Мадлен висит

Автор:
Тотвич
Мадлен висит
Аннотация:
Блюм и Нелли встают на защиту леммингов. Блюм продаётся студентам. Белошвейки и бухгалтеры идут на работу, а Мадлен виснет.
Текст:

Бекки!

Я всерьёз начал задумываться о том, чтобы сменить установки друга детей на образ Памелы Трэверс, которая их терпеть не могла. Ты, конечно, помнишь девчушку по имени Нелли? Она виновница этих мыслей. Мы расстались в городке Квинси, сразу после нашего совместного побега из кафе… Это была весёлая история.

Но пути господни неисповедимы. Серьёзно, если б даже все мои пути разом пришли исповедоваться, я думаю, священник тут же отказался бы от своей должности и принял постриг в бухгалтеры. Но этого, как я уже сказал, не произойдёт, поскольку мои неисповедимые пути пока не хотят исповедоваться. Они снова свели меня с Красной Шапочкой Нелли. И удивительного здесь ничего нет: мы просто сели в один поезд, и всё, даже выкинули нас на одной и той же станции, посреди глуши. Так и получилось, что в город мы добирались вместе.

К спутнику, так или иначе, сложно не привязаться, особенно если путь ваш труден, а ты наблюдаешь, с каким упорством и достоинством ближний терпит невзгоды. Разумеется, это не касается Нелли. Нелли всю дорогу ныла. Бросить её где-то в болотистой от луж просеке значило оставить свою совесть примерно там же. Так что мы шли. Мне не казалось, что я имею право сравнивать себя с великим Амундсеном, но только такие сравнения и приходили в голову. Снега — это, конечно, очень тяжело, но нытьё — чуть ли не хуже. Снега леденят тело. Нытьё же леденит душу. Причём до такой степени, что по избавлении от него согреться не помогают ни керосиновые грелки, ни бренди.

- А-а-а, зачем, ну зачем я пошла?.. Сидела бы у Рябого Эдди, с ребятами, ела бы общие консервы, а-а-а…

- Спичка натирает! Ай, стой, натирает спичка! Вот чёрт, затёрлась за пятку!.. Ай, на мозольке, больно-больно!..

- Я хочу пи-и-ить… Это что, Техас? Нас выкинули в прериях?.. Почему та-а-ак… Слушай, у тебя нет ни глоточка?

- Всё, я не могу. Я посижу. У меня болят ноги, болит спичка… То есть пятка. А у тебя точно нет воды? Ах, ну почему я не осталась у Эдди!..

Когда мне радостно подмигнули флажки первой городской бензоколонки, я так звонко крикнул «хей-хоп», что, кажется, у мисс Майли, живущей на другом конце города, с застеклённой лоджии вылетели все стёкла.

- Ну, пока. - сказал я и поспешно зашагал прочь.

- Куда? - подпрыгнула Красная Шапочка.

- Туда. - я указал перед собой пальцем.

- Я тоже.

- Зачем?

- А тебе не всё ли равно?

- Просто, понимаешь, туда иду я. Полагаю, нам не следует идти в одном и том же направлении.

- Полагаешь?

- Убеждён.

- Ну и осёл. - фыркнула Нелли. - Конечно, нам стоит идти в одном направлении, если мы хотим попасть в одно и то же место.

Я был крайне удивлён тем, что мы, оказывается, хотели попасть в одно и то же место. Я решил, что, видимо, распрощаюсь к Красной Шапочкой чуть позже, и надо потерпеть ещё не много. На середине улицы Красного Вязальщика (и бог её знает, почему она так называется), Нелли встала, как вкопанная, и сказала мне:

- Стой.

Я остановился.

- Я могу оставить тебя здесь? - поинтересовался я.

Признаться, Нелли всё продолжала откалывать свои штучки, вроде остановок для завязывания шнурков и голодного оглядывания в поисках колонки.

- Я хочу есть.

И зашла она — куда, ты бы подумала, Бекки? — в стеклянные двери кондитерской лавки. Там стояла дама в пурпурном, и в складках её одеяния я не смог различить шмыгнувшую вовнутрь Нелли. Мне ничего не оставалось делать, как наблюдать кондитерскую живопись, сплошь отделённую от меня непроницаемой финансовой стеной, снаружи. Через несколько минут, правда, я поспешно покинул улицу Красного Вязальщика, буквально спасаясь бегством. За мной была Нелли, за Нелли летел шлейф роняемых крошек и кусков крема, а за шлейфом бежал кондитер. Он, в пылу бега, вероятно, принял меня за неллиного сообщника. Если человек бежит — значит он почему-то бежит, рассуждал кондитер. И я никак не мог на бегу разъяснить, что если человек этот — Блюм, то он может бежать без всякой надобности, просто по привычке. Я увидел, как Нелли пулей вылетела из дверей кондитерской с куском торта и кинулся за ней, но кондитер то ли не верил мне, то ли просто не слушал меня.

Нелли споткнулась, но удержала равновесие, ценой потерь: выпал кремовый кусок торта. Нелли осознала это, лишь пробежав шагов пятнадцать. Такая уверенная в себе, решительная и изворотливая Нелли! Но тут её подвёл недостаток опыта: она остановилась на месте, решая, пытаться ли спасти торт. Я затормозил и, схватив её в охапку, нырнул в какой-то дворик. Ещё парочка дворов, и погоня отстала. Нелли поносила меня, на чём свет стоит. С пеной у рта (возможно, это всё же был заварной крем), она доказывала, насколько моё существование отравляет местную реальность и искажает мораль, и какой заслугой перед небом было бы её действие, направленное на выкручивание каждого позвонка в моей шее.

- Свинья. - в сердцах сказал я.

Нелли ответила. Я не буду приводить конкретно то слово, которое она употребила.

Мы обижались друг на друга всё дальнейшее путешествие. Когда она, как бык на красную тряпку, выскочила на светофор, я молча вытянул её за шкирку обратно. И когда я остановился поглазеть на плакаты, украшавшие стены толстым слоем лепнины, Нелли молча тащила меня за рукав дальше. Ты, возможно, удивлена моему добрососедству с воришкой Нелли. Милая, наше с ней добрососедство было подобно ветрянке — переболевшему находиться возле больного совершенно безопасно, а вот прочим лучше не подходить. Я уже был вне пределов профессиональных интересов Нелли, так как оказался непригоден. Как говорила сама Красная Шапочка, шестерни не сошлись. По-моему, так даже лучше.

А плакаты, Бекки, плакаты — это нечто странное, по крайней мере в этом городишке. Они были повсюду, и один из них, бордово-красный, под цвет индюшачьей крови на Рождество, гласил «Где гаранты свободы передвижения леммингов?». Второй гласил «Где гаранты свободы передвижения леммингов?». Третий гласил «Где гаранты...», в общем, я не стал читать дальше и, изумлённый, не выдержал:

- Где же-таки эти гаранты свободы передвижения леммингов?

Нелли уставилась на меня, как на полоумного. Ей были неизвестны горести человека, который отличает «а» от «б». Под её сердитыми бровями промелькнуло нечто вроде застенчивого призрака недоверия.

- Так где же? - громко повторился я.

Нелли уже хотела что-то ответить на этот счёт, но — не успела. До моего плеча откуда-то снизу дорос белый стебелёк чьей-то руки, и этот стебелёк хлёстко опустился на мой рукав. С такой же не предвещающей ничего хорошего интонацией стебелёк хлопнул по спине Красную Шапочку. Между мной и Нелли стояла девушка в широких шортиках, и девушку эту звали Мадлен.

- Я знала! - сказала Мадлен торжественным голосом. - Я знала, что всё делается не просто так, и среди граждан действительно есть сочувствующие. Позвольте пожать вам руку… И вам…

Мадлен по очереди пожала нам руки и, откинув со щеки волосы, продолжила:

- Когда вопрос стал ребром, многие не верили, что такое возможно. И ошиблись. В народе есть чувство! В народе есть сочувствие! Главное — разбудить в нём его же благородные мысли, убаюканные равнодушием городской общины. Правильно? Вот вы, сэр, вы давно уже в рядах сочувствующих леммингам?.. Нет-нет, не отвечайте! Думаю, давно. И вы, мисс — просто общественность научила вас держать ваши добрые побуждения при себе — это выгодней для порядка. Но теперь вы увидели, что есть солидарные! Время действовать! Великие дела свершаются иногда и наперекор миру. Лемминги должны получить всю возможную поддержку: так мы сможем добиться внимания со стороны государства и обратить его око на этот кочевой народ братьев наших меньших. Ура, граждане! Ура!..

Мадлен была студенткой, Бекки. Конечно, она была студенткой! Студенты — это некая движущая сила общества, гусеница тридцати-тонного паровоза. Французская революция — так там были студенты, декабристы в России — тоже были студенты… А в Америке была Мадлен, и эта Мадлен снова принялась жать нам руки.

- Вы готовы, сэр, готовы сделать первый шаг навстречу переменам?.. Лемминги!..

- Да, лемминги… Скажите, а много вас, гуманистов-хомозащитников?

- А то. - Мадлен подмигнула. - Видите всю агитацию? Не я же это своими руками делала? Это — длани народа…

- Да-да, длани, народные длани, это так замечательно.. Но мы, понимаете, мы на самом деле…

- Неместные!

- Именно! Спасибо, Нелли. Мы просто проходили мимо и нечаянно набрели на ваше бравое сообщество. Надо сказать, я впечатлён вашим энтузиазмом, все эти плакаты…

- Но нам, пожалуй, пора.

- Увы, действительно пора.

Лицо Мадлен, будто представлявшее собой воплощение солнечного лозунга мигом стало облачным и скучным, как некролог в газете. Она не отвернулась от наших заблудших душ, она просто сменила тактику. Видимо, она подозревала или даже уже сталкивалась с тем, что не все готовы работать на энтузиазме.

- Вы издалека?

- Просто неместные.

- Может, ищете гостиницу или хотели бы перекусить?

В конечном итоге это — именно то, чего я искал, и я поддакнул. Нелли не спешила с ответом. А какая умница, какая умница была эта Мадлен! Не став ходить вокруг да около, как кошка вокруг горячей каши, Мадлен агитировала нас, и теперь гаранты свободного передвижения леммингов — моя основная дума и головная боль, Бекки. Ведь так принято выражаться? Мадлен заверила, что им (читай — нам) важен каждый, чтобы это не значило. Нас с Нелли радушно приняли в студенческом общежитии, предоставили обед, ужин и пообещали завтрак. Готовилось кое-что ВЕСЬМА ГРАНДИОЗНОЕ, а мы готовились стать его частью. Если готовится что-то ВЕСЬМА ГРАНДИОЗНОЕ, то есть всего лишь две стороны отношения к этому: можно либо окунуться в это ВЕСЬМА ГРАНДИОЗНОЕ с головой, либо уехать к бабушке в Сенека-Фоллз, и не высовываться. Потому что грустно быть задействованным в чём-то на половину. В холле общежития, где шла основная подготовка к этому ВЕСЬМА ГРАНДИОЗНОМУ, я встретился со студентом Псалиди. В столовой сказали, что я могу унести еду на подносе в комнату и поесть там (на самом деле сказали, что лучше бы я так и сделал), а навстречу мне попался Псалиди. Чернявый и крупный, он встретил меня почти грудь в грудь, но, всё же, его кучерявая макушка оставалась где-то на ватерлинии моих глаз.

- Гарант свободы передвижения леммингов? - деловито спросил он.

- Гарант свободы передвижения леммингов. - ответил я.

- Вас привела Мадлен?

- Да.

- Она всё объяснила?

- Да.

- Секундочку… - сказал он и стал озираться в поисках кого-то из незанятых коллег.

Псалиди обратил на меня чересчур пристальное внимание, у меня отобрали поднос, велели выпрямиться и стоять ровно. Измерив меня портновской лентой, студенты поинтересовались, насколько искренне важны для меня гаранты свободы передвижения леммингов. Как я уже говорил, Бекки, тут либо с головой, либо Сенека-Фоллз, так что я ответил, что очень важны. И последствия не заставили себя долго ждать. Мне предстояла крайне важная миссия.

Правда, на меня разобиделась Нелли. Всего лишь полтора дня знакомства с ней превратили меня, кажется, в её собственность.

- А почему мне не предложили? - проворчала она, прихлёбывая с плоской ложки суп, который я всё-таки доставил на подносе в комнату.

- Тебя там не было, вот и не предложили. Но если ты очень хочешь, можешь пойти со мной.

- И сколько тебе отвалили?

«Отвалили» - сказано очень громко, но скрывать от Нелли цифру было бы бесполезно. Если б не сказал я, она сама бы узнала всё ночью, под покровом темноты, уже вылезая в окно, чтобы больше никогда меня не увидеть.

- Три доллара.

- Я пойду с тобой, и доллар пятьдесят — мои.

НЕТ. Я очень ошибся в Нелли. Во-первых, она была образованней, чем я по-началу решил, и сейчас мне за это стыдно. А во-вторых, я, выходит, был не собственностью, а напарником.

- Идёт. - согласился я.

В восемь часов утра по местному времени, когда клерки, маклеры, бухгалтеры, пресвитеры, белошвейки, курьеры и механики вдруг ни с того, ни с сего все отправились на работу, на трассу перед гуртом машин, ждущих сигнала светофора-пастуха, вышли двое. Этих двоих вполне можно было назвать нежелательными элементами, так как на трассах обычно все двуногие нежелательны. Машины встали. Неизвестно было, кто при столкновении остался бы с вмятиной на бампере — я или автомобиль, так что расчёты Псалиди были верны. Нежелательные двуногие натянули между собой большой ярко-красный транспарант, со зловеще-угрожающей надписью. Нет, вовсе не «Пролетарии всех стран соединяйтесь», кое-что похуже.

- «Где гаранты свободы передвижения леммингов?» - вопила надпись.

Автомобилисты замерли за рулями в состоянии некоторого обалдения. Чайки, сидевшие на проводах, должно быть, поступили точно также. И вообще — буду говорить откровенно — трасса на пару минут отупела. Конечно, отупение достаточно быстро прошло, а ему на смену явились раздражение, непонимание и нетерпеливые автомобильные гудки, но нужный эффект был создан. По всему городу начали останавливаться прохожие. Одни, не дойдя до другой стороны дороги, другие — в дверных проёмах, кто-то останавливался на ступенях, на тротуарах, в узких проходах. Все они — замирали, не спеша доставали и разворачивали красные плакаты, оставлявшие на пальцах и в карманах курток поцелуи типографской краски, и больше не шевелились. Конечно, очень многие остановившиеся были студенты Мадлен. Остальные же — наёмная сила, те, кто проходили мимо не в то время и не в том месте, вроде нас с Нелли. Мы с Нелли держали плакат перед главным потоком машин. К нам, гордо подняв голову, встала Мадлен в широких шортиках. Её пушистая голова загородила автомобилистам букву «ж», но смысл был и без того понятен. Забастовка началась.

...и продлилась бы достаточно долго, если бы какой-то умник не догадался позвать полицейских. Мы простояли всего какой-то час, хотя намеревались весь день, а фараоны уже были тут, как тут. Единственное что, они понятия не имели, что с нами делать. Мы стояли, как мраморные статуи, неподвижные и непреклонные, даже носы у всех постеснялись чесаться, чтобы не давать нам поводов для телодвижений. Почувствовав себя в шкуре Галатеи, я понял, почему она была так благодарна Пигмалиону. И если б лемминги или хотя бы полицейские оценили эту метафору, мир стал бы чуточку приятней.

Бастовавших стали разносить. А как иначе? За руки, за ноги, за подмышки — всех стали уносить прочь, как дрова на склад. Рассредоточившись по двое, полицейские уносили одного, а затем возвращались за другим. На мне их система немного поломалась. Двое полицейских несколько минут прикидывали, как им забрать меня, пока на помощь не пришёл третий, тогда дело начало спориться. Прежде чем меня унесли, я увидел, как, шипя и извиваясь, барахталась Нелли, и как Мадлен великодушно улыбалась служителям порядка, подвесившим её над асфальтом. Её уносили ногами вперёд, как социальную покойницу. Она была похожа на раннюю христианку, улыбающуюся гладиаторам, готовым её растерзать.

- Блюм! - взвизгнула Нелли, когда нас проносили мимо друг друга. - У тебя мои деньги!

- Что-то не могу дотянуться до кармана, - немного придушенно отозвался я. - Встречаемся на улице Красного Вязальщика.

- Вы остановили нас, но знайте — мы не последние! - торжественно сообщила Мадлен. - Да здравствует справедливость!

К одиннадцати часам город восстановил своё движение, будто ныряльщик восстановил дыхание после погружения. За меня не бойся, Бекки, у меня всё просто замечательно! Главное — мой долг перед леммингами выполнен.

Целую,

Блюм

Другие работы автора:
+4
98
19:55
+1
Интересно:)
08:09
+1
Хорошо так :))) классический английский юмор. Читается, как главы романа. С удовольствием буду читать дальше.
02:16
+1
Ахаха. И в самом деле где гарантии свободы передвижения леммингов? Очень смешно)
Если мне когда-нибудь придётся участвовать в МОНСТРАЦИИ, то я знаю, что напишу на плакате! rofl
Жду следующей главы!
16:06
+1
Начинаю сочувствовать Блюму. С его рассудительностью попасть в такой водоворот событий… Ждем следующего письма.
Загрузка...
Александра Черчень №1