжика были напрасными. Хозяин пришёл домой вовремя и, открыв дверь, первым делом увидел перед собой сидящего в прихожей котёнка, нервно играющего ушами.

- Тебе чего, хвостатый? – тут же включил мнительность Степаныч, справедливо не поверив в бескорыстное ожидание усатого постояльца. – Смыться, поди, опять хочешь, а? Чтобы потом какая-нибудь дура сердобольная опять мне за тебя выговаривала? Никуда не пойдёшь.

Однако Рыжику было очень надо, правда. Жизнь, волнующая и таинственная, ждала его, а что может быть сильнее этих ожиданий? Только сон, но спать не хотелось совершенно. И поэтому он тихонько мяукнул, деликатно - так, будто бы стыдясь за своё поведение, но вместе с тем и требовательно. И Степанычу – большому и мрачному мужику, но - со струнами в душе, на которых легко можно было играть, если только не заигрываться, ничего не оставалось делать, как сграбастать котёнка и лично сопроводить его до лифта. Рыжик было попытался дёрнуться, ожидая подвох самого подлого разряда – но куда там… Так и съехал вниз на руках хозяина в тесной и непрестанно угрожающе гудящей клетке, пока не был наконец-то доставлен к нужной двери.

-Ну, брат, назад давай уж сам как-нибудь, - с некоторой патетикой напутствовал питомца Степаныч, открывая ему путь в большой мир. – Эх, не то я, наверное, делаю… а хотя? – чего тебе томиться со мной взаперти. Иди, гуляй, сволочь ты рыжая.

Рыжик сразу же забился под скамейку и огляделся. Степаныч выкурил две сигареты, поглядывая на него, потом вздохнул, сплюнул и скрылся за дверью. По правде говоря, приключений для котёнка на сегодня уже было вполне достаточно (он ни в коем случае не считал, что подружился с так легко оскаливающейся клеткой, и ждал от неё в самом скором времени лишь изощрённой мести), но тут зажглись фонари, опять обдав его холодом. Однако, дрожать уже было некогда. Пугливо озираясь, он преодолел несколько десятков метров до отверстия, ведущего в темноту подвала (хорошо, хоть дорогу перебегать ему пока ещё не было уготовано в качестве испытания). Отверстие было небольшое, исключительно приспособленное для нужд малой живности, готовой ринуться головой вниз в еле-еле исполосованную светом темноту. Рыжик присел у самого отверстия, дисциплинированно обмотался хвостом и стал ждать. Когда холод и неопределённость окончательно внесли смятение в его неокрепшую душу, котёнок робко мяукнул (примем-ка за априори, что у животных есть душа. Это, конечно, всё разом упрощает – но не настолько, чтобы продолжать нести бред про братьев наших меньших – и, естественно, усложняет – как их жрать-то после этого? Дилемма… Вегетарианцам кажется, что они нашли выход, но в своих кошмарных снах они уже ведут сложные беседы с укропом и сельдереем и просыпаются в холодном поту. Поэтому давайте-ка сделаем ещё одно допущение – да, мы высшее звено в системе всеобщего пожирания, и имеем право лопать всё, что угодно (хоть самих себя), но только предварительно пройдя шаманский курс по упокоению души умерщвлённого нами создания. Потому что никакие мы не боги, мы – шаманы, и в этом-то и заключено наше главное счастье).

Через минуту Рыжик почти отчаянно мяукнул ещё раз, и тут же услышал: «Чего орёшь? Чего палишься? Совсем, что ли, ждать не умеешь? Эх, детский сад… Тут я, тут – давай заныривай».

Рыжик просунул голову в отверстие и замер. До серого, в сумрачных отсветах пола было не менее метра, а опыта десантирования у него ещё не имелось никакого. Имелись в наличии одни лишь инстинкты, на которых, как говорила неписанная и невысказанная кошачья мудрость, можно было как и уехать далеко, так и остаться, там где сидишь. Рассиживаться, однако, ему не дал Одноухий, вновь принявшийся долбить мозг: «Ну, ты скоро там? Тебя одного, сопляка, все ждут!» И Рыжик прыгнул, сумев не зажмурить глаз; лапы спружинили от пола, но челюсть всё равно ударилась о поверхность – не сильно, но он тут же ощутил солоноватый вкус во рту. «Эх, молодо-зелено…», - не замедлил проворчать поджидавший его внизу Одноухий, очевидно, добровольно (а может быть, и вынужденно) вызвавшийся курировать несмышлёныша. – «Группироваться-то лучше надо, а то всю морду обдерёшь. И кому ты тогда будешь нужен, спрашивается, с ободранной-то мордой, а? Правильно – никому ты не будешь нужен. Ступай за мной, и не расстраивай меня больше, мелкий - у меня и так все нервы съедены».

Он рванул вперёд, в сумрак. Рыжик быстро освоился в пыльной взвеси темноты, с чуть дрожащей желтизной от невидимых редких источников света, и легко поспевал за провожатым. Маршрут их пролегал мимо мусорных куч и ржавых болотных луж, пока не закончился в каком-то тёплом и сухом помещении, где у большой трубы, источника этого самого тепла и сухости, сгрудились более десятка котов и кошек различных мастей и повадок. Рыжик, тут же оказавшийся в центре внимания уличной братии, сел и робко уставился на это сборище, чувствуя себя крайне неловко из-за своего холённого, в общем-то, вида. Взирающий на него контингент выглядел несколько по-другому. Шрамы и ссадины гордо красовались на недолизанных шкурах и презрительных мордах. Взгляды выражали гремучую смесь постоянного ожидания опасности и олимпийского спокойствия. Буря пронеслась в бедной голове котёнка (то, что английские кошаки в свойственной им манере называют «brainstorm»): «М-да, это не боец…», «Какого рожна Одноухий припёрся сюда с ним?», «Ого, какой хорошенький!», «Слизняк, выставочный вариант», - и ещё целый поток оценок и сравнений, характеризующий Рыжика как бесполезную, но привлекательную особь. Наконец в этот безмолвный хор, заставивший котёнка прижаться к холодному полу, ворвался властный голос: «Довольно, братья! Не стоит судить кота по окрасу. Вспомните Красавчика – он был героем, и погиб, как герой! Разве нет? А теперь, Рыжий, я обращаюсь к тебе – ты знаешь что-нибудь о нас и о нашей… м-и-и-ссии?» Последнее слово взвизгнуло в мозгу у Рыжика, очевидно, от того, что оратор в этот момент ещё и раззявил пасть. Это был довольно упитанный кот серой масти, явно британских кровей, с пронзительными синими глазами и тёмными кругами под ними, создающие впечатление очков. «Я – Док!» - опять засвербело в мозгу у Рыжика. – «Не Dog, понял, а – Док! Это потому, что я очень, очень много знаю!» Открылась пасть, и волна истерики вновь накрыла беднягу. «Слушай меня очень внимательно, ибо я говорю тебе и-и-стину!» (да что же это такое? зачем же он так визжит-то, а? Рыжику становилось всё хуже и хуже, начинала подступать тошнота) «Мы – избранные! Скоро на земле произойдёт катас-с-с-трофа, и людей не станет! Останутся крысы – с-с-слышишь, кры-с-с-сы! – и ещё эти, как их там… тараканы, да. Они не наша забота, ими займутся другие избранные, но вот кры-с-с-сы!!!» Тут Док подбежал к трубе, на которой ещё кое-где болтались лохмотья изоляции, и принялся отчаянно драть их когтями, дико при этом визжа. Рыжика стошнило, стошнило на глазах у всех, но он ничего не мог с собой поделать. Док, казалось, остался довольным произведённым эффектом. «Ты слаб, ты очень слаб – но мы поможем стать тебе сильным!» - снова заверещал он, но уже чуть менее экспрессивно – по-видимому, своими воплями он и себе разбередил-таки башку. «Сейчас наш передовой отряд во главе с Оторвышем выслеживает кры-с-с-су, и скоро мы проведём акц-ц-цию!» Тут он наконец-то подавился слюной, долго тряс головой и всё никак не мог отдышаться, пока Одноухий не подошёл к нему и с размаху не врезал лапой по спине. «Спасибо, друг», - просипел Док и несколько раз икнул. «Ещё?» - деловито поинтересовался Одноухий. «Нет-нет, достаточно. А, вот и сам Оторвыш пожаловал!»

Рыжик посмотрел вслед за Доком в обозначенном направлении и вздрогнул. Таких сородичей ему ещё видеть не доводилось. Оторвыш оказался здоровенным мэйкуном в длину, наверное, с трёх таких Рыжиков, и с какой-то невиданной пегой расцветкой суровых пепельных тонов, перемежающихся с клоками бороды столетнего мастера кунг-фу. Глаза у него были слишком близко посажены к носу, и доброжелательности облику никак не добавляли. Ну а когти, похоже, Оторвыш не смог бы втянуть в свои совсем уж угрожающих размеров лапы даже на спор.

-Загнали тварь, - услышанное сырым эхом отразилось не только в голове, но и во всём теле у Рыжика. – Можно начинать.

-А-а-кция! – возопил не в меру экзальтированный Док и первым пристроился в хвост к Оторвышу. Тот уверенно повёл всю группу за собой достаточно путанным маршрутом, пока они, наконец, не оказались в дальнем конце подвала, где в углу корёжила глаза груда строительного мусора. Вокруг неё грамотно расположились три подельника Оторвыша – два потрёпанных суровой бродяжьей жизнью сиамских кота и выгодно смотрящаяся на их фоне кошечка-трёхцветка, - они, по-видимому, отрезали возможные пути к бегству загнанной в тупик добычи.

-Всё в порядке? – поинтересовался зачем-то Док. Троица в ответ даже не удостоила его взглядом. Очевидно, в условиях, приближённых к боевым, авторитет очкарика заканчивался.

-Так-так… - всё чепыжился идейный теоретик братства. – А теперь, Рыжий, смотри и не моргай. Это первый твой шаг к предстоящему испытанию.

-Одноухий, Усач, Квёлый и Заморыш – в оцепление, чтобы с тылу не напали, - жёстко распорядился Оторвыш. - Я начинаю. Времени мало. Нам и так сегодня прёт.

-Да-да! – тут же вылез и Док. – У этих тварей есть способность передавать сигналы на расстоянии! Но мы их сейчас заблокируем! Тел-л-левизор-р! Р-р-ради –о-у-у!

Рыжик сглотнул слюну. «К какому ещё испытанию?» Обстановка вокруг была зловещая: горящие кошачьи глаза странным образом гармонировали с отсыревшими стенами и тусклой лампочкой, сиротливо болтающейся под потолком. И в довершении к надвигающемуся действу – медленно крадущийся к куче мусора Оторвыш, мрачно разбрасывающий вокруг себя пепельно-белую ауру неизбежности. Жёлтые пылающие глаза его неотрывно смотрели в одну точку с краю кучи, и Рыжик вдруг отчётливо ощутил внутри себя давление силы, заставившей его задрожать и сделать несколько шагов вперёд. Остальные коты тоже мелко тряслись, утробно урчали и облизывались, но с места не двигались. Очевидно, главный вектор приложения этой древней животной силы приходился как раз в точку, которую неотрывно гипнотизировал Оторвыш, и вот куча зашевелилась, ожила и из неё вдруг возникла здоровенная крысиная морда с красными горящими глазками, которые немедленно уставились прямо в надвигающееся жёлтое пламя. Надо признать, что Оторвыш выбрал себе достойного противника: крыса размером почти не уступала ему, и, судя по оскалу, обнажающему острые хищные зубки, готова была принять бой, даже в весьма невыгодных для себя условиях. Вынужденная подчиняться зову охотника, она заморожено двинулась ему навстречу; усы топорщились, изо рта капала слюна, шерсть на спине взмокла от напряжения и колюче дыбилась, придавая её облику совсем уж устрашающий вид. Она нашла в себе силы броситься на кота первой, целя в горло, не достала и тут же была сбита мощным ударом лапы, оставившей на её морде кровавые полосы, завалилась на бок, отчаянно заверещала (Рыжик отчётливо воспринял этот сигнал ярости и ужаса в своём мозгу), и тут же пасть Оторвыша сомкнулась на её горле и разомкнулась только тогда, когда последний слабый крысиный вопль не растаял в сознании Рыжика.

-Бр-р-аво! – заполошенно возопил было Док, но тут сзади раздалось сдавленное ненавистью урчание, и все бросились врассыпную. Нет, это не было паническим бегством – это выглядело как заранее запланированный отход перед явно превосходящими силами врага. Только Рыжик, не успев ещё толком прийти в себя, растерянно сидел и почти безучастно вращал головой. Рядом с ним вдруг оказалась кошечка-трёхцветка, больно укусила в шею и прошипела: «За мной, полоротый!» Рыжик безропотно подчинился. Он бежал за кошечкой, гордо вздымающей свой хвост, и даже не думал оглядываться – ощущение надвигающейся опасности было слишком сильным, мозг был прямо-таки пронизан сигналами-пилотами. И что-то там ещё свербило совсем уж чужое, всё сильнее и сильнее, от чего вдруг стало трудно передвигать лапы и хотелось просто лечь и закрыть глаза. К счастью, бежать оставалось недолго – вот уже высветился впереди небольшой проём в кладке, и Рыжик без всяких проблем проскочил сквозь него вслед за своей спасительницей. На улице уже стемнело. Какое-то время они ещё бежали, затем кошечка остановилась и обернулась к Рыжику:

-Фу-ф, ушли… С каждым разом всё стрёмней и стрёмней. Эй, ты меня слышишь? Давай, что ли, знакомиться. Я - Василиса. С тобой понятно. Ты куда сейчас?

Рыжик задумался.

-Не знаю, - наконец озадаченно откликнулся он. – Домой, наверное, уже поздно. Там такой храп стоит…

-Домой… - вздохнула Василиса. – Дом – это хорошо. У меня тоже был когда-то…

Рыжик деликатно промолчал.

-Ладно, - решительно прекратила ностальгировать Василиса. – Дом не дом, а на улице ночевать мы не будем. За мной.

Уже без всякой спешки они перебежали дорогу, пересекли детскую площадку (откуда-то сбоку раздался лай, но Василиса и ухом не повела; Рыжик разобрал, как она мельком бросила: «Шавки», - ну, и что-то там ещё). Дальше они потрусили по тропинке, прочь от каменных громад, и вскоре оказались в районе ещё сохранившихся домов барачного типа, вылизанных временем так, что никакой реставрации уже не подлежали. Угрюмо стояли они, тщетно пытаясь оградиться от новой эпохи ветхими заборами, и непрерывно кряхтели, явно сожалея, что давно пережили свой век. Василиса нырнула под перекошенную дверь одной из таких построек и далее сразу - под деревянную лестницу (изнутри дверь кое-как закрывалась на висячий замок – здесь жили люди… Люди могут жить везде, как и кошки. Зачем? А вот это уже совсем другая тема). Рыжик, само собой, проделал вслед за ней те же манёвры, уже совсем свободно ориентируясь в темноте.

-Ага, - принюхавшись, бодро произнесла кошечка. – Супчик. Молодец, бабуля, не забывает про нас. Хотя про неё все давно уже все забыли.

Под лестницей действительно пахло едой. Похлёбка в оловянной миске была постная, но, сваренная одинокой сердобольной душой, обоим показалась вкусной. Когда начали умываться, Василиса вдруг потянулась к Рыжику и стала вылизывать ему холку.

-Ты… чего? – засмущался было он, но она проигнорировала этот робкий протест. Закончив процедуру, она потянулась и улеглась на тряпки в самом дальнем закутке.

-А ты меня разве не помоешь? – требовательно раздалось в голове у, надо признаться, разомлевшего от подобного обращения Рыжика. – Давай смелее, нечего тут стесняться.

Вылизывать шкурку Василисы было приятно. Она вообще была милой кошечкой во всех отношениях: изящной и очень непосредственной. Мордочка в пёстрой расцветке у неё, правда, выглядела простовато, и глазки могли бы быть и побольше, но это так – для любителей повредничать от нечего делать. После моциона она пихнула Рыжика в бок, заставив его улечься, и сама свернулась клубочком рядом, положив голову ему на шею. Им сразу стало тепло.

Но Рыжик не хотел засыпать вот так сразу - слишком уж весёленьким выдался вечерок.

- Василиса, - тихонько подумал он. – А про какое это испытание говорил Док?

-Мр-р… Что? – Василиса вздрогнула, выныривая от близкого погружения в забытьё. – А… Так тебе на днях крысу надо будет придушить.

Спать расхотелось окончательно.

-A… это обязательно? – спросил будущий потенциальный душитель, сам себя презирая за этот вопрос.

Василиса со вкусом зевнула.

-Ну конечно, дурачок. Да ты не переживай раньше времени – Оторвыш (тут она вдруг совсем не к месту хихикнула) подскажет, что делать, да и крысу тебе загонят подходящую –справишься.

Помолчали. И вновь, не давая Василисе забыться, Рыжик залез ей в мозг:

-А ты сама много этих крыс…ну, придушила?

-Много, много. – Василиса вдруг разговорилась. – Раньше как-то проще было – мы сами по себе, и крысы так не кучковались… Нет, дисциплина-то у них была всегда – но и дураков хватало. А теперь… - Василиса вздохнула. – Дураки закончились. Один только Оторвыш и может пока все эти акции устраивать.

-А… как он это делает? – Рыжик вдруг понял, что до смерти его боится.

-Как-как… Гипноз. По одиночке их в угол загоняет, а потом – сам всё видел. Остальные наши так пока не могут – чтобы крысиную защиту осилить… Они ведь тоже там между собой какими-то сигналами общаются. Но – мы тренируемся! Постоянно. Если тебе интересно – у Дока об этом спроси. До тошноты наговоритесь. Брехун он, конечно, и трусоват малость, зато: о чём ни спроси – на всё ответ готов.

-А он тоже… испытание прошёл? – Рыжик спросил об этом, потому что вспомнил толстую очкастую морду Дока. Трудно было представить кота с такой мордой в роли хладнокровного убийцы.

Василиса вдруг развеселилась.

-Ох, и потеха же там была… Загнали, значит, ему крысу – ну, такую, не из пугливых. Долго он от неё бегал, все мозги нам вынес, пока она сама удрать не захотела и Одноухий её не прищучил... Но не до конца, конечно, надо же было и Доку дать хоть как-то отличиться. Подошёл он, значит, к ней, оглушённой, и только начал примериваться, как половчее её за горло ухватить, как она голову подняла и на него уставилась. Немая сцена. А потом этот придурок как завизжит – натурально, в голос, на улице, наверное, было слышно, - так мы все аж сами в рассыпную бросились. М-да…

Василиса замолчала, отдавшись воспоминаниям.

-Ну… а крыса? – не выдержал паузы Рыжик.

-Крыса-то? – очнулась Василиса. - Сама сдохла. От ужаса, не иначе. Мозг у неё закипел. Да что крыса – я сама потом полдня в лёжку провела. Так, а теперь спать. У меня от тебя тоже голова уже болеть начинает.

Рыжик закрыл глаза и… уснул. И снилась ему здоровенная очкастая крыса; она ласково смотрела на него голубыми глазами и говорила: «Кипяточку не найдётся?» Потом ей на смену появился Док, без очков и с красными маленькими злыми глазками, но с железякой в зубах, которая на поверку оказалась кипятильником Степаныча; его Док положил под ноги Рыжику со словами: «На, пускай у неё мозги закипят…» Со стороны за всей этой сценой наблюдал Оторвыш, во лбу у него горел третий глаз, а шея была обмотана шнуром от кипятильника. Он пристально смотрел на Рыжика и бормотал: «А вот не сможешь, не сможешь ведь…» Тут Рыжик проснулся. Василиса уже торопливо умывалась, и дверь на улицу была открыта, и было слышно, как шуршит дождь.

-Так, кавалер, - покончив с туалетом, зачастила трёхцветка. – Мне по делам надо мотануться. А ты хочешь – оставайся здесь. Чё те в четырёх стенах у хозяина одному париться? Да и лучше будет для испытания – погуляешь, гонору наберёшься! Нашим я скажу, где ты – да они и так уже знают... Вон, доедай супчик – бабка вскорости ещё чего-нибудь да притащит!

Говорила она торопливо и развязно, так, как будто ей было всё равно, что нести, и Рыжику это показалось странным. Но идея провести здесь день-другой ему понравилась – уголок, где прикорнуть, есть, и брюхо пустым не будет - что-что, а уж гурманом с лёгкой руки Степаныча он не был: судьба, видно, такая – жри, что дают. Он хотел было ещё поговорить с Василисой, но та задрала хвост и быстро умчалась - как она выразилась, по делам. Ну и ладно…

Впрочем, переживал он недолго. Выглянул за дверь - никого, только дождь и сырость. «А если под дерево?» Сказано – сделано. Под деревом было сухо. Рыжик оправился (никакого унитаза – кайф!), поточил кости о кору и вдруг неожиданно для себя уже оказался сидящим на суке метров в двух от земли. Однако! Некоторое время он погордился собой, но потом посмотрел вниз и сглотнул. Прыгать вниз головой ну никак не хотелось. И тогда он проделал поистине цирковой номер: сполз на животе с сука и, вцепившись в него когтями, раскачался, оторвался от дерева, принял в воздухе горизонтальное положение и элегантно приземлился на все четыре лапы.

- Браво! – тут же услышал он и, повернув голову, увидел Одноухого. Если коты и умеют иронично улыбаться, то Одноухий явно принадлежал к их числу. Ирония прямо-таки сквозила сквозь всю его морду, и – е-ей - по ней блуждала та самая тень незабвенной улыбки Чеширского кота.

- Слышь, Рыжий, ты или дебил, или клоун. Признаться, я в цирке не был, но по телевизору в своё время кое-что видел. Но не такое, конечно.

Рыжик надулся и обиженно молчал. Он всё ещё был очень горд собой, и насмешки Одноухого больно его задели.

- Ладно, хватит дуться! – сменил тему наставник. – Будь проще. Теперь о том, как правильно спуститься с дерева или там со шкафа… тьфу, с какого ещё шкафа, это из прошлой жизни… или со стены. Смотри.

Он быстро забрался на тот же сук и затем ловко сбежал по стволу вниз, закончив упражнение изящным соскоком.

-Понял? –без тени какого-либо самодовольства спросил Одноухий. – Не бойся смотреть вниз – это раз. И никогда не забирайся слишком высоко – это два. А то потом смотри не смотри – один пёс, землица очень жёсткой покажется. Бывало, что и ноги ломали… или лапы… А, какая разница! И кому ты будешь нужен со сломанной лапой… или ногой… спрашивается? Правильно – никому ты не будешь нужен, уж я-то это знаю. А теперь повтори – да не свою клоунаду, а то, как это я сделал. Давай-давай, на дерево тебе ой сколько раз ещё придётся забираться!

Всё ещё дуясь, но уже немного поостыв, Рыжик забрался на сук, посидел там немного, пялясь вниз, затем вдруг разозлился («Тоже мне, учитель нашёлся!») и через секунду уже был на земле, даже толком не осознав, как это случилось.

-Молодец, - похвалил его Одноухий. – Так, теперь о главном. Испытание будет скоро – возможно, даже сегодня ночью. Оторвышу что-то неймётся – мается он, что Василиса тебя с собой увела, понял-нет? Хорошо хоть, что гордый он очень, не попёрся за вами. Да я понимаю, что у вас ничего с трёхцветкой не было, но… Вот тебе мой совет – держись от неё подальше. Валерьянщица она, и когда-нибудь плохо кончит.

Рыжик чувствовал, как липкий страх сковывает нутро. «Оторвыш, валерьянщица… Что ещё за «валерьянщица»? Почему в этом мире всё так сложно?»

- Дурная она становится, - тут же пояснил Одноухий. – И себя сгубить может, и тех, кто рядом. Оторвышу-то всё равно - на то он и Оторвыш, а вот ты совсем ещё зелёный. Ты поживи для начал хотя бы годик-другой, Рыжик. И дрянью этой баловаться даже и не думай.

Одноухий говорил печально и искренне.

- Ну, ладно, - вздохнул он. - Отсиживайся где-нибудь здесь по близости, чтобы Оторвыша не злить, и жди сигнала, понял?

Он исчез. Рыжик вздохнул и почесал лапой за ухом. «Дела… А когда мы с Василисой умывали друг друга – это было или не было?» И тут же увидел Оторвыша. Тот медленно приближался к нему, угрюмо глядя куда-то перед собой. И без всякого гипноза Рыжик прирос задом к земле.

-Ну, здорово, недоразумение ты рыжее, - прогудело в мозгу.

Начало разговора было так себе, но Рыжик обрадовался уже тому, что здоровенный мэйкун вообще снизошёл до беседы с ним.

- Да ладно, расслабься. – Оторвыш вдруг зевнул, и у Рыжика немного отлегло внутри – слишком будничным выглядел этот зевок. – Я на тебя не злюсь… почти. Но чтобы здесь я тебя завтра уже не видел, ясно? Сегодня так и быть – кантуйся здесь. Испытание будет ночью. Не бойся – подставы не будет, я - как это у людей называется? - в законе - вот, и псом никогда не буду. Справишься – будет тебе от меня уважуха, но про Василису всё равно забудь, понял? А то придушу, как крысу… Эх, Василисушка, что ж ты шебутная-то такая у меня, а?

Позволив себе это лирическое отступление, Оторвыш начал удаляться. Рыжик выдохнул. «Час от часу не легче…»

Ещё с полчаса он провёл под деревом, пока не успокоился. От пережитого захотелось вздремнуть. «Ну, раз сегодня можно – так чего мудрить-то?» Он шмыгнул по прогнившим ступеням в дверь и тут же наткнулся на бабку, уже заворачивающую под лестницу.

-Ох ты, батюшки! – руками бабка не всплеснула, так как в них она держала миску. – Ты-то откуда здесь ещё взялся, рыженький? А красивый-то какой – слов прямо и нет даже! Надо бы молочка ещё принести – а то что ты одну картошку-то уминать будешь…

Была она старая, очень старая. И очень добрая – это котёнок понял сразу. С трудом, держась за перила, она преодолела путь наверх в несколько ступеней, скрылась за своей дверью и вскоре появилась снова, на этот раз с ополовиненной бутылкой молока, купленной на грошовую пенсию. Руки у неё дрожали, когда она подливала молока в миску с картошкой, сухонькая шея тряслась от напряжения. Рыжик потёрся ей об ногу мордочкой.

-Ах ты, чудо моё, рыжее да маленькое!

Бабка нагнулась и невесомо провела рукой по его спинке.

-Добрый ты… А это и есть самое главное – что у людей, что у животных. Ну ешь, ешь – пойду я.

Кое-как разогнувшись, он побрела обратно к себе в одинокую трущобу. Рыжик провожал её взглядом, ощущая вдруг подступивший к горлу комок. Потом он решил, что обязательно как-то её отблагодарит, и начал есть. Оставив половину Василисе, он улёгся на кучу тряпья и уснул. Без всяких сновидений, о которых потом можно было бы вспоминать.

… Разбудила его Василиса. Во рту она держала какой-то пузырёк, и с её приходом под лестницей стразу же запахло чем-то нестерпимо манящим и раздражающим одновременно, вызывающем сухость во рту и томление в крови. Выронив склянку, Василиса тут же принялась тереться спиной о подстилку, сладострастно при этом урча. Похоже, жилы её трепетали – она то вытягивалась в струнку, то сворачивалась в клубок, чтобы затем резко распрямиться, задрать хвост и начать зарываться мордой в кучу тряпья. Сначала Рыжик не понял, что с ней, и перепугался, робко попытался было приблизиться, но она не подпускала его к себе, шипела и выбрасывала навстречу когти.

-Дур-р-рачок, - мурлыкала она, выгибая спину, - мне хорош-ш-шо, мне очень хор-р-рошо… Понюхай-ка лучше то, что я принесла, я долго за этим охотилась! – и вдруг свирепо зарычала:

-Нюхай, кому говорят, а то всю морду исполосую!

Ошарашенный Рыжик подошёл к склянке и, не очень хорошо понимая, что делает, вдохнул идущие из неё испарения. Голова тут же затуманилась, по телу разлилось тепло и кровь забурлила, дико и бесконтрольно. Нахлынувшие эмоции затребовали себе выхода, и он начал кататься по тряпью вместе с одуревшей кошкой, с каждой секундой всё более и более дурея сам. Когда они начали орать в голос, на площадке скрипнула дверь и старческий голосок продребезжал:

-Да что это с вами такое-то, окаянные? Валерианы, что ли, обнюхались? А ну кыш отсюда, дайте полежать спокойно!

Что-то наподобие стыда шевельнулось в мозгах у Рыжика, и он стремглав выскочил за дверь, Василиса за ним. Во дворе он сразу же бросился к дереву, махом забрался на два сука выше прежнего, и провернул свой цирковой номер с приземлением на все четыре лапы. Никаких неудобств он при этом не ощутил. Василиса в ответ попыталась было сделать сальто назад, но брякнулась плашмя на спину, рассвирепела и набросилась на Рыжика. Он подставлял ей для укусов то одно, то другое плечо, но не убегал, а потом сам попытался повалить её, но в итоге оказался на земле, с растопыренными во все стороны лапами. Потом они поочередно носились друг за дружкой, нарезая круги, а потом… Дурман вдруг прошёл, и Рыжик осознал себя стоящим на дрожащих ногах, с ломотой в позвоночнике, болью в плечах и беспросветно тяжелой головой. Василиса тоже угомонилась и тяжело дышала рядом.

-Всё, теперь спать… спать... – прохрипела она и, пошатываясь, направилась занимать спальное место. Как в тумане, Рыжик последовал за ней. Накатила волна дурноты, и он, давясь слюной, полетел куда-то вверх тормашками… И снился ему сон, как он заходит в какую-то комнату, где за столом сидят бабка и Василиса, обе в платках, и прихлёбывают что-то из блюдец, а на столе у них стоит самовар. Рыжик попытался было усесться к ним за стол (пить хотелось – мочи нет!), но бабка строго пригрозила ему пальцем и указала в угол, где стояла целая лохань. «Тебе туда. Ты же валерьянщик». Рыжик подошёл к лохани, и оттуда на него пахнуло таким дурманом, что он тут же закашлялся и начал давиться всеми своими внутренностями… Тут в сон ворвалась явь, в которой он тоже судорожно кашлял и давился, пока наконец немного не отлегло и забытьё не сковало его безрадостной мутью…

…Очнулся он, когда горели фонари и дверь уже была закрыта на крючок. Кое-как он выбрался наружу и попил из лужицы. Немного подождал, срыгнул и побрёл обратно под лестницу, где и упал на подстилку рядом с Василисой, которая спала беспробудным сном и, похоже, долго ещё не собиралась просыпаться. Чувствовал себя Рыжик мерзко, и мысли у него были совсем безрадостные: «У меня же испытание сегодня, а я чуть живой… И бабка… Отблагодарил, называется». Ох как же иногда бывает стыдно, так люто, что и жить не хочется. Ни год, ни два – да ни дня ни одного!

…Кажется, он задремал. И вздрогнул, когда в мутной голове раздалось:

-Так, а здесь у нас валерианочкой баловались… Рыжий, надеюсь, это не ты? А ну, подь сюды!

Котёнок на ватных ногах приблизился к Одноухому. Тот принюхался и гневно фыркнул:

-Ф-фу!... Ты совсем сдурел, что ли?

Рыжик молчал – мысли были прочно заволочены мутью.

-Да, дела… А Оторвыш уже крысёныша загоняет. – Гнев у него прошёл, и теперь Одноухий был просто очень расстроен. – А она… - он презрительно указал головой в угол. – Дрыхнет? Ну, это надолго… Ладно. Пошли на улицу.

Там он заставил Рыжика бегать по двору, пока тот не взмок и у него снова не начались судороги.

-Попей! – приказал Одноухий.

Рыжик попил и снова тяжело засеменил непослушными ногами.

-Пей! Беги! Пей! Беги! Стоп.

Рыжик загнанно дышал, но, к его удивлению, вдруг понял, что ему полегчало: и координация начала восстанавливаться, и в голове просветлело.

- Лучше? – осведомился Одноухий, и в этом его вопросе звучала неподдельная забота. – Вижу, вижу, что лучше. Ну, тогда задирай хвост - и пошли.

…Их ждали – та же кампания, на том же месте у трубы.

Рыжик поздоровался.

-Что это с тобой? – тут же осведомился Док. – Заболел, что ли?

Потом принюхался:

-А, вот оно что… И-и-диот!

Рыжику снова стало плохо. Хорошо, что вмешался Одноухий:

-Брось орать, умник. Василиска – та ещё чума. А для него это хор-рошим будет уроком.

-Каким уроком, каким ещё уроком… - начал было раздуваться очкастый, но тут словно из ниоткуда возник Оторвыш:

- Готово. Скорее, скорее – крысы уже в бешенстве!

- Слышь, а этот придурок валерианочкой баловался, - наябедничал Док.

Мэйкун обернулся уже на ходу:

- Его проблемы. По мне – так пусть хоть сдохнет.

И вот она, вот она – знакомая куча мусора, и коты вокруг неё… В последний момент Оторвыш всё-таки соизволил пообщаться с испытуемым:

- Времени нет. Как крысёныш вылезет – сразу подбегай, лапой по морде, зубами в горло – и трепи, пока живой. Понял? Я начинаю.

Рыжик сглотнул клейкую слюну. Голову окутал плотный туман, и сквозь него он размыто видел уставившегося в одну точку Одноухого… Как и в прошлый раз, куча ожила и из неё выглянула… нет, не морда, а перепуганная мордочка крысёнка. Он был гораздо меньше Рыжика, и весь взмокший – но не от ярости перед схваткой, а от страха.

-П-шшёл… - прошипел Одноухий.

«Это он мне…»

Котёнок подошёл к крысёнку почти вплотную. Тот сжался в мокрый серый комочек, маленькие глазки о чём-то умоляли, усы дрожали. Картинка перед Рыжиком вдруг обрела резкость, и теперь он отчетливо видел перед собой насмерть перепуганную жертву.

-За горло его, за горло! Он твой! Скорее, ты – рохля обдолбанная!

«Кто это? Док, Оторвыш? Какая разница… Я не смогу вот так – придушить этого малыша. Сколько он прожил - месяц, два? Почему я должен обрывать его жизнь?»

Он попятился назад, глядя в глаза крысёнку. «Пусть уж лучше меня Оторвыш того - за горло…»

Скорее всего, так бы оно и случилось, но тут дико взвыли сразу несколько глоток, и в кошачьем кругу началась самая что ни на есть настоящая паника, когда каждый лишь за себя. Рыжик обернулся и с ужасом увидел, что пространство перед ним быстро заполняется серыми тушками, и никого из своих нет уже и в помине. И когда острые крысиные зубы впились ему в холку и грубая безжалостная сила куда-то его поволокла, рыжий с белой грудкой котёнок, перед тем как провалиться в забытьё, успел подумать:

«Let It Be…»

3.БРАТСТВО КРЫС

…Он очнулся и поднял голову, первым делом учуяв кисловато-прогорклый запах чужой обители, где ему явно было не место. Когда же, проморгавшись, Рыжик обрёл способность ориентироваться в темноте, то его взору предстало крысиное семейство, состоявшее примерно из тридцати особей и находившееся непрерывном движении. Вдруг, как по команде, крысы замерли и уставились на него – маленькими мерцающими угольками ненависти. «Всё», - обречённо подумал котёнок. – «Сейчас сожрут. Специально ждали, когда в себя приду. А я ведь такой молодой… Наверное, меня ещё и котом нельзя назвать».

Он положил голову на сопревшую дурно пахнущую землю. Сзади была стена. Тельце его саднило и ныло в ободранных до костей местах, а на холке явственно запеклись глубокие ранки, отзывавшиеся болью при малейшем движении. «Скорее бы», - устало подумал Рыжик. – «Всё равно ведь я уже не жилец».

Вдруг что-то безжалостное ворвалось в его мозг – безжалостнее всего, что он испытывал ранее. Нечто запредельное, разрывающее череп изнутри. «О-о-о-у-у-у-о-о-о!» - в судорогах завопило его сознание. – «Да просто перекусите мне горло, ну что же вы, гады, делаете!» Но тут… тут чудовищное давление на мозги прекратилось, и они неожиданно выдали на поверхность следующее: «Мала добыча… Шкура да кости. Ну ничего, ничего… Крови все попробуют. А я начну с самого сладкого – с хребта…»

Рыжик поднял голову и вздрогнул. На него, ощерившись, в упор уставилась бездонной выпуклой чернотой с отблесками пожара внутри здоровенная (почти с метр – ей-ей!) крыса. Изо рта и с усов её капала слюна. «Ничего себе…» - котёнок, оказывается, ещё мог чему-то удивляться. – «Экземпляр».

Это занесённое в его сознание чужеродное угловатое словцо должно было бы стать последним проявлением работы удивительного мозга, потому как тут же, измученный, едва не взвизгнув от боли, он изогнул шею, чтобы гигантской крысе было удобнее перекусить его с первой же попытки. Но тянулись секунды, а он почему-то не ощущал ничего, кроме нарастающей боли в загривке. А потом в его мозгу снова отозвалось: «Папа! Давай не будем его убивать, а? Он же меня не стал… Правда-правда – я знаю: он мог, но не стал». - «Цыц!» - взревела крыса размерами вытянувшегося в длину в ущерб всему другому порося. – «Пшёл отсюда, сосунок, а то сожру тебя, как и твоих хилых братцев!»

Рыжик повернул голову. Перед оскаленной мордой его потенциального убийцы ёжился всё такой же мокрый перепуганный крысёныш, которого котёнку надо было совсем недавно хватать за горло. «Ах ты…» - Рыжик умилился прямо аж до слёз на глазах. Он лизнул крысёнка («Бр-р-р! Да уж, не Василиса…») и легонько толкнул его носом в бок, чтобы тот уходил. Потом с вызовом уставился в страшные зрачки вожака. Но тот, вдруг чему-то озадачившись, захлопнул пасть и тоже уставился на свою жертву.

«Ты… ты что? Ты нас понимаешь?» - пронеслось в мозгу у котёнка. – Нет, это невозможно, просто невозможно… Эй - а ну кивни, если слышишь!»

Рыжик кивнул. Небрежно так, с чувством собственного достоинства, с вызовом. Он ждал, что вот сейчас крыса закончит удивляться и броситься на своего закоренелого врага, который к тому же умеет считывать её потаённые крысиные мысли. Однако, этого не произошло. Хвост чудовищного грызуна в сильном волнении начал выписывать замысловатые восьмёрки, иногда плетью стегая вспотевшую землю, пасть опять осклабилась.

«Нет…» - застучало в висках у котёнка, - «Я не стану сейчас тебя убивать… Ты мне ещё пригодишься. Оч-чень пригодиш-шь-ся!»

Рыжик бессильно уронил голову – напор в голове стал очень сильным. «И этот орёт…» - подумалось почти в беспамятстве, и мысли свои показались ему далёкими и чужими. – «Везде одно и то же. Все хотят убивать, убивать, убивать – и орут, орут, орут… Наверное, им просто больше нечего сказать. Как же мне всё-таки плохо…»

Он впал в беспамятство. Снова очнулся («Живой…») от настойчивого писка под ухом. Пищал крысёныш, притащивший какую-то заплесневелую корку прямо ему под нос. Есть нисколько не хотелось, мучила жажда. Рыжик мотнул головой, встал на дрожащие лапы и направился к большой луже, мрачно мерцающей в темноте грязными барашками зыби. Он только сунул голову, чтобы полакать дурно пахнущей водицы, как прямо перед ним из лужи выросла крысиная голова и уставилась на него злыми красными глазками, ощерив мокрую морду. Котёнок испуганно попятился назад, голову пронзило стрелой-посланием: «Эх, кабы не приказ…» Крыса тут же ловко ушла в глубину – лужа, оказывается, была и не лужей вовсе, а ямой с водой. Рыжик всё-таки немного попил из настоящей, без сюрпризов, лужице неподалёку и побрёл обратно на своё место у стены. Крысёныша там уже не было. Корки тоже.

Земля пахла лужей – противно так пахла; лежать на ней было неприятно, но Рыжик старался не обращать на это внимания. Он готовился умереть, не веря, что отсрочка может быть долгой. Хорошо бы вот самому: закрыть глаза и поплыть, поплыть куда-то, и открыть их далеко-далеко отсюда… А где? Это был вопрос. «А может, никакой смерти и нету – а есть другой сон, в котором я и проснусь… И там опять будут крысы. А что? То, чего больше всего боишься, может преследовать тебя и после смерти». Некоторое время Рыжик трудно размышлял над этим, потом устал.

Снова возник крысёныш, начал пищать у него в голове. «Шёл бы ты отсюда, малой, не до тебя мне сейчас…» Но связь была односторонней, и волей-неволей пришлось слушать. Крысёныш нёс полную несуразицу: «Ты правда меня слышишь? Я тебе принёс поесть… (Рыжик скосил глаза и, действительно, увидел на земле что-то грязное и зелёное, сильно смахивающее на камень). Вижу, вижу, что слышишь. Вот здорово! Ты ешь, обязательно ешь… Это вкусно. Я не хочу, чтобы ты умирал. Мне здесь очень одиноко. Я, наверное, какой-то неправильный…» Тут его монолог был прерван тощей стремительной крысой, которая почти одновременно оттолкнула сердобольного сородича, оскалилась на котёнка и, схватив зубами его предполагаемый обед (или ужин?), была такова. В голове у Рыжика раздался плач. «Вот видишь? Здесь каждый за себя. И каждый ненавидит друг дружку. А ведь мы семья, но папа может легко меня съесть, когда проголодается и не будет ничего другого взамен… Ну почему всё так плохо?»

Скоро он наплакался и убежал. Рыжик попробовал было уснуть, но мешала каша звуков в голове и снаружи. Тело болело. Приходилось терпеть и, за неимением лучшего, он стал наблюдать за крысиным семейством.

Клан занимал обширное место в самой дальней и неустроенной части подвала, куда уже давно не ступала ни нога человека, ни лапа другого животного. Непонятно было вообще происхождение этого аппендикса: то ли сами строители намудрили, то ли по ходу в проект были внесены какие-то изменения. В общем, всё было сделано для того чтобы теперь здесь безраздельно хозяйничали крысы, и они делали это, как умели: носились, как очумелые, охотно плавали в бассейне, постоянно что-то грызли, спаривались и дрались, дрались, дрались… Как только они собирались вместе в количестве трёх, тут же начиналось выяснение отношений и мордобой: «Я главный!... Нет – я!...Я! Я! Я!...» Вожак обычно не вмешивался в эти местечковые свары и даже любил плотоядно за ними наблюдать, но иногда решал продемонстрировать свою силу, и тогда жертвы были неизбежны. Нет нужды говорить, что с ними потом происходило. Вообще, судя по всему, вожак правил не только своим семейством, но и всеми подвальными сородичами, а может, даже и всей округой: к нему постоянно являлись покорные вассалы, приносили тут же уничтожаемую дань и рады были убраться подобру-поздорову. Все внешние набеги осуществлялись только по велению крысиного короля и тщательно планировались им как тактически, так и стратегически. Инициатива подданных не допускалась и каралась смертью.

Но, несмотря на весь этот очевидный культ жестокости, иногда с некоторыми особями вдруг случалась метаморфоза, и тогда они начинали азартно гоняться друг за другом, играя в салки или прятки, лёгкими покусываниями обозначая смену водящего и теряясь поочерёдно в нагромождениях мусора, образующими чуть ли не лабиринт. Некоторые крысы даже могли спокойно сидеть рядом и делиться добычей, без всяких свар и претензий на лидерство, и тогда какая-нибудь самочка, до этого готовая без видимых причин разорвать самца, заботливо следила, чтобы тому достался хороший кусок, после чего парочка начинала заниматься любовью. Но потом, будто бы очнувшись, крысы внезапно озлоблялись и искали любого повода для лютой свары, дерясь насмерть. Они бы давно уже загрызли малохольного крысёныша, стыдящегося за весь свой род, но не делали это ввиду какой-то изощрённой прихоти вожака, и крысёныш отделывался пока лишь тычками и укусами.

Рыжик не видел проявлений заботы и нежности в этом семействе, лишь жажду крови и насилия: ведь всегда проще принять смерть от действия грубой и безжалостной силы, не допускающей и мысли о наличии в ней даже проблеска милосердия.

Глаза у Рыжика устали, голова начала кружиться, и он наконец забылся. И грезилось ему, что барахтается он посреди лужи, причём он знает, что лужа неглубокая, но на лапы встать почему-то боится, а впереди он видит трубу, которая всасывает в себя лужу, и скоро придёт и его черёд, но ему не страшно, он даже ждёт этого – ведь труба означает конец всем его мучениям, но… вдруг перед ним из воды возникает оскаленная крысиная пасть, и… Рыжик открыл глаза: пасть была прямо перед ним. Явь стала продолжением сна, уже без надежды на какое-либо избавление. «Лапой что, что ли, по этой морде пройтись?» - устало подумал котёнок, маясь во всё более сжимающихся тисках безысходности. – «Нет, лучше не надо. Откусит лапу – всего и делов-то… А кому я буду нужен без лапы-то, а?» Что-то вроде улыбки сорвалось с кончиков его усов и потерялось в спёртом воздухе. «Одноухий, где ты сейчас?»

«Живой?» - затрещало в голове. – «Живой… Значит, жить хочешь».

Морда крысиного короля недвусмысленно скалилась.

«Слушай меня, переумок. Скоро ты пойдёшь с нами и подзовёшь кого-нибудь из своих сволочных сородичей. Понял меня? Кивни, если понял»

Рыжик ошарашено кивнул.

«Ежели всё сделаешь верно – жить будешь, есть будешь. Может быть, отпущу даже. Ну, а начудишь чего – живьём на куски порву. Сначала крысёныша, который с тобой якшается, а когда всё прочувствуешь – тогда уж и тебя. Понял? Кивни. Кивни!»

Рыжик, глядя в пылающие безжалостные глазки, заворожено кивнул.

«То-то», - удовлетворённо отозвалось в сознании котёнка. – «Готовься пока. И запомни - второго шанса у тебя не будет».

Главарь исчез. Рыжик судорожно сглотнул и обнаружил, что в животе у него поселился огненный шар. Жгло почти невыносимо. Он доковылял до лужицы, попил. Сначала внутри вроде бы отпустило, по потом засаднило снова.

«Что это со мной?» - вяло подумал котёнок. – «Да какая разница… Скоро всё закончится».

Ему не было жалко себя – жалость осталась в прошлом. Не было жалко и чудного крысёныша – тоже отмается скоро, бедолага. Он застонал. «Ну почёму так больно…»

Главарь вернулся довольно скоро, на этот раз во главе своего войска, к которому присоединилось и несколько здоровенных крыс от других семейств.

«Пошли…» - зловеще зашелестело в голове у котёнка, которому была уготована роль приманки в последние минуты жизни.

Он с трудом поднялся, заковылял на слабых лапах в плотном окружении крыс, то и дело нетерпеливо подталкивавших его мордами. Вскоре все оказались в довольно сухом и даже освещённом отсеке подвала, перевитого трубами, за которыми быстро по диспозиции рассредоточилось серое войско.

«Там, дальше, греются несколько твоих… Позови их всех – передай, что не можешь убежать, и рядом с тобой три… нет, пять преследователей. Пусть прибегут все. Хе-хе-хе…»

Уж чего-чего, а услышать напоследок, как смеётся крыса, Рыжик вовсе не предполагал. Смех этот напомнил ему зубовный скрежет Степаныча, мечущегося сне. «Эх, хозяин, хозяин… Отпустил ты меня, а обратно-то мне уж дороги и не будет. Судьба, видно, у меня такая… А что такое судьба? Наверное, это просто крысиный смех».

«А ну-ка, ребята, пошумим! Пусть они знают, что вы здесь!» - распорядился вожак, который от важности момента стал казаться ещё длиннее, а его тень так вообще уже не помещалась на развороте стены и жила где-то там дальше впотьмах сама по себе.

Парочка крыс немедля принялась точить резцы о трубы.

«Зови!» - рявкнуло в голове у Рыжика. – «Пусть идут на свет! Пусть идут на звук!! Пусть идут на запах!!! Зови своих дружков!!!!»

Котёнка начала бить дрожь. Своих… А почему он их не слышит? Наверное, затаились. Тут ему пришло в голову, что они могут и сами сунуться в ловушку, не ожидая от крыс такого коварства, и тогда он отчаянно возопил в пространство сквозь оседающую в мозгах муть, сквозь огненный шар в животе:

«Бегите отсюда, бегите скорее! Это засада, здесь полно крыс и меня уже всё равно не спасти! Бегите! Не надо отвечать!»

Но ответ пришёл:

«Спасибо, Рыжий! Мы будем м-м-м-стить за тебя!»

«Да пошёл ты», - безучастно подумал Рыжий. Рыжий… Да, вот теперь он стал им. Он стал котом.

Крысиный король тотчас оказался рядом с ним:

«Почему они разбегаются? Что ты им сказал? Ах ты….»

Он вдруг слился со своей тенью и навис над Рыжим.

«Ну, вот и всё. Наверное, будет очень больно. Боюсь ли я боли? Да, боюсь. Она такая въедливая, она будет сама по себе, а я – сам по себе, и только когда меня не станет, не станет и её… А если она останется и после меня? И будет со мной вечно и там, куда я уйду? Как страх, как крысиный смех? Нет, не надо так думать. Не надо, Рыжий».

А скрежет зубов о метал всё продолжался. Рыжий сжался в комок, стараясь оцепенеть и не видеть никаких картинок, не слышать никаких звуков, и тут… Тут случилось нечто действительно странное. Скрежет прекратился, и из двух невероятным образом разом лопнувших труб мощно полился кипяток, и пар жадно начал обволакивать пространство, слизывая его грани и углы. Завизжали ошпаренные крысы, остальные вмиг поддались панике. Вожак суетливо захлопнул пасть и метнулся куда-то вбок, и Рыжий оказался вдруг предоставленным самому себе. Он ничего не видел в мутном горячем облаке, но вдруг ощутил, что оно тянется вперёд, струясь по его израненной шкурке. И он пошёл с ним, сначала на ощупь, а потом и на запах - запах травы, дождя, жизни – пока не оказался перед отверстием в метре от пола, ведущим из подвала наружу. Только сил запрыгнуть туда уже не было, а сзади стремительно надвигалась на него серая тень. Но жизнь… Жизнь зачем-то снова манила его, и он не мог не откликнуться на этот зов. «Нет, судьба – это не крысиный смех!» - вдруг вскипело в мозгу, и Рыжий всё-таки прыгнул… Не достал, но вцепился всеми когтями в щербатый кирпич, судорожно заелозил тельцем и перевалился-таки наружу. А когда в отверстии показалась крысиная морда с пеной у рта, карауливший Оторвыш с наслаждением хряпнул по ней увесистой растопыренной лапой…

Рыжий заполз под дерево. Было темно, шёл дождь, земля приятно холодила живот. Он положил голову на лапы, уже не пытаясь свернуться в клубок.

«Пойдём», - хмуро бросил Оторвыш Василисе. – «Коты должны умирать в одиночестве».

Они ушли.

…А солнечным утром грязного мокрого рыжего кота нашли под деревом дети.

4.БРАТСТВО ДЕТЕЙ

…Девочка лет двенадцати, тоненькая и глазастенькая - неуклюжая, как это бывает у детей при ломке барьеров, установленных природой, но всё ещё отчаянно непосредственная, и мальчик лет восьми, с надутыми щёчками - ещё не подросток, но уже и не малявка, одинаково нахмурив брови и выпятив губы, смотрели на израненного кота.

-Таська… А у него кровь, и он, кажется, не дышит, - шёпотом произнёс мальчуган.

-Вижу… - тоже шёпотом ответила девочка. Но тут же повысила голос:

-Витька! Ты что, вредина, делаешь?

Витька уже завладел кстати валявшейся рядом палкой и осторожно начал тыкать ею в неподвижного кота.

-Что-что… Проверяю, - буркнул он. – Нет, не шевелиться… Помнишь, мы фильм недавно по телеку видели? Ну там – севанна и всё-такое…

-Саванна, - машинально поправила девочка. – Помню.

Большие ореховые глаза её увлажнились.

-Ах ты бедненький, бедненький… Совсем как тот львёночек, только хвостик без кисточки.

Витька ткнул палкой сильнее.

-Не смей! – закричала девочка. – Какой же ты…

Однако Витьке не довелось на этот раз узнать, какой он, потому что кот, не меняя положение головы на лапах, вдруг приоткрыл рот и почти неслышно мяукнул. Но девочка услышала и в свою очередь разинула рот.

-Витька, - опять перешла она на шёпот. – А ведь он… живой.

Её брат отнёсся к этому спокойно.

-Ну да… - буркнул он. - А тебе лишь бы кричать на меня – то не делай, того не надо… Сама дура.

Тася пропустила этот выпад мимо ушей, однако зарубочку в памяти поставила.

Она присела на корточки, не отрывая взгляда от кота, хвост которого покоился на земле безвольной запятой. Потом решительно встала, подошла к нему и, зажмурив глаза и отвернув голову, взяла его на руки.

-Таська! – вскричал мальчуган. – Ты же запачкаешься сейчас! Тебе мама такое устроит – по жизни вздрагивать будешь!

Фраза, безусловно заимствованная из чужого лексикона, наконец-то была выпалена и самим Витькой, и надо признать, вполне к месту.

Рыжий кот снова тихонечко, ни к кому не обращаясь, мяукнул и вдруг вытянул шею и положил голову на плечо девочки. Та открыла глаза и осторожно, почти невесомо, погладила его свободной рукой.

-Бедненький… Какой ты лёгкий. – Потом повернулась к брату и сказала несколько загадочную фразу:

-Ничего мне мама такого не устроит. Я и так слишком долго была хорошей. Пошли домой.

-Ну нет, - воспротивился умудрённый восьмилетний Витька. – Иди одна. На меня ещё поорать успеют.

-Пошли, кому говорят! – Тася подняла была голос, но тут же опустила его и сменила интонацию. – Витёк, ты мне нужен. Я… я немного боюсь. Пошли, а?

Витька засопел, потоптался на месте, взглянул на прильнувшего к сестре кота и, гордясь собой, уступил:

-Ладно… Мы ведь всё-таки вместе его нашли.

…Мама уже с самого утра была не в духе, и по старой учительской привычке, общалась сама с собой.

-Укатил всё-таки на свою рыбалку, зараза такая, - бурчала она под нос, яростно швыряя тарелки в мойку. – Ни посуду помыть, ни пропылесосить, ни за покупками съездить – ничего! Машину, видите ли, он мне оставил… Хорошо, хоть Таська первая родилась. Пусть и с вывертами девка, но всё-таки помощница.

Тут раздался залихватский лай собачонки, и она прислушалась к начавшейся возне в коридоре.

- О, пришли уже! Дождь, что ли пошёл? – Окно услужливо блеснуло «зайчиком». – Да нет там никакого дождя… Ну, тогда жди сюрприза.

И ведь точно – как в воду глядела. Некоторое время она молча разглядывала дочь, держащую на груди нечто неопределённо-грязное, безусловно, таящее в себе немалые неудобства, потом решительно, вскипая праведным гневом, указала рукой на дверь:

-Вон!

-Но, мама… - Анастасия, она же Таська, забыла все правильные слова и просто приготовилась заплакать. Притаившийся за ней Витька ковырял пальцем в носу, очевидно, пытаясь вызвать огонь на себя, но до него очередь ещё не дошла. Беспородная дворняга легкомысленного окраса с характерной смышлёной мордашкой беспокойно втягивала в себя тревожный воздух, предусмотрительно перестав гавкать.

-И не мамкай! – Вся правда, взрослая правда, была на стороне родителя, и детёныш, по сути, не мог возразить на это ничего, не усугубляя своей вины. – Папаша откуда-то из похода Шмоську вон эту бестолковую приволок, теперь ты кота блохастого притащила… Ой, батюшки! – она вдруг всплеснула руками. – Да он же у тебя не шевелится… Ты что?! С дохлой кошкой домой заявилась?!!

Мать о отчаянии всплеснула руками, Витька быстренько прошмыгнул на кухню, собачонка издала раскатистый многообещающий звук, который, однако, таковым и остался. Таська сглотнула солёный комок и затараторила, невидяще глядя на мать мокрыми глазами:

-Мама, мамочка… Он живой – живой! Ему надо помочь. Или ей… Нет, это кот, я знаю – он выглядит, как кот. Давай отвезём его к ветеринару – помнишь, как мы Шмоську возили, когда его выворачивать стало? Мама! Я тебе во всём без напоминаний помогать буду: и посуду мыть, и комнаты убирать, и мусор выносить, и со Шмоськой гулять, и уроки делать не три часа, а… (тут она задумалась) почти четыре. Только давай ему поможем, а? Мамочка!

Что происходит в мозгах придавленного жизнью взрослого человека, когда он слышит вот такой крик о помощи несмышлёного (то есть непрактичного) существа, именуемого его ребёнком, который, однако, имеет коды доступа к его совести? Происходит полная ерунда. Жизненный опыт тут же сигнализирует об опасности, но слайды, навеки запечатлённые в памяти, позабытые и уже казавшиеся недоступными слайды, оживают и начинают проецироваться на внешнюю картину мира, тут же безжалостно выявляя грубо нанесённые поверх первоначальных радужных детских красок серые слои обыденности. Разное тут начинает вдруг мерещиться человеку. Вот и маме вдруг почудилось, что это не Таська, а она сама стоит на пороге, прижимая к груди котёнка, и её уже мама – добрая, конечно, добрая мама – бессильно всплёскивает руками и пытается что-то объяснить… Наваждение было таким сильным, что даже пришлось помотать головой, отгоняя от себя память о давным-давно пережитом великом детском горе.

Таська, конечно же, ничего не ведала о происходящем в голове у матери, и была не на шутку удивлена, когда та, не дожидаясь отчаянных и злых слов дочери об угрозе обета молчания и, само собой, голодовки, вдруг внимательно и строго посмотрела на неё, спокойно сказав:

-Хорошо. Поехали к ветеринару.

Таська поняла лишь, что вот так и случаются в жизни обыкновенные чудеса.

…Ветеринар был молодой и животных любил. Деньги, однако, любил тоже. Он долго исследовал кота, привезённого в безвозвратно испорченной простыне, изучал раны и ссадины на рыжем тельце, качал головой, мял кошачий живот и снова качал головой. Потом сообщил взволнованной девочке и её усталой маме, всё ещё удивляющейся самой себе:

-Ну, в общем и целом, картина ясна. Потеря крови и желудочная инфекция. При соответствующем лечении шансы, конечно, есть, хотя…

-Сколько? – спросила мама. Она знала таких молодых специалистов, любящих жизнь.

Ветеринар что-то прикинул в уме и назвал цену. Мама закашлялась, и Таська тут же затараторила:

-Мама, ну зачем мне новые ботинки? Я и в старых ещё год отхожу. И курточка у меня совсем новая, и джинсы, и без шоколадок я обойдусь – и Витька обойдётся, и…

-Помолчи.

Мама потерла виски кончиками пальцев. «Господи, зачем мне всё это? Окровавленный заразный кот, который, скорее всего, издохнет… Зачем, Господи?»

Она вздохнула.

«Значит, есть зачем»

…В течении часа ветеринар обрабатывал раны на шкуре кота, делал уколы ему в холку и ляжку, попутно успев убедить маму в необходимости расширенного биохимического анализа крови для рыжего пациента. Мама, впавшая в некое состояние ступора, безропотно согласилась и на предложение менеджера расположенного в том же помещении зоомагазина купить несколько баночек с диетпитанием, после чего долго смотрела на итоговую сумму в квитанции и холодными пальцами отсчитывала деньги. И это было только начало: уколы коту надлежало делать каждый день, а на вопрос, сколько же всего будет этих дней, кошачий доктор ответил крайне уклончиво.

Назад ехали молча: мама пыталась прийти в себя, а Таська, осознавшая масштаб предстоявших расходов по спасению животного, даже и не думала открывать рот, держа питомца на коленях. После дозы снотворного тот больше не мяукал и не шевелился, но дышал. Весь в тампонах и завязках, выстриженный даже за ушами, исколотый и потерявший ещё некоторое количество драгоценной крови – дышал.

… Проспал Рыжий почти два дня, и перед самым пробуждением видел сон: как будто бы он, молодой и красивый, без всяких там облезлостей и прокусов на шкуре, с лучащимися изумрудными глазами плывёт по воздуху, а позади него (он это совершенно точно знает) лежит на полу, на старом свитере кто-то другой, больной и измученный, весь в непотребстве сердобольных лоскутных обёрток. Но до него уже нет никакого дела Рыжему, потому как ему легко и хорошо, и совсем немного уже осталось проплыть до сотканной из солнечных нитей дорожки, ведущей сквозь ничуть не мешающее окно в даль, где нет ни боли, ни унижений. И знает он ещё, что ни в коем случае нельзя ему оборачиваться на голос, бормочущий позади: «Бедненький, красивенький - ну проснись, проснись пожалуйста! Ты обязательно должен, должен проснуться, слышишь?» Нет-нет, ничего он не слышит. Ничего он должен, кроме как плыть навстречу солнечному лучу и ждать чуда слияния с этим лучом. Но – проклятая раздвоенность овладевает-таки Рыжим и заставляет замереть между полом и потолком, а затем поворачивает его изящную головку на голос…

Он открыл глаза, в спутанных водорослях забвения глаза. Боль и недвижимость тут же начали быстро овладевать телом, и он с тоской ощущал, как исчезает за спиной солнечная дорожка. Но вот уже раздался восторженный детский вопль:

-Мама! Мамочка! Он проснулся, проснулся!

Мама только-только пришла с работы и засунула усталые ноги в уютные тапки. С учительством несколько лет назад было покончено, так что теперь она искала применение своих способностей в социальной сфере. Со вздохом она прошла в комнату дочери (у них была трёхкомнатная квартира – заслуга папы, военного прокурора), где бездумно уставилась на кота. Тот смотрел в никуда, полураскрытые глаза его были далеки и туманны. «Страшный-то какой», - отчуждённо подумала мама. –«Наказание оно и есть наказание».

Тут кот пошевелился и, судорогой сбрасывая невидимые оковы, попытался сесть… и сел, подтянув задние лапы под себя и опираясь на дрожащие передние. Затем он строго посмотрел на людей, и мама тут же обомлела. «Вот это глазища! Красота-то какая!...» В этих вновь заигравших изумрудах, казалось, как в фокусе отразилось всё её детство. А девочка Тася ничуть не удивилась такому преображению – она и так знал, что её кот самый красивый.

Мама принесла воды в блюдце и поставила её перед иссохшей мордашкой. Кот принюхался было, но затем начал тревожно озираться по сторонам.

-Он, наверное, в туалет хочет. Поставь лоток поближе, - распорядилась мама.

Прибежал от соседей Витька, где он уже вторую неделю собирал с закадычным дружком подаренный тому на день рождения здоровенный паззл. Кот при виде лотка пошевелил ушами и, покачиваясь, направился к нему, неуклюже перевалился через бортик, сел и опять строго взглянул на присутствующих.

-Ух ты… - выдохнул Витька. – Он ведь всё понимает. И не хочет, чтобы мы на него смотрели.

-Ну так и не надо смотреть, - сказала мама, и все вышли из комнаты. Кот остался сидеть в лотке один, затем начал оправляться, еле-еле приподнявшись на задних лапах. «Опять я стал маленьким», - вдруг подумал он, хотел было удивиться тому, что он думает, но не успел. Память стремительно возвращалась к нему, память уже здоровалась с ним: «Здравствуй, Рыжик. Здравствуй, Рыжий»

Он вывалился из лотка и на полусогнутых доковылял, почти дополз до блюдца, начал пить, сначала вроде бы как нехотя, потом уже жадно. Остановился, прислушиваясь к себе. В животе заурчало. Он попил ещё, и урчание прекратилось. «То-то… Поесть бы сейчас. И с этими завязками надо что-то решать – я в них как клоун… Ну да – Рыжий Клоун».

Однако почти сразу же после водопоя его запеленали в очередную простыню и повезли к ветеринару, который сначала категорически не понравился Рыжему своими методами ощупывания живота, отдиранием старых повязок и тем более пришпиливанием новых. Разрешение кормёжки вроде бы сгладило неприязнь пациента к лечащему врачу, однако несколько уколов подряд в разные места вновь поспособствовали укреплению этого чувства. «Живодёр», - однозначно решил Рыжий. – «Цену себе набивает. Ладно, лишь бы меня не убил своими иглами».

Да, он снова хотел жить! А почему бы и нет? События последних дней – встреча с Одноухим, сходка котов, Оторвыш, Василиса, валерианка, крысёныш, плен – уже казались ему размытыми, почти нереальными; раны начали заживать, живот почти не болел. Да, он ещё очень слаб, не всё ясно с новыми хозяевами (настораживали эти визиты к живодёру) – но в это, в принципе – так: пустяки, пустяки… Жизнь, опять жизнь манила его, и он не мог не откликнуться на этот зов.

Поехали домой (спасибо папе - машину оставлял исправно, сам пока катался на служебной, хотя и не любил это дело) : Таська с Рыжим на коленях, мама с дополнительным набором диетпитания в пакете. С питанием, однако, сразу же вышел конфуз. Как только Рыжий понюхал предложенную порцию чудесного корма, ему стало плохо – до спазм в пустом желудке. Он отпрянул от миски и даже зашипел, отгоняя воспоминания о былом отравленном вечере. Мама горестно всплеснула руками:

-Ты погляди-ка него! Не привык к хорошей жизни, оборванец?

Потом досталось и продавцам кошачьих радостей:

-Лишь бы всучить, мерзавцы! А нормальные коты шарахаются от ваших консервов…

И пошла отваривать курицу.

Бульон Рыжий вылакал с удовольствием, и, облизываясь, вращал глазами по сторонам, намекая на добавку; однако, в этом ему было отказано. Тогда он улёгся спать.

Вечером в комнату к дочери заглянул папа, конечно, со Шмоськой, которая в нём души не чаяла.

-Спит? – осведомился он. Шмоська тихонько ему поддакнула.

-Спит… - с затаённой гордостью ответила Таська. – Поел и завалился.

-У-гу… - папа присел на корточки, разглядывая кота. Вздохнул. – Нет, не кошатник я… Ну и хорошо. Будет ваш с мамой любимец. Имя ему придумайте. Пошли, Шмоська.

Собачка, уловив сдержанную реакцию хозяина на нового постояльца, фыркнула и неторопливо удалилась следом. Таська, оставшись одна, задумалась.

-И как же мне тебя назвать? – вслух проговорила она. – Так, ты у нас рыжий. Знаю я одного такого, только недавно меня за косички дёргать перестал, Семёном зовут… Значит, ты будешь Сэмом.

Она наклонилась к коту, погладила:

-Сэмка, рыженький…

Тот повёл ушами.

…На поправку Рыжий (он же Сэм) пошёл теперь быстро. Бульон сменился супом, потом кашей на молоке, потом кусочками мяса, затем всем подряд. Злоключения только способствовали его всеядности, и Рыжий не брезговал ни овсяными хлопьями, ни зелёным горошком, ни салатом «Мимоза». Шоколад, торопливо подсунутый Таськой, правда, отвергал – что-то зловещее мнилось ему в этом тёмном приторно пахнущем куске снеди, зато от сухариков, перепавших от Витькиной руки и купленных несмотря на строгий запрет, не отказался. Все тампоны и завязки Рыжий, естественно, удалил с себя сразу же, как начал есть, и ближайшие после этого три дня был занят исключительно тем, что зализывал раны. Вскоре вид у него стал вполне презентабельным. На руки он не давался, но поглаживания между ушей приветствовал – от этого приятно щекотало ноздри и хотелось мурлыкать. Спал он в Таськиной комнате, небольшой, но очень уютной и светлой девчачьей комнате, иногда запрыгивая к Таське на тахту и устраиваясь в ногах. На улицу он пока не рвался, хотя там вовсю буянила весна, и довольствовался долгими неспешными прогулками по лоджии. Моционы явно шли ему на пользу, а после того, как Рыжий был обнаружен восседающим на краю унитаза, сам глава семьи признал, что это не кот, а прямо-таки «услада для ока человечьего». Надо сказать, что прокурорам, а особенно военным, вообще присущ иногда этот стародержавный слог, как бы не противились их жёны, усматривающие в сих словесах скрытую иронию по отношению в первую очередь к себе.

Он снова начал понимать, что говорят люди, и думать о б этом. Пристрастился смотреть, как работает на компьютере Таська – быстрая смена картинок завораживала. Со Шмоськой отношения, в общем-то, сложились неплохо: к хозяину Рыжий не лез, а больше дворняге ничего и не надо было. Иногда они вместе возлежали на ковре в главной комнате, и кот, не напрягаясь, проникал в нехитрые мысли собачонки: «Уф, не пошёл обед… Давит что-то. Р-р, Рыжий, не мельтеши хвостом перед носом. Хозяин сегодня, будет поздно, и навряд ли мы с ним погуляем… Тогда уж лучше с Витькой – он сам по себе, и я сама по себе. А то Таська поводка из рук не выпускает». В контакт Рыжий не входил – незачем, хотя знал, что без труда мог бы это сделать.

Иногда, наблюдая, как Шмоська начинает безудержно вилять хвостом, ему приходила в голову мысль, что собаки разобщены между собой именно по этой причине, втайне стыдясь друг друга. Потом он начинал размышлять о людях, и ему казалось, что люди тоже одиноки, потому что каждый постоянно занят поисками потерянного когда-то хвоста. Но о детях он так не думал. Это было совершенно другое племя. И, безусловно, у них было своё братство, чьи секреты тщательно скрывались от взрослых.

Рыжий быстро стал предметом обожания со стороны детворы, и, дабы избежать постоянного тисканья и вольных поглаживаний, он был вынужден скрываться от частых гостей на лоджии, где имелось достаточно укромных местечек, из которых можно было на выбор спокойно наблюдать, что там творится в детских. А там бурлили эмоции, не сдерживаемые унылой рассудочностью, заключались пари на право обладания всем мирам, сообщались на ушко тайны, меняющие устройство Вселенной. Иногда заговорщики насмерть ссорились друг с другом и, хлюпая носами, бежали искать правды в другой мир, и уже начинали выбалтывать секреты братства в скучающие, хотя и заботливые лица пап и мам, бабушек и дедушек, но вдруг останавливались на полуслове, на границе, за которой таилось недоступное никому, кроме них самих бессмертие...

«Как жаль, что они вырастают», - частенько думал Рыжий. – «Наверное, многие из них потом жалеют об этом всю жизнь». Не удивляйтесь: котам такого склада, даже очень молодым, свойственно наяву острое ощущение трагичности чужой жизни. И во сне – своей.

Впрочем, сами диковинные сны перестали являться Рыжему, и когда его изумруды пеленала серая дымка покоя, снисходившее затем на тело оцепенение не нарушалось никакими тревожными толчками изнутри.

Но всё хорошее рано или поздно заканчивается. Нам кажется, что рано. А коты - они, к счастью, не подвержены маниакальному желанию людей вешать таблички на стрелки часов и принимают всё, как есть. И стараются найти лучшее применение своим умственным способностям, чем заниматься рассуждениями о том, что было бы, а если…

Ничего не было бы. Спи, Рыжий.

5.СМЕРТЬ ХОЗЯИНА

…И вот пришло время, когда картинка за остеклённой лоджией престала казаться милой абстракцией. Пролетающие мимо птицы вызывали томление в крови и непроизвольное расширение зрачков, когти сами просились наружу. Вид снующих на воле котов исторгал дрожащее мяуканье из глотки (один раз Рыжему показалось, что он узнал нарезающего круги по каким-то своим делам Одноухого – правда, с шестого этажа можно было обмануться и при самом бдительном созерцании). Шмоська не на шутку стала раздражать своими регулярными появлениями во дворе, и однажды Рыжий заехал ей лапой по мордочке, чем сильно озадачил собачонку. Наблюдать за детьми надоело. На Сэма и Сёмочку он больше не откликался – даже ушами не вёл. Несколько раз Рыжий устраивал акции (а-а-кии-и!) перед входной дверью, голосом и телом выражая протест против сидения взаперти, но каждый раз всё заканчивалось одинаково - или мама, или Таська гладили его по голове, тащили к плошке с чем-нибудь особенно наваристым и утешали бессмысленными для него словесами, на вроде: «Ну куда ты собрался, а? Чем тебе тут плохо? Давно тебя не кусали?» А один раз он подслушал, как папа проговорился про какие-то таблетки, и это сильно не понравилось Рыжему – никакой химии он больше не признавал.

Ситуация накалялась, на руках членов семьи всё чаще стали появляться царапины. Шмоська вынашивала планы мести, но, как только наступала пора действовать, то по доброте своей попадала впросак, проигрывая раунд за раундом и медленно сатанея. Неизвестно, чем бы это всё закончилось, но тут к хозяйке квартиры заявились ноги. Рыжий в это время как раз лениво перебирал лапами по направлении из кухни в комнату, и наткнулся на них в коридоре. И тут же опознал эти уверенно попирающие землю ноги, мимо которых он прошмыгнул обратно в подъезд после памятной своей самоволки, и, конечно, голос, сопутствующий ногам, узнал тоже. Дородная женщина с простоватым, но непоколебимым лицом удивлённо вскрикнула:

-Ты глянь-ка, Васильевна, кто это у тебя тут шмыгает!

-Да, дети его полуживого с улицы принесли, - улыбаясь, ответила мама. – Еле отходили.

-Ага… - женщина пристально разглядывала Рыжего, который уселся неподалёку и, в свою очередь, пристально разглядывал её. Ощущение грядущих перемен явственно витало в воздухе, и кот, конечно же, почувствовал это первым.

-Так ведь это же Степаныча кошак… - медленно проговорила гостья, вдоволь налюбовавшись Рыжим.

-Это какого-такого Степаныча? – насторожилась мама.

-Да в моём подъезде живёт. С месяц как у него животина пропала. Мужик аж запил от горя, - охотно сообщила женщина.

-А вы уверены, Елизавета Геннадьевна? – осведомилась мама.

-А ты бы его с кем-нибудь смогла перепутать? – ответила та.

Маме ничего не оставалось, как признать правоту Елизаветы Геннадьевны и тут же перейти в атаку:

-Ну и что с того? Кот у него без пригляда чуть не сдох, какой же он хозяин? Пьёт к тому же, говорите?

-Что есть, то есть, - вздохнула гостья. – Один ведь он совсем, вот и без опоры в жизни.

-А мне что теперь прикажете делать? – мама, надышавшись воздухом перемен, начала не на шутку заводиться. – Кота ему вернуть?

Тут из комнаты на шум выглянула Таська, как раз вовремя, чтобы услышать последние слова. Мгновенно оказавшись рядом со взрослыми, она вперила поочерёдно в каждого из них яростный взгляд и выпалила:

-Кого отдать? Сэмку? Рыжего? Кому? Мы его спасли, мы его хозяева – и никто его у нас не заберёт! Слышите – никто!

- Ну-ну, девочка, как тебя… Анастасия, кажется?... успокойся, успокойся, - несколько опешила от такого напора гостья. – Конечно, никто Рыжика у вас не заберёт, ему тут хорошо. Но видишь ли, его… э-э… прежний хозяин очень по нему скучает. Я конечно, могла бы ему сказать, что кот у вас, жив-здоров и всё такое, но… Очень уж он убивается. Я просто тебя хочу попросить – ведь ты же добрая девочка, правда? – возьми с собой котика, да сходи с ним ненадолго к дяде - глядишь, тот и маяться меньше станет.

-Нечего. Сюда пусть приходит и смотрит, - отрезала неостывшая ещё Таська.

Елизавета Геннадьевна вздохнула.

-Так ведь старенький он, и болеет сильно. Не может он сам.

-Погодите-ка, погодите… Куда это вы Таську отправляете? К пьяному – в гости? – вмешалась мама.

- Да не пьёт он пока что, не пьёт - с сердцем у него плохо стало, «Скорая» приезжала… И как успел вызвать?

Гостья помолчала, потом как бы нехотя выговорила:

-Один ведь он. Совсем один. С сердцем своим.

Таська задумалась. Потом, уже стыдясь своей душевной чёрствости, обратилась матери:

-Мамочка, если так… Давай я схожу, а?

…Степаныч открыл не сразу. Сначала за дверью раздались судороги кашля, потом безразличное шарканье, потом усталый голос произнёс:

-Кто?

-Открывай, Степаныч! – бодро ответила Елизавета Петровна. – Давай, давай – сюрприз у нас для тебя! Может, хоть оживёшь маленько.

Дверь ещё немного подумала и открылась. Степаныч выглядел неважно – как-то за этот месяц в облике его отчётливо проступила одинокая старость: взрезали лицо морщины от ночных раздумий, потухли глаза, щетина на лице оттеняла только одно – не ухоженность хозяина. И ростом он стал вроде бы как поменьше, и волосы, хотя и вздымавшиеся спутанной порослью, казались поредевшими… Таське до слёз стало его жалко.

- Здравствуйте, - прямо с порога заговорила она. –Вот… Мы Сёмку, э-э-э… то есть Рыжика вашего принесли.

Степаныч поглядел на кота на руках у девочки. Потом он заплакал, и слёзы начали свой скоротечной бег по фарватерам морщин…

…Рыжий сидел на коленях у захворавшего от жизни мастера и мурлыкал, Таська пристроилась на диване рядом, Елизавета Петровна, вдоволь нахлюпавшись носом, удалилась по своим делам.

-Говоришь, чуть живой был? – подрагивающая рука осторожна гладила кота.

-Да… Его покусали сильно, дядя Степаныч.

Таська отвечала строго и вдумчиво.

А Рыжий впитывал в себя знакомые и незнакомые запахи, и сначала ощущал себя весьма недурственно. На улице, сразу же ошалев от видения полноценной картины мира, он только делал, что вытягивал шею да беззвучно открывал рот. Никуда удирать с Таськиных рук он даже и не пытался – слишком неожиданной стала для него эта прогулка, которая, впрочем, закончилась, едва начавшись. Теперь же, в предвкушении новых событий, он жмурил глаза и жалел вдруг разом постаревшего Хозяина, первого и единственного в жизни Рыжего, и как мог пытался помочь ему набором всяких кошачьих утешений: тёрся мордочкой о живот, выражая умиление от встречи, осторожно поигрывал когтями и добавлял в урчание всё больше и больше мёду. На сердце у Рыжего, однако, становилась всё неспокойнее и неспокойнее: сканирование хозяина данными от природы локаторами явственно показывало, что запас жизненных сил у того находится на пределе. Но что мог сделать Рыжий? Только мурлыкать, показывая, что всё хорошо.

Степаныч и Таська замолчали: он гладил кота, она смотрела на них. Потом сказала:

- Дядя Степаныч, давайте я его вам верну.

Тот улыбнулся, уже не в первый раз за этот вечер:

- Спасибо, девочка, не надо. Захиреет он тут со мной.

Таська зарделась. На самом деле, отдавать Рыжего навсегда ей ужасно как не хотелось, и на радостях она тут же выпалила:

-Ну так, давайте тогда я на сегодня его оставлю, а завтра заберу! А потом снова принесу – да?

Степаныч подумал.

- Да мне и кормить-то его нечем…

- А я схожу в магазин, схожу! – встрепенулась девочка, остро почувствовав свою нужность. – И вам что-нибудь куплю, да?

…Рыжий прилежно лакал сметану, всем своим видом убеждая, что никакие чужие плюшки не заменят ему хозяйских даров. Степаныч наблюдал за ним, а сердце заходилось: «Чужие люди радость несут… Эх, сынок-сынок, неужели так и не зайдёшь?» А кот, очистив миску, уже орлом восседал на краешке унитаза. Степаныч вздохнул:

- Молодец, молодец… Спать-то где будешь?

Рыжий устроился у него в ногах. Хозяин кряхтел и ворочался, так что приходилось терпеть. И, как ни странно, думали они в эту ночь почти об одном и том же: об одинокой жизни в четырёх стенах, о безрадостной борьбе за существование да о телевизоре, который всё бубнил и бубнил, пока наконец Степаныч, чертыхаясь от бесплодных попыток нащупать пульт, не встал и со злостью не выдернул штепсель из розетки. Верный друг человека икнул на полуслове и обиженно замолк, выпустив на напоследок разряд в спёртое пространство… И приснился Рыжему сон: что телевизор вдруг ожил сам по себе и устремил из экрана тёмные щупальца к дивану, а Рыжий, вдруг нащупав под лапой большую круглую кнопку, бьёт и бьёт по ней изо всех вил, но ничего не происходит, и щупальца подступают всё ближе и ближе, и уже начинают рычать… Тут он проснулся и понял, что это храпит хозяин.

… Таська забрала Рыжего после обеда, как только вернулась из школы, обещав занести на другой день. И опять улица коварно оглушила кота, и не успел он прийти в себя, как оказался в квартире, в смятении всех своих тел. В этот день он почти ничего не ел, сидел на лоджии и пялился в стекающие по стёклам струи дождя.

- Дочь, не надо его, наверное, пока никуда носить, - сказала мама удручённой Таське. – Вот передадут папе таблетки, тогда он поспокойней станет.

- Я обещала дяде Степанычу, - вздохнула девочка.

- Ну, тогда держи его крепко, - с досадой отреагировала на порядочность дочери мать. - Поняла? И если что всё-таки случится, потом не вой.

…Дождь шёл и на другой день вечером, когда Таська, с котом под курточкой, прибежала к Степанычу и из рук в руки передала питомца, на прощание сказав, что снова сможет принести его не раньше, чем через неделю. Мастер был хмур и вопросов не задавал. Голова у него болела от мыслей, сердцу было тесно в своей клетке. После ухода девочки он снова прилёг на диван, сглатывая липкую слюну и время от времени мыча. Рыжик примостился у него на груди, чуть подрагивая под аритмию сердца.

«Скорую, что ли вызвать?» - думал Степаныч сквозь сгущающийся туман в сознании. – «Тогда точно уже из больницы не дадут сбежать…»

Под утро ему стало совсем плохо. Рыжий, перебравшийся под бок хозяина и пребывавший в тревожной полудрёме, почувствовал вдруг на загривке тяжёлую руку, которая смяла шкурку так, что он взвизгнул от боли, а потом поднялась вместе с ним и бессильно упала, перестав цепляться за живое… Оглушённый и помятый Рыжий соскочил на пол, сел и повёл мордочкой. Хозяина больше не было – он понял это сразу. Вместо него на диване осталось нечто бесформенное и чужое. И ещё – у головы затаилась тень, которую кот явственно видел. Тень имела крылья, и вот, взмахнув ими, она подалась в его сторону. Рыжий зашипел, попятился было назад, но потом, не отдавая себе отчёта, вдруг бросился на неведомого врага и стал полосовать его когтями, отчаянно скаля пасть, пока не обнаружил себя лежащим на полу, с тяжело вздымающимися боками. Он поднялся на лапы, помотал головой. Его вырвало. Кое-как он добрёл до входной двери и начал мяукать.

…Когда через час дверь взломали, оправившийся к тому времени Рыжий беспрепятственно выскочил на лестничную площадку и, не оглядываясь, ринулся вниз. На улице он добежал до ближайшего дерева, забрался на него и огляделся. Двор был почти пуст: бесцельно шлялась туда-сюда пара облезлых собак, да возле машины «Скорой помощи» курил мужчина. «Ну, и куда я теперь?» К людям было нельзя – это Рыжий знал точно. Он стал опасен для них. Внутри него, на самом вздохе, поселилось нечто, и в четырёх стенах он не смог бы ему противостоять. Стены задавят снаружи, нечто быстро сожрёт изнутри… Оставалось только одно место. Ждал ли его там кто-нибудь?

6.ГЛАВА СЕМЕЙСТВА

.... Дверь в тамбур была распахнута настежь, и замок, который на ночь закрывала старушка, единственная постоянная обитательница подъезда, сиротливо покачивался в петле на неприкаянной дужке. Зато под лестницей Рыжий увидел такое, что заставило его сесть и присмотреться ещё раз. Василиса, вытянувшись, лежала на тряпках, а у её живота дружно копошились четыре живых комочка. Они были маленькие, очень маленькие, и хвостики у них трогательно сигнализировали именно об этом. На первый взгляд все они казались неопределённо-серого окраса, однако со второго Рыжий уже научился распознавать каждого в отдельности: вон на серое заползает белое, вон кошечка – будущая копия Василисы, а вон и будущая копия папы… Оторвыша. Рыжий вздохнул. А чего он ждал?

Вздыхать, однако, ему пришлось недолго. Василиса, почуяв чужого, вскочила на ноги, оставив котят, которые ту же принялись широко открывать рты и беспомощно тыкаться мордочками в быстро теряющее тепло пространство.

- Рыжий? У-у-у- ф… - казалось, он очень сильно чем-то напугал её поначалу.

- Привет. Ты чего всполошилась? Думала, что я … это и не «я» вовсе? А… как это там говорится… привидение? – Рыжий держался спокойно, сразу же решив перевести беседу в легкомысленное светское русло.

- Ох, нет-нет... – Василиса быстро успокаивалась. – Только привидения мне и не хватало. – Она обволокла его бесстрастным, но тем не менее необыкновенно чувственным взглядом. - А ты у нас, оказывается, не только красавчик, но ещё и везунчик. Выжил ведь, а? Никто и не верил, что ты на такое способен. Кроме меня, пожалуй. Чуяла я, чуяла, что не простой ты экземпляр…

- Да, повезло. - Рыжий тряхнул головой. – А у тебя, я вижу, забот прибавилось?

Кошка обернулась в сторону попискивающих детёнышей, потом вдруг разом оказалось рядом с Рыжим, который, однако, тут же от неё отпрянул. Сделав вид, что ничего не заметила, Василиса промурлыкала:

-Везунчик ты мой, только ты их, наверное, и сможешь спасти… Ведь сможешь, правда?

Тот ничего не понял, засемафорил ушами:

- Спасти? А что с ними не так?

Василиса вокруг да около ходить не стала, ошарашила сразу:

- Да вот папаша сожрать их хочет. Совсем спятил.

И, накидывая мысли, как аркан, на пошедшую кругом голову Рыжего, зачастила:

- Понимаешь, к крови он привык, а крыс душить уже не получается – один раз сам насилу ушёл… А тут котят увидел - и взбеленился прямо. Я-то, конечно, ни в жизнь бы с ним не справилась, но Одноухий рядом оказался - вступился, так Оторвыш его чуть Одноглазым не сделал – а, может, и сделал... Как бы то ни было, успокоился он после этого, ушёл. Так ведь снова прийти может, окаянный!

В какой-то момент Рыжий перестал ей внимать и прислушался к себе. Да, в голове царил кавардак, но внутри… Внутри было холодно и спокойно. Он вдруг понял, что совсем не боится Оторвыша. Или… или это то, что затаилось у него на вздохе, не боится?

- Ну хватит, - оборвал он Василису, и та недоумённо замолчала. – Не бойся, Оторвыш им ничего не сделает. И тебе тоже. Ты мне лучше скажи – с молоком-то у тебя как?

- Нормально было… Правда, старушка сегодня утром еды не подложила. А пора бы уже.

Василиса, пристально глядя на показавшегося ей вдруг совсем незнакомым кота – как сквозь неё смотрит, - подалась назад, легла рядом с котятами, и те, радостно пища, принялись теребить материнский живот.

Рыжий взбежал по лестнице, приблизился к двери, прислушался. Вроде бы тихо, но нет – не так, как после смерти хозяина. Жизнь давала о себе знать - вот раздался скрип, и тут же ушей достиг отголосок хриплого дыхания… Там, там бабушка. Только плохо ей, очень плохо…

- Ты куда, Рыженький? – переполошилась Василиса, разом забыв про странности в поведении и облике «везунчика», когда тот стремительно метнулся к выходу. – А как же я?

- Скоро буду, - последовал ментальный ответ. – Корми котят.

… Во дворе Рыжий уселся на лужайку, откуда, как он хорошо знал из практики былых созерцаний, его эпатажное тело было видно почти из всех окон приютившей его на время квартиры. Так он и сидел, сосредоточенно уставившись перед собой, пока из подъезда с радостным визгом не выбежала Таська и не бросилась к нему.

- Рыжик, Сёмочка! – взахлёб путая имена, вопила девочка. – А мы думали, тебя забрали! Какой же ты молодец!

Рыжему было приятно это проявление радости. Очень. Но Таську к себе он и не думал подпускать – нельзя. Он только мотнул головой, приглашая за собой, и потрусил к бараку, иногда оглядываясь на ходу. Озадаченная девочка шла за ним. Осторожно она переступила сквозь ветхий порог, чихнула и, щурясь сквозь взвесь просеянной солнечным лучом пыли, заглянула под лестницу… И обомлела, потому что увидела чудо. Минуту, две, три, не отрываясь, Таська смотрела на копошащиеся у материнского тепла живые комочки, потом вытерла руками глаза и прошептала:

- А… можно, я их потрогаю?

Неизвестно, к кому она обращалась в этот момент, но ответ девочка получила. Присев на колени, она медленно вытянула руку и обняла ладонью поочерёдно всех малюток, а потом погладила и кошку. Василиса довольно завибрировала, но потом для порядка легонько укусила руку: хватит, мол, нам чужих нежностей.

А Рыжий уже мяукал с лестницы.

- Ты куда меня ещё зовёшь, Рыженький? Там хозяева, да? – Таська поднялась по недовольно крякающим под ней ступеням, остановилась перед дверью. Постучала. Потом ещё раз. Прислушалась.

- Кажется, там кто-то есть… Спят, что ли?

Она толкнула дверь, которая вдруг легко отделилась от косяка и развязно распахнулась настежь. Девочка оказалась в маленькой прихожей с перекошенными стенами и покатым полом, сделала пару шагов, просунула голову в комнатку, большую часть которой сердито загораживала давно небелёная печь. Обои на стенах отсырели, дешёвенький абажур под потолком тосковал о лампочке.

- Здравствуйте… Извините, пожалуйста, у вас не закрыто было… - начала было Таська, но тут же осеклась, увидев лежащую на кровати под старым ватным одеялом тихонько мычащую старушку.

- Вам плохо, да? Вы слышите меня? – испуганно заговорила незваная гостья вновь, но ответа так и не дождалась. Тогда девочка опрометью выскочила прямо на улицу, достала телефон и, удачно с первого раза дозвонившись до матери, вывалила ей всё:

- Мамочка, знаешь, вот тут за нашим домом ещё один дом, большой, а за ним маленький, очень старый… Я и говорю по делу! Так вот, там котята… Да послушай же меня! Там ещё бабушка больная совсем одна, она лежит и ничего не слышит. Меня Сэмка наш, Рыжий который, к ней привёл… Да ничего я не придумываю! Ты когда сможешь подъехать?

Мама, на горе своё и на радость, понимала, что дочь её, хотя и считает себя независимой, всё ещё находится в том возрасте, когда полагает, что взрослые могут решить любую проблему. Конечно, она приехала очень скоро, и не одна. Заработала мобильная связь, подрулила «Скорая», а ещё через какое-то время по дому уже бродили солидные дяди и тёти в небывалом для этого дома за последние лет двадцать количестве и качали головами. Взрослые занимались своими делами, оказывается, иногда очень нужными и полезными, а набежавшие по зову неугомонной Таськи дети – своими, не менее важными. Конечно, они выбирали себе котят. Детей было много, а котят – всего три (Таська, естественно, уже забронировала себе мальчика). Василиса, оказавшись в центре неуёмного внимания, открыто выражала своё беспокойство, шипя на детвору и выделывая замысловатые петли хвостом. Впрочем, когда нешуточные споры и восторги вокруг её семейства поутихли, и дети, быстро сообразив, что от них требуется, принялись таскать из дома продукты, мамаша быстро сменила гнев на милость. Столько снеди за раз она в жизни не видела (хотя нет - один раз видела, когда случайно оказалась в магазине, откуда её, однако, быстро выперли). Сейчас же вся еда предназначалась ей, и только ей! Под носом у Василисы лежали сыры и колбасы, жареная рыба и вытащенное из супа мясо, килька в томате и паштет, в плошке томилось молока, а рядом баночке притулилась сметана. Враз объевшаяся кошка щурила-щурила глаза и наконец уснула; котята, обнявшись, последовали её примеру.

Наступил вечер, и детвора нехотя разошлась по домам; все сошлись на том, что дней десять котята ещё должны побыть с мамой. Будущие счастливые обладатели живности домой особо не спешили, на ходу раздумывая, как бы так сообщить родителям о неизбежном, чтобы те сразу не сказали своё твёрдое и решительное «нет», ну а уж дальше… При любых раскладах сомнения, однако, оставались, и это сильно тревожило юные души, замедляя и замедляя их путь.

Удачи вам, мальчики и девочки!

…Рыжий почти ничего не ел – так, потёрся у сметаны. Он сидел на лестнице и созерцал сквозь неплотно прикрытую дверь буйство молодой листвы на деревьях. За день он порядком устал от суеты и от постоянной необходимости сохранять дистанцию между собой и другими живыми существами, так что теперь просто отдыхал и одновременно чего-то ждал. Внутри него всё словно бы оцепенело. Нечто тоже отдыхало.

- Что с тобой, Рыжик? – раздалось в тяжёлой голове. – Ты не заболел?

Он посмотрел вниз, на Василису. Котята устроили кучу малу, а она сидела чуть поодаль от них.

- Да, - ответил он. Не удержался, добавил:

- Хозяин умер…

И осёкся.

Василиса задумчиво смотрела на него. Заговорила:

- Док, помнится, рассказывал… Что мы стоим на страже двух миров.

- А… как он?

- Да пёс его знает. С месяц уж, как не встречались.

Помолчали.

- Ну и что там… по поводу стражи? – наконец не вытерпел Рыжий.

Ну… - кошка помялась. – Ты же успел пообщаться с Доком - знаешь, как он любит нести всякую чушь про избранных и всё такое. Но тут он очень проникновенно говорил, у меня аж мурашки забегали. Мол, есть такие коты, которые хранят равновесие между тонкими мирами, и ради этого готовы принести себя в жертву. Толком-то он конечно, ничего не сказал – откуда ему что знать про жертву… Да и мне тоже. – Она вздохнула. – Мать из меня никакая. Надоело уже это валяние – мочи нет. Может, я погуляю ночку, а? – Она выжидающе уставилась на Рыжего.

- Нет, - помотал головой тот. – Тебе надо быть с ними. Вон – ешь и спи. А я тут в сторонке вас покараулю.

Василиса вздохнула.

- Понятно… Что, очень муторно?

Рыжий повёл ушами.

- Терпимо пока… Понимаешь, - ему надо было с кем-то этим поделиться, - внутри меня поселилось чужое, и я не знаю, что будет дальше. Я знаю только, что теперь я должен быть совсем один.

- У-у-у… - протянула Василиса. – Док-то дело говорил. Никакой ты, оказывается, не везунчик. Извини уж, не умею я утешать, жертвенный ты наш.

И улеглась рядом с котятами.

… Рыжий не понимал, спит он или нет – тени, сотканные из воздуха, играли с ним в жмурки. Вдруг ему послышался голос, идущий то ли из тёмного снаружи, то ли из ещё более тёмного у него изнутри: «Выпусти меня, стражник… Я погуляю и вернусь. Мы должны помогать друг другу. Выпусти меня…» - «Нет», - ответил Рыжий, обращаясь ко тьме и снаружи, и внутри него, - «Оставайся там, где ты есть». – «Как знаешь, стражник… Смотри, не пожалей». Что-то тяжело заворочалось на вздохе, и волна страха и отчаяния накрыла кота. Дрожа, он выскочил на улицу, увидел в небе ухмыляющуюся щербатую луну, зажмурился и издал дикий вопль, перепугавший всю живность в округе. Затем, не отдавая себе толком отчёт, что делает, бедняга взобрался на дерево, сполз с сука, вцепившись в него когтями передних лап, раскачался, оторвался от сука и сделал сальто, брякнувшись о землю, потом повторил это диковатое упражнение ещё и ещё раз… Нечто внутри злилось и брыкалось, пока, наконец, не сочло за лучшее затаиться. Страх, беспричинный неконтролируемый страх живого перед порождением мира небытия, начал отступать, оставив внутри Рыжего только пульсирующее чувство тревоги, с которым, очевидно, ему предстояло теперь сосуществовать. Он побегал ещё кругами по двору какое-то время, потом присел на крыльце, тяжело дыша и откашливаясь. Затем лёг на живот и положил голову на лапы, прикрыл глаза… Кажется, он задремал; но тут же, вздрогнув, очнулся, отгоняя кружившие рядом тени. Сон стал для него роскошью.

Оторвыш в эту ночь не появился, как и в последующие несколько дней и ночей. Сознание Рыжего за это время окончательно раздвоилось. Одна его часть жила вместе с Василисой и котятами, другая же постоянно боролась с пытавшимся прорваться наружу ужасом. Но, несмотря на эту неравную борьбу, отнимавшую все силы, он, наблюдая издали за опекаемым им семейством, временами ощущал в себе необыкновенную теплоту и лёгкость, которую люди пытаются называть словом «счастье», и тогда «нечто» оставляло его в покое. Совсем ненадолго, но оставляло, давая Рыжему передышку. Ночью он вспоминал эти моменты, и утро приходило быстрее, и измученный кот снова мог радоваться становлению чужих жизней.

Заводилой среди котят была девочка, шустрая и неугомонная. Она первая открыла глазки и первая принялась изучать неведомый для неё мир, отважно отправляясь во всё новые и новые опасные путешествия, увлекая за собой и остальных. Самый большой котёнок - будущее подобие Оторвыша, отобранный Таськой (ох, придётся же с ним повозиться!), постоянно пытался оспорить право сестры на первенство и задирал её, но за ту немедленно вступались другие брат и сестра, безошибочно чующие нешуточную угрозу со стороны здоровяка и для них самих, и начиналась куча мала. Василиса мало обращала внимания на то, а чем, собственно, занимаются её дети, пока она поглощает неиссякаемые запасы еды или отдыхает после этого. Временами, однако, как это бывает с любыми неуравновешенными особами, в ней просыпалась сумасшедшая мать, и тогда она принималась без конца переносить детей из одного угла в другой и вылизывать их без всякой меры, не обращая внимания на писклявые стенания. Потом она также быстро теряла к потомству интерес и занималась исключительно собой, предоставляя право надзирать за их приключениями Рыжему, которого все без исключения котята… боялись. Да-да, именно так. А вы бы не боялись какого-то дядю, который внезапно возникает перед вами, когда вы уже готовы перевалиться через порог и оказаться в мире гомона, света и всевозможных сводящих с ума запахов, и смотрит на вас как бы отрешённо, и при этом не подходит к вам ближе, чем на полметра, и не поиграет, не приласкает? Конечно, вы бы стали его бояться. И то, что он желает вам исключительно добра, не играет при этом никакой роли.

К подъезду стали частенько наведываться усатые гости из семейства кошачьих, незнакомые Рыжему, но не Василисе. Вели они себя хорошо – просто сидели снаружи и ждали, пока им что-нибудь не предложат съесть, после чего независимо исчезали. Под лестницу гости не заглядывали, по ночам тоже не тревожили: наверное, чуяли неладное от присутствия Рыжего. Однажды заглянул общий знакомый – Одноухий. Выглядел он больным и разбитым, со слезящимся глазом и ободранной шкурой. Вяло похлебав молочка, страдалец нехотя умылся и убрался восвояси, даже не пообщавшись ни с Василисой, ни с Рыжим. Те к нему с расспросами тоже не лезли – видели, что не в себе.

Так прошла неделя.

… Оторвыш пришёл перед самым рассветом. Он сильно припадал на заднюю лапу (то ли подшибли, то ли собака цапнула) и, очевидно, всё последнее время был вынужден где-то отлёживаться, по причине чего сильно опаршивел. Желтизна в глазах зашкаливала. На крошки перед подъездом вконец свихнувшийся котяра даже внимания не обратил – он шёл к своим жертвам, путь к которым на пороге преградил ему Рыжий.

- А… - Оторвыш не удивился встрече. – Ну как же, как же… С тебя-то и начну.

Он настолько одичал, что не внимал никаким чувствам, кроме одного – неуёмной жажде крови. Бешеные глаза уставились на Рыжего, ища его взгляд… Тот жмурился, вертел головой, наконец, словно что-то решив для себя, встретился глазами с врагом…

Мы не можем сказать, что именно увидел в этот момент Оторвыш, а заодно и Василиса – безусловно только, что увидели они нечто настолько страшное для их сознания, нечто настолько невообразимое, что тут же навсегда исчезли из нашей истории в неизвестном направлении. Мы знаем только, что после этого рыжий кот долго сидел, дрожа и зажмурив глаза, чтобы не позволить этому самому «нечто», ломившемуся сквозь потолок его мозга, окончательно прорваться наружу, а потом ждал, пока оно хоть немного не угомониться где-то там внутри брюшины. За всё надо платить…

Когда появилась Таська, он немного отошёл. Котята боялись приближаться к Рыжему и пищали, требуя мать.

- А… кошка погулять ушла? – спросила девочка.

Рыжий только отвернулся. Затем встал на лапы и потрусил прочь, зная, что лишь движение теперь сможет спасти его на какое-то время от неуёмной дрожи внутри. На очень нужное время… Он понимал также, что не должен оглядываться, но… всё-таки оглянулся. Худенькая девочка влажными глазами смотрела ему вслед и прижимала к груди котёнка, который уже деловито принялся засовывать в рот край её кофточки…

7. ОДИНОЧКА

… Бежать, ходить, бежать, ходить, бежать… Не было ему покоя. А когда уж совсем оставляли силы, чтобы передвигать измученные лапы, он замирал ненадолго в любой подвернувшейся позе и тревожно цепенел, пока рывком не выходил из забытья и злая бесившаяся сила не гнала его дальше. Он почти не ел, зато постоянно испытывал жажду. Странно, но исхудавшим он не казался – только предельно поджарым. В глазах его застоялась тоска. Но в глаза себе он не позволял смотреть никому.

Люди при его появлении замолкали, испытывая непонятное чувство тревоги, а он, пробегая мимо них, подмечал в их облике всякую ерунду, например, обильную поросль в ушных раковинах, и отстранённо думал: «С возрастом, наверное, у них остывает кровь, и уши начинают мёрзнуть…» Размышления эти не доставляли ему былой радости, текли вяло и скучно. Все силы в ожидании часа, который пока ещё не настал, уходили на борьбу с чужой волей внутри него. Бежать, ходить, бежать… Сколько ещё терпеть?

Он свободно бродил везде – крысы, собаки, кошки старались не попадаться ему на пути. Он оббегал всю округу, облазил все подвалы и чердаки, но неизменно каждую ночь оказывался у скамейки перед подъездом Степаныча. В барак он больше не заглядывал. Детей просто избегал.

Дни стояли жаркие, ночи душные. Дождей не было, хотя небеса постоянно хмурились и громыхали. Наэлектризованность воздуха и неопределённость развязки странным образом временами даже успокаивали Рыжего. Однажды он прикорнул под скамейкой чуть дольше обычного, и увидел свой последний сон: Степаныч смотрел на него, улыбался и плакал одновременно. Рыжий не стал задаваться праздным вопросом, что это может означать. Скоро, скоро он всё узнает.

Однажды он наткнулся на Дока, который, оказывается, давно жаждал с ним встречи. Наконец беседа состоялась. Док, старательно держась от него подальше, как-то затравленно осведомился, правда ли, что Рыжий стережёт могучую силу у себя внутри. Рыжик ответил, что да.

- Но тогда…. – Док потихонечку начал воодушевляться. – Мы можем… можем выиграть войну с крысами! Ты будешь нашим вождём! Тебя ничто не остановит!!

Рыжий поморщился.

- Нет, - только и ответил он.

- Но почему? П-п-о - ч-ч-е-м-м-у? – окончательно распалился собеседник.

- Не ори, - последовала реплика. – А то сделаю и тебя избранным – сразу тогда поймёшь, что почём.

Дока немедленно исчез.

… В эту ночь гремело по-особенному. Молнии полыхали на полнеба, а ветер всё никак не мог определиться, в какую сторону ему дуть и кружил, кружил в растерянности… Потом затих. И когда первые капли дождя упали на Рыжего, он сразу понял, что пора. И «нечто» внутри забилось отчаянно, не давая ему поначалу сделать ни шагу, заставляя тяжело дышать и сглатывать клейкую слюну. Но накативший ливень словно размыл подступившую немощь, влага освежила поры и вдохнула в них свежесть. Мокрый и сразу ставший совсем-совсем худым кот двинулся в свой последний путь, осторожно перебирая лапами по пузырящейся земле. Он знал, куда надо идти. Вот лаз в подвал, далее под нагромождение труб, дальше, дальше - всё путанее и путанее маршрут, но это ничего, ничего… Шарахнулась в сторону крыса. Не бойся, не надо бояться… Ну, теперь осталось пролезть в расщелину – как легко ему это удалось! - а ведь он поначалу сомневался, что сможет там оказаться. Теперь свернуться клубком и не шевелиться, не расплёскивать страх и боль изнутри… «Нечто» всё барахталось на вздохе, взрывая мозг вспышками ярости, но вдруг тихонько заскулило и тоже свернулось, поняв безысходность своих метаний. И ощутил тут Рыжий беспредельный покой; потом закрыл свои изумруды, зная, что больше никогда и ничего не будет бояться.

Потому что ни страха, ни боли больше не было.

Как не было и самой смерти.

К О Н Е Ц

Другие работы автора:
+1
55
11:16
Дорогой автор, у вас безусловно хороший слог. thumbsup
Ну почему же выложили такой объем сразу? Разбили бы его на несколько публикаций, было бы проще для читателя… Я вот тоже начал читать и после первой части всё, «бильше ни можу». Хотя история Рыжего зацепила, но дела не ждут. :(
Постараюсь дочитать позже.
Пользуясь случаем, приглашаю в группу «Чтение по обмену» — litclubbs.ru/groups/exchangereading ;)
Загрузка...
Book24