ПТИЦА-ЖАР новелла

Автор:
MariaA
ПТИЦА-ЖАР новелла
Аннотация:
Псевдосавянская мистическая новелла. Прекрасная девушка и молодой безродный кузнец находят свою любовь, а вместе с ней находят чудотворный Папоротников Цвет. Страшная сказка о людях, о вере, о быте, о любви и о традициях. И о зависти. О зависти страшно.
Текст:

ПТИЦА-ЖАР

Солнцеворот в этом году славили особенно буйно, а гуляли безудержно. Казалось, что семь неурожайных лет, измотавших деревню, наконец позади, и бескрайние поля полбы, гречихи и проса радостно шелестели на теплом летнем ветру. Заливные луга щедро отдавали свою сочную зелень скоту, крутые бока которого лоснились под полуденными лучами Ярила. Весь честной люд с облегчением выдохнул и хором возносил положенные благодарственные молитвы Господу, хотя каждый втайно знал, кого следует задобрить за щедрый урожай. На околице выселка еще встречались замшелые, заросшие сорной травой и давно забытые идолы Перуна. Только как опустились на грешную землю натужливые голодные годы, обремененные засухами, хворями да проливными косохлестами, так и отскоблили заботливые руки лики идолов. А стоило запоздалым морозам побить долгожданные всходы озимых - расчистили древние капища, и затрещали сальные свечи у изножий божков, закоптились плошки с целебным разнотравьем, пропитанным нутряным жиром. Иногда среди леса находили освежеванных зайцев, только что выловленных из силков и оставленных в дар. Развевались подвязанные к веткам кряжистого, переломанного годами дуба домотканые ленты с узорами. И каждый брезг, на заре, под купиной у большого, покрытого толстенным мхом черного валуна появлялась пара-тройка еще теплых гусиных яиц.

Люди перешептывались, что как ни хороша и полезна новая вера, а негоже забывать старых богов-кормильцев. Шибко осерчали они, что отвернуться от них посмели, вот и покарали неразумных голодом да моровыми хворями. О чем только, у печи сидя, не балакали, но при этом нет-нет, да и лезли рукой за пазуху, чтобы нащупать под холщовой рубахой нательный деревянный крест, на кожаном гайтане носимый, да сжать его покрепче в кулак. Так, словно в кулаке десницы не услышит святой крест их богохульные речи. Боги не прощают обид и святотатства, а паче того – забвения. Боги, они ревнивые. Как вздорная баба - не столько хочет себе побольше барахла к рукам прибрать, сколь не потерпит, чтоб у ее товарки что покраше появилось.

Давеча в деревне готовились к большим гуляниям. Собирали травы, искали сушнину, складывали кострища. И хоть и называли теперь древний праздник по-новому – день Ивана Купала, отмечали его ритуалами и заговорами, предания о которых сохранились от предков, передаваясь из уст в уста. И ночь сегодня наступала особливая. Заговоренная.

Лебедяна с подругами с самого рассвета ушла в поля. Там они набрали охапки целебных пахучих трав. После отправились в березняк и наломали молодых березовых веток, да нарезали широких лубяных полос. Из всего этого они, начиная с обеда, сядут плести венки и мастерить туеса, сопровождая работу наговорами и шепотками. Ближе к вечеру, когда зажгут первые лучины, к ним подтянутся самые древние бабки и беззубыми ртами затянут тихие напевные речи, то ли песни, то ли сказания, то ли быль, то ли небыль. Но именно в этот момент придет время для каждой молодухи плести тот самый заговоренный венок, который с наступлением ночи она украсит тонкими восковыми свечами, опустит на воду тихой Серебрянки, и будет с замиранием сердца следить, к какому берегу отправится ее судьбина…

– Здравствуй, девица, здравствуй, красная, – раздалось за спиной Лебедяны тихое приветствие, а сидевшие коло нее подружки прыснули от смеха. Молодой широкоплечий парень не смутился под их смешками, а смело встретил обращенный на него взор ясных очей девушки. Лебедяна лишь кивнула, не посмев ответить вслух, и скромно потупила взгляд на свои пальцы, которые по-прежнему вплетали травы и цветы в большой венок, лежащий на коленях.

– Красивый венок, добрый. – Юноша прочистил горло и оправил рубаху, подпоясанную нарядным кушаком, – Ты, наверное, хочешь, чтобы он плыл далеко и долго, и прибился к красивой заводи по ту сторону Серебрянки.

– Не по нашему уму знать, что уготовано судьбою, а общинный батюшка говорит, что негоже и на венок полагаться. На все воля Божья. – Осмелилась прилюдно ответить Лебедяна, видя, как затаили дыхание сидевшие в кружке подружки и навострили уши старухи. Они больше не делали вид, что заняты вязанием или прядением пряжи. – А самой красивой запрудой нашей речки я считаю ту, что одесную у поводья. – Сказала, и кажется жаркий румянец коснулся ее молочной кожи. Длиннющие, светло-русые ресницы снова скрыли бирюзовы очи и бросили на щеки густые тени. Белесые, почти прозрачные кончики ресничек, как маленькие угольки, загорелись яркими огоньками, ловя последние лучи заходящего светила.

Запруда, о которой сказала девица, находилась на берегу их заимок, немного выше по течению от того места, где на поверхность выходили несколько животочных ключей. Там издревле было заведено набирать в бадьи воды. А еще, именно эта запруда располагалась напротив небольшой кузницы Любомира, стоящей на отшибе.

Любомир не мог оторвать взгляд от ее точеного, будто росой умытого лика. Не зря им говорил местный староста, что ангелы существуют и сходят на нашу грешную землю, чтобы пресекать наветы, изгонять из буйных голов мысли темные, да помогать страждущим в лихие часы. Нежные, как чесаный лен, волосы были заплетены в тугую косу, толщиной с его запясток, а Любомир мог с уверенностью сказать, что мало кто из местных молодцев мог похвастать такой силой в руках, как он. Тонкие, почти невесомые локоны вились вдоль нежного, ровно из белоснежной медвежьей кости выточенного, лика со справным носиком. Небольшие, крутые завитки серебрились и за ушками, почти полностью сокрытыми кольцами очелья, украшенного червленым бисером и скатным жемчугом, и струились ниже, вдоль тонкой, как у белой лебеди, шеи. Лебедяна не была самой красивой или взрачной молодкой на выселке, но уже много лун именно она являлась Любомиру в ночных мороках. Он просыпался в мокрой нательной рубахе и жадно глотал студеный воздух амбра пересохшими устами, глаза его невидяще таращились в чернильную темноту вокруг, а кулаки судорожно сжимались, ровно продолжая сминать шелковистые локоны. Эти сны не мучили молодого парня, не мутили рассудок, заставляя серчать и впадать в дурь. Знал он, что не ровня красавице, не отдадут за него. Но сегодня был тот самый день в году, когда молодые могли вольно разговаривать и, держась за руки, прыгать через костры да бродить по лесу в поисках заповедного цветка папоротника.

– Выйдешь сегодня со мной? – не думая, выпалил Любомир. Старухи на него аж зашикали, замахали сухими, скрученными в узлы дланями. Бобылем его считали в поселении. И то верно, не было у него надела земли, не имел скотины. Семьи тоже не было. Его, сироту, на базаре побиравшегося, призрели много лет назад сердобольные люди, с голоду помереть не дали да на амбаре ночевать позволили. Со временем Любомир в поселении пообтерся, нашел стоящую на юру заброшенную кузницу, где давно треснула и развалилась глиняная печь. Но он работы не боялся, печь отстроил и избенку быстро починил. Наловчился горн раздувать, а постепенно и ковать начал. Он был самоучкой, и поначалу заказов у него почти и не было. Так, по крохам. Кому плуг поправить, кому коня подковать. Недалече от их заимок стоял небольшой городок Крыжеч, и местный коваль Дерыда как раз туда и ушел на заработок. Но родственные узы так просто не разомкнешь, не сорняк поди, с корнем не вырвешь. Тому кузнецу и сыпались все заказы родни да бывших односельчан. Любомир не тужил, благодарил и за ту работу, что перепадала, и на соседские избы не засматривался. Ему всего хватало. Главное, что в руках сила есть, да огонь в горниле с ним в ладу был. А народ со временем тропку-то к нему прокладывал. То гвозди кому, то скобы… Постепенно все, не торопясь.

Но в людской молве так и слыл он бобылем да человеком пришлым, без роду и племени. И коли нет в суме звонкой монеты - не жених.

– Ужель решил нашу Лебедяну на гулянья звать? По тебе ли шапка? – Подала голос самая близкая подруга Лебедяны, Горесвета. – Ой, не ценишь ты к себе доброго отношения, забываешься… – надменно растягивая слова, продолжила она. А дряхлые старушки вокруг довольно захихикали беззубыми ртами и закивали седыми головами.

– Почему бы и не позвать, – упрямо ответил Любомир. – Чай, не урод и не хуже ваших буду.

А сам кивнул головой в сторонку. Поодаль топтались молодые парни, которые смеялись и веселились, сами то и дело поглядывая на кружок молодых девиц, но при этом косясь и на жилистых старух. В воздухе уже носилось предчувствие праздничных гуляний, древние ритуалы ждали наступления сумерек. На большом лугу зажигали смоляные светочи и расчищали землю коло большого кострища. Запах медовухи и сбитня наполнял теплый вечерний воздух тягучими, сладковатыми струями, разбавляя горечь собранных заповедных трав. Пучки полыни, дурмана, плакун-травы, горлянки, духова цвета и пижмы были развешаны повсюду, ими были украшены и сам луг, и массивные, добела выскобленные столы, покрытые самобраными скатертями и уставленные крынками с соленьями, мочеными яблоками и дощатыми подносами с пирогами.

Светящийся жарким малиновым огнем солнечный диск, поворачивая на убыль, скользил по небесному склону к горизонту. Его провожали хоровыми песнопениями, щедрыми подаяниями и ритуальными заговорами старейшин. Посетивший праздник церковный служка размахивал толстым кропилом из свиной щетины, щедро обдавая всех присутствующих святой водой, славя всеединого Господа и здравя паству с рождеством Крестителя. Как только солнце скрылось за горизонтом, и последние его лучи осветили небосвод багряным заревом, на поле близ реки взметнулись искры главного кострища. Юноши и девушки взялись за руки и встали в длинные хороводы. Они надевали друг на друга сплетенные днем венки и подвязывали на пояс пучки полыни, чтоб отогнать подальше выбиравшихся в эту ночь из тьмы на вольницу леших, оборотней, водяных и мавок. Осенить себя святым крестом и пробормотать животворную молитву, конечно, все умели, но и про полынь забывать люди не решались.

Весь вечер Лебедяна с Любомиром, сплетя перста, водили хороводы, пели песни и плясали в общей толчее молодежи. Глаза девицы сверкали все ярче и ярче, особенно после того, как Любомир поднес ей пряный сбитень. Пили его из общего глиняного кувшина и впрогоряч. Крепкий, пьянящий напиток разгонял кровь и румянил щеки, подхлестывая безудержное веселье и пробуждая силы для главного таинства этой ночи. Схватившись за руки крепче прежнего, молодые прыгали через костер, следя за тем, как беснуются сполохи смага, летя вослед. Хохотали звонко, весело выбирая, у кого искры взметнулись выше, кто прыгнул дальше, навстречу скорому счастью, а кто не совладал и разомкнул длани. Яркие блики огня, сияние небесных звёзд и искры веселья, в лучистых глазах избранника кружили голову, как колесо водяной мельницы. Как только алчное пламя поглотило большую часть поленьев, парочки стали разбредаться по окрестностям Лихолесья. Отправляясь на поиски папоротникового цвета.

– Ты веришь в это, Лебедяна? – тихо шепнул Любомир на ухо девушке. Его жаркое дыхание опалило ее и без того разгоряченную кожу, а затылок словно укололи сотни невидимых игл. Лебедяна сплела их перста и прижала его руку к груди, любуясь, как теряется ее маленькая ладошка в мощной деснице кузнеца.

– По древним сказаниям, – прошептала в ответ дева, – в эту ночь, что нынче кличут кануном Ивана Купалы, расцветает папоротник, – Лебедяна перевела взгляд своих сияющих очей на юношу, и для него все окрест словно озарилось сказочным светом, – и ровно в полночь лишь на мгновение показывается Перунов огнецвет. Говорят, если огненный цветок сорвать, можно обрести дивный дар. Но найти цветок папоротника трудно, ведь вся лесная нечисть этому препятствия чинит, козни строит, голову морочит. – Она остановилась и с серьезном видом уставилась на него, обхватив его колючие щеки маленькими ладошками, пробираясь взглядом в самую душу. – Если тебя окликнет кто, позовет со стороны знакомым голосом, шуметь станет – оборачиваться или откликаться ни в жисть нельзя. Добро, если только слуха или зрения лишишься, а можно и живота.

Углубились в Лихолесье. В самый темный час, когда на небосводе не было видно даже луны, а на землю опустилась чернильная ночь, Лебедяна услышала тихий мелодичный перезвон. Будто птичка щебечет или на гуслях перебирает кто. Между стволами осины в отдалении появилось тусклое красноватое сияние, Лебедяна двинулась вперед, а Любомир опасливо скрепил хват, не позволял ей отлучиться ни на шаг.

– Уйдем отсюда, Лебедяна, не смотри туда. Пойдем к реке, воды в эту ночь святы, очистимся от этого морока…

Лебедяна шла, не выбирая путь, ровно вел ее зов утробный, а Любомир крепко держал ее длань и ступал рядом. Вдруг дева вздрогнула всем телом и потянулась вперед, размыкая объятия и увлекаемая некой неведомой силой вглубь леса. К кустам, освещенным откуда-то снизу, изнутри. Она сделала пару осторожных шагов к резным листьям папоротника, отливающим багряными всполохами. В сумраке леса могло показаться, что они окроплены кровью, или, скорее, в сердцевине купины пламенеет свеча. Упав на колени, Лебедяна развела руками кружевные листья. Из центра куста папоротника вырастала стрелка с алым бутоном, похожим на горячий уголек.

Всматриваясь в чернеющий на фоне багряного зарева силуэт девушки, Любомир затаил дыхание. Он помнил все слова, сказанные Лебедяной, и не решался схватить любимую в охапку и бежать к реке без оглядки. Сглотнув подкативший к горлу ком, он украдкой огляделся вокруг. Под ногами, словно маленькие светлячки среди кромешной темени, виднелись ярко-желтые вершинки Иван-да-Марьи. Сорвав, не глядя, полную жмень цвета, Любомир набил им рот и сосредоточенно перетирал зубами, высасывая терпкий, сладковатый сок. По старинному поверью, ивановские травы, запасенные в заповедную ночь до первой росы, обретали волшебную силу и давали защиту от нечисти. А уж сок цветков Иван-да-Марьи, собранных на Купала, возвращал утраченные разум, зрение и слух. Лебедяна потянулась руками к алому цветку, и в этот момент лес вздрогнул, а с покачнувшихся ветвей со скрипучими криками слетела стая летучих мышей, где-то неподалеку заухал филин. Любомир ощутил, как голову начало дурманить, а сам он затрясся мелкой дрожью и будто проваливался в липкую паутину. Судорожно сглотнув травянистый жмых, он тряхнул головой, потянулся вниз к голени и выхватил спрятанный за онучи и надежно перехваченный лыковыми оборами короткий клинок, своими руками выкованный из булата. Не отводя тревожного взгляда от Лебедяны, он очертил вокруг себя круг и, для порядка, перекрестился.

– Лебедяна, поди оттуда прочь, не тронь его!

Лебедяна протянула десницу к цветку, и, как только ее перста сомкнулись на цветке, свечение исчезло, а девушка тихо вскрикнула, будто обжегшись.

– Свят! Свят! – закричал Любомир и ринулся вперед. В три прыжка подскочив к бесчувственной девушке, он подхватил ее на руки и, не разбирая дороги, понес прочь из полесья. Когда древлепуща осталась позади, а лунное светило озарило хрупкий профиль его драгоценной ноши, она пришла в себя, но пригрелась, и, казалось, не имела ничего против того, чтобы оставаться в его объятиях. Любомир вынес девушку к берегу Серебрянки и аккуратно поставил на ноги, но руки с талии убрал. Лебедяна повела его к месту празднества, минуя уже порядком осоловелых сельчан, подхватила свой припрятанный загодя венок и пошла к той самой запруде, подле водоносных ключей.

– Здесь хочу к воде спуститься. Любо мне это место, – тихо сказала Лебедяна, окидывая взглядом мирное течение Серебрянки. Аспидно-черная гладь реки с россыпью свечей, укрепленных на хороводе спущенных на воду венков, походила на звездное небо. А над головой, повторяя ток речного русла, раскинулся бусами мерцающих и переливающихся звезд Млечный Кушак.

Молодые спустились к реке, скользя по разросшемуся рогозу и расплескивая хрусталь прибрежной воды.

– Есть огниво или кресло? – полюбопытствовала Лебедяна.

– Нет, не сподобился… – сокрушенно ответил Любомир, глядя на красивый тяжелый венок из зверобоя и горицвета, дягиля, живокости и полыни. На венке крестом возвышались четыре самокрутные свечи.

Лебедяна повертела венок, поправила свечи, укрепив понадежнее, и досадливо закусила губу жемчужными зубками, а у Любомира сладко заныли чресла, согревая изнутри и пьяня пошибче иной медовухи.

Взглянув на него с отчаянием, девушка вопросила:

– Где же нам взять огня?

В это миг та ее ладонь, что лежала поверх скрутки трав, дрогнула, будто уколовшись о колючку, а на кончике указующего перста затеплился небольшой огонек. Тихо вскрикнув, Лебедяна одернула руку и затрясла ладонью. Но неуступчивые сполохи продолжали взвиваться вверх. Пальцу было горячо, но пламя не обжигало, а, подрагивая, теплилось над самым кончиком перста, озаряя расширенные от оторопи очи Лебедяны красноватым светом. Поморгав пару раз, она в изумлении подула на палец, который держала сейчас перед ликом, ровно на тоненькую церковную свечку, и огонек затух.

– От так да, – ошарашенно молвил Любомир, а Лебедяна обомлело переводила очи то на свой неопаленный перст, то на изумленное лико юноши.

– Как ты зажгла этот пламень? – юноша судорожно сглотнул и прочистил осипшее горло.

– Не ведаю... я ничего и не делала. Вестимо, когда спросила тебя про огонь… Ой!

На ее перстах вновь появилось пламя, только теперь возгорелись уже три вершинки пальцев. Пламя живо теплилось, ладони было горячо, но в сумраке ночи нежная кожа продолжала сверкать молочной белизной. Ни уродливые сукровичные волдыри, ни копоть не оскверняли ее чистоту. В воздухе не разносился тошнотворный запах гари, а появился терпкий аромат травяных благовоний. Лебедяна зачарованно вытягивала длань вперед, медленно вертела ее перед собой, переворачивала и топырила персты – маленькие лиловые язычки не тухли, лишь дрожали на ветру и задорно извивались, словно облизывая ее пальцы.

– Гляди-ка, Любомир, – смеясь, сказала девушка, – я просила огонь, и боги дали мне его.

Теперь она смотрела на вихры пламени с ребяческим восторгом. В ее блестящих, как слюда, очах плескались волны радости и умиления, а живые искорки веселья водили хороводы с отражением сполохов огня. Она поднесла точеный пальчик, ровно лучинку, к высокой свечке венка, и фитилек занялся таким же красновато-лиловым пламенем. Девушка восторженно засмеялась, а потом запалила и три другие свечи. Поочередно подув на вершинки пальчиков, она затушила огоньки, подхватила венок с боков и вступила босыми ступнями в хладные воды Серебрянки, пока вода не дошла ей до колен. Потоки воды тут же закрутили длинные льняные юбки, обвивая ее ноги и утаскивая по течению. С пояса девушки спускались долу нарядные узорчатые ленты, которые теперь вились в струях реки ровно пестрые водяные змеи. Лебедяна ласково опустила тяжелый венок на мирную гладь потока и, прошептав сокровенные приговоры, оттолкнула к стремнине.

В тот момент, когда она склонялась к воде, из расшитого искусной вышивкой ворота праздничной рубахи выскользнул маленький крестик на тонком кожаном гайтане. Гайтан видимо перетерся и ослабел, и крестик, выточенный из белоствольной липы, упал в воду. На освещенной множеством свечей водной глади было хорошо заметно, как он, не подняв ни единого всплеска, ушел под воду, да так и не всплыл…

Любомир молча перекрестился с сжал сквозь рубаху свой нательный крест.

– Нечистое дело творится, Лебедяна, айда к дому, светает уже.

Они медленно брели по выпасному лугу к деревне. Лебедяна аккуратно ступала по отаве – трава еще не успела вырасти после протравы скотом, и короткие стебельки покалывали босые ступни. Дрожа от усталости и опираясь на Любомира, Леда запрокинула голову, глядя вверх, утопая в зарождающейся синеве безбрежного небосвода, отражая его в зеркале лазурных очей и при каждом взмахе ресниц расплескивая брызги томного, первобытного счастья. Во всем ее теле разливалась небывалая слабость, ровно она впервые встала поле тяжкой многодневной хвори…

***

Знойный полдень накрыл выселок удушающим жаром, ровно в лубяную торбу посадил да крышку потуже притер. Серпень-месяц не спешил передавать бразды правления осени, суля одарить бархатным бабьим летом на прощание. В воздухе летали тенеты паутины, ласточки-касатки и стрижи молниеносными стрелами носились высоко в небе, собирая мошкару и наполняя округу радостными щебечущими кликами. Лебедяна собрала на улице просушенное белье и теперь сосредоточенно била вальком по скалке, разминая складки на большой щербатой доске. Как младшая в семье, она больше помогала бабуле по дому, а вот все старшие ушли к отцу на огород. Батюшка Лебедяны был самый знатный градарь на селе. Именно его урожаи славились обилием и щедростью. За что вся семья втайно благодарила Перуна, идол которого прятали среди яблонь и калины в дальнем саду.

– Баба Мира, морок это, али гарью тянет? – подала голос Лебедяна, она оставила рубахи и засуетилась у печи, заглядывая в устье через щелку. – Неужто угли занялись огне… – тихо охнула и язык прикусила… – не раскидать ли угли? – Поспешно договорила, заливаясь густым румянцем.

– Да ужо вынимать в пору, – отозвался из светелки надтреснутый голос бабы Миры, – подсоби мне, старой. Снеси остужать.

Лебедяна задвинула вьюшку печи и сняла заслон, ухватом раскидала в загнетке угли и достала тяжелый глиняный горшок, полный рассыпчатой золотисто-бурой каши. Подхватила ношу толстыми войлочными рукавичками и унесла в подклет избы остужаться.

Скрюченная возрастом старушка суетилась у большого щербатого стола, сердито стряхивая тряпкой стружки. Дед Кадеяр сидел на длинной лавке рядом со слюдяным оконцем и строгал новую весёлку для вымешивания теста в квашне – старая лишь этим утром изломалась.

– Не в порядке наша Леда, – сурово хмуря кустистые седые брови, протянул старик. – Тут и вежества особого не потребно, чтоб уразуметь. Не в порядке она.

– Чур тебя, не гаркай, накличешь еще, – махнула на него тряпкой баба Мира. – Чай, по лЮбому кузнецу томится, а ты, старый черт, лютуешь. Не даешь молодым воли да благословения. От и сохнет наше дитятко, тает…

Сухие, искореженные суставной хворью длани старушки проворно устелили на стол самобраную скатерть, вытканную с узорами и расшитую вышивкой с петухами.

– Всеужель лишь это причина? – усомнился старик, наморщив и без того иссеченный глубокими складками лоб. Почесал облыселое темя и сурово продолжил. – Давеча я в амбаре жито проверял… Мешки ворочал, и мыша в рукаве поймал. – Он многозначительно помолчал, а старуха так и замерла, ровно забыв, что хотела накрывать на стол и держала в руках деревянные плошки да утварь. – Ты молву людскую знаешь, Мира… Коли мыша за пазуху попадет – быть большой беде.

Дед Кадеяр, хмурясь, отворил небольшое окошко. По окольной тропинке, петляющей по самую заводь, игриво перепрыгивая с кочки на кочку и изгибая тоненький стан, будто веточка ивы на ветру, удалялась Лебедяна.

– Снова время трапезничать, а она из дому прочь... – отшвырнул в сердцах недоточенную баклушу, – у нее уж который день выти нету – ни крошки в рот не берет. Стол богат и скоромен, да и к причастию говеть не срок еще, – старик сердито стукнул кулаком по столу, да так, что запарник с лязгом подскочил на выскобленных досках, а из носика брызнул крепкий травяной настой. – Присно в своем закуте таится – слова не вымолвит, да по три раза на день по воду ходит. Всю избу перемыла, все тряпье перестирала да полы отскребла, – продолжал сокрушаться Кадеяр. – Сама глянь, старая, не щебечет больше наша птичка, не играет, с подружницами хороводы не водит... Не в порядке она…

Старуха сосредоточенно сложила пальцы щепотью и трижды окрестилась. Прошаркала в красный угол к божнице, на которой стояла старая прокопченная иконка с резным ликом и хранились свечи с ладаном, поклонилась в пояс. Испещренные морщинами губы, похожие на старый кожаный кисет, зашевелились, шепча молитву. Снова перекрестившись, старушка потянулась вверх, вознамерившись достать небольшой трут с кресалом да воспалить лампадку.

– Отринь ты это все, чуждо оно. – Пробубнил в кулак дед Кадеяр. – На рассвете на капище к черному валуну пойду, заколю там ягненка. Трав мне в котомку собери. Окурю. Да крапиву по углам разложи. Избу от лиха чистить надобно.

Хмуро принялся протирать гнутую стамеску замшей, пропитанной сурепным маслом – работа все равно не спорилась, того и гляди секанешь по пальцу – да все поглядывал из-под насупленных бровей то на Миру, то на красный кут избы, где подле теплящегося фитилька лампадки тускло отсвечивал святой лик.

– Сколь я тогда вам молвил, не ищи добра от веры иноземной, с пришлыми людьми явившейся. Вот и настала пора отдавать доимки…

Стариковская память споро вернулась на пару десятков лет назад, когда их семья ни в какую не пускала на порог странного на вид мужичишку в простой серой сутане, на шее которого висел небольшой резной крест. Подобный же крест богомолец почтительно носил в деснице и называл святым распятием. Призывал стать на колени, бить челом и лобызать крест устами. На вече, среди таких же подвижников и пеших трудников, читал вслух тексты – Святое Писание – и наизусть сказывал бытие иного бога, называемого им всеединый Господь. Маленький, особняком стоящий на крутом берегу Серебрянки выселок неохотно слушал смущающие умы речи проповедника. Но, не мытьем так катаньем, постепенно покрестил в речных водах безмала все поселение. Почти всех, да не всех. Дед Кадеяр был головой большой и крепкой семьи, несколько сыновей обзавелись добротными избами в заимках, обеих дочерей он выдал замуж в славный город Крыжеч, но самого старшего сына при себе оставил. Молчаливый и хмурый Благорад народил ему внуков и взял теперь на себя самый тяжкий труд, да и все хозяйство, к чему имел явную способность. Одно кручинило, умерла в последних родах невестка, но дала жизнь маленькой хрупкой девчушке, которую назвали Лебедяной, а воспитали ее дед Кадеяр с бабкой Мирославой как родимую дочурку. До последнего Кадеяр в своем доме проповедника не принимал. Палки в колеса чужих телег, вестимо, не ставил. Вера – дело хозяйское. Но сам Перуна из души изгонять и не помышлял. Все больше капище пустело, но он справно ритуалы блюл, подношение совершал, да раз в год, как и полагал древний завет, молочного бычка колол да богам оставлял. Так бы и было, если бы не нашла на их местность хворь моровая, и в каждом доме появился страдалец от бурой сыпи. Долго беда обходила стороной их избу. Ворота подворья на засов закрыли и даже живедь на выпасы не пускали, воду домочадцам брали из большой дубовой купели, а позже топили схороненные в прошлую зиму глыбы речного льда из подземного лёдника. Словом – почти миновала их горькая чаша, пока в один день не сразила трясущая сыпь малышку Лебедяну. Кроха еще в зыбке качалась, искосила бы ее костлявая. Когда все ритуалы были исполнены, с десяток жертвенных животных было отдано алчным богам, а от курева трав стало трудно дышать, в дом позвали церковного служку из самого Крыжеча. Тот согласился провести обряд только если крещение примет вся семья. Долго не думали, и каждый подставил чело под кропило крестителя, а больную и еле живую кроху окропили прямо в зыбке.

– Вселяю разум в сердца ваши, ибо разумели суету идольской лести и взыскали Бога единого, сотворившего всю тварь, видимую и невидимую. Паче слышно ему было о благовернии земли русской, христолюбви и сильной веры, како в единого Бога, тако и Троицы. Кланяйтесь, ибо в них вам даются силы, како люди церкви исполнены, и чудеса, и знамения. Все грады благоверные, в молитвах перед Господом предстоящие, и си, слышавшие это, ведающие сердцем, возгоревшиеся духом, все будут Богом охранены…

Крещение приняли, не ропща. Божницу в красном углу справили, кресты на шеи непокорные надели, молитвы животворные уразумели... Доколе лихолетье не наступило, да неурожаи амбары не опустошили…

– Твоя правда, – кивнула старуха, подходя к печи и доставая затарканный в пыльный простенок конопляный мешочек с травами и глиняный колокольчик, украшенный лентами. – А коли не поможет – к ворожее Леду отведу. Пущай порчу с нее снимет да нательные обереги накрутит.

Придерживая берестяной туесок со снедью, Лебедяна легко семенила по узкой каменистой тропке, уходящей от заимок ровно на солносход. Поднялась вдоль речки вверх, споро пробежалась по небольшому деревянному мостку, перекинутому через протоку родничка, словно птичка, взлетела на невысокий холм и стремглав пустилась к небольшой вросшей в землю избушке с высокой трубой кузнечной печи, торчащей средь односкатной крыши.

Недалече от кузницы, чуть выше и ближе к крутому берегу реки, развернулось большое строящееся подворье. Новый подклет уже был сложен, крупные сизые валуны накрепко схвачены известковой обмазкой, замешанной на яичном белке, а вдоль раменья, по самому краю густого сосняка, соседящего с полем, поднимался сруб, начерно сложенный для просушки. Его оструганные дочиста бело-золотые бревна должны выстаиваться на опушке в трескучие зимние холода, сохнуть под весенними ветрами и усыхать жаркими летними зноями. А до начала осенних дождей, будут собраны на добром подклете и возведены под кров. Звонкие удары топора благовестили, что работа спорится, а дело ладится.

Лебедяна ступила на укрытую плотным слоем стружки поляну и пошла на шум, тихонько шелестя ворохом наструженной древесины и любовно оглаживая ровнехонькие стволы добротного сруба. Проходя мимо колоды, увидела сброшенный кафтан и плечную суму со строительными снастями, а в теньке заметила припрятанную кадку с квасом. Лебедяна подхватила ее и запрокинула голову вверх, пытливо отыскивая взглядом суженого. Любомир наторело вырубал чашу на торце очередного бревна. Простая льняная рубаха липла к телу, и Лебедяна видела, как круто вздымались его бока от тяжкой работы без роздыха на самом солнцепеке. Сил и изнорова ему было не занимать, и тесак ритмично взлетал вверх, сверкая солнечными бликами, а щепа брызгала во все стороны. Леда прижала к груди вмиг забытую кадушку и прислонилась к нижним венцам сруба, шепча здравицу и улыбаясь чистому небу своими лазуритовыми глазами. Юноша заметил гостью и всадил топор в бревно, прерывая работу. Сноровисто спрыгнул наземь, отряхивая платье и ладони от щепы.

– Здравствуй, Ясноокая, – прошептал ласково, принимая из ее рук кадушку с пенным квасом и делая долгий глоток, а глаза его серые, ровно голубино крыло, потемнели и дымкой подернулись. Словно предрассветный туман над Серебрянкой расстелился. – Уж заждался тебя, истомился...

– Так и скажи, что я лишь заделье, чтоб от работы лытать, – с хитрецой прищурилась Леда, но как только увидела исполненные праведным негодованием очи юноши, зашлась звонким хрустальным смехом.

– У меня обиход таков: чуть свет – принимаюсь дом ставить да тебя на полдёнки обжидать, – Любомир сделал еще один добрый глоток кваса, и темные пузырящиеся струйки потекли по его подбородку и вдоль горла вниз, на промокшую от знатного труда косоворотку, – а как ты придешь, как в горниле огонь зачнешь – так я за ковку берусь.

– Полно работать. Обмывайся и отведай гостинцев, – она расстелила на делянке плат и разложила нехитрую снедь. Когда Любомир сполоснул руки и лицо водой из бочки, протянула ему рушник, но передумала, и сама на лике юноши серебристые капли осушила, в глаза его заглядывая и млея от щемящей в груди радости.

– Я неподалеку лиственницу заприметил, – усаживаясь наземь, поведал Любомир, – знатный охлупень из нее для крыши вырежу. Но иначе, чем в поселке принято. Не коником, а птицей огненной. Чтоб очаг берегла. И... чтоб в избе нашей много птенцов народилось.

Девушка зарделась и потупила очи долу, лишь изредка любопытствуя и утайкой наблюдая, как Любомир поглощает яства. Все лето она приходила к юноше на полдёнки, угощала гостинцами, прибирала в кузнице да с приговорами выращивала подле утлого крылечка серебристую полынь – от всякой нечисти. Любовалась, как споро идет возведение избы, которая по весне станет их общим домом...

– А я тебе рубаху вышиваю, – очищая от скорлупки сваренное вкрутую яичко, молвила Лебедяна и с нежностью скосила взор на молодца. Мощные руки бугрились узлами силы, шея крепкая и словно бы из камня высеченная, а в плечах косая сажень. – По твою стать будет.

Любомир кивнул и улыбнулся ей так пылко, что улыбка эта посрамить могла само ярило, а глаза засверкали светозарными искрами, опаляя Лебедяну внутренним жаром.

Юноша старательно пережевывал кулебяку и посему был нем. Не мигая, лицезрел, как Леда, принялась играть крошечным язычком лилового пламени, дрожащим на легком ветерке и резво прыгающим с одной ее ладони на иную.

Любомир сыто потер руки и отряхнул крошки с колен.

– Благодарствую за трапезу, душенька моя Ледушка. Теперь впору и за работу браться.

Лебедяна собрала полегчавший туесок, и оба пошли назад к кузнице. Назвать этот омшаник пригодным для жилья – язык не ворочался, но Леда очень любила уютный кособокий домик. Рубленная постройка была дотошно обмазана илом, а скат крова покрыт свежей дранкой да валунами придавлен. Очаг с кожаными кузнечными мехами, слаженными хозяином так, что при работе не требовали рук, да наковальня занимали большую часть нутра домушки.

Лебедяна шустро и по-хозяйски подошла к холодной печи и сдвинула заслон. Встряхнула руками, сбрасывая рукава повыше к локтям, и, согревая, потерла длани друг о дружку.

– Огонь, – шепотком промурлыкала себе под нос, и на кончиках пальцев вмиг

вспыхнул десяток искристых светочей. Любомир, не шелохнувшись, стоял у двери. Уже в который раз наблюдал он это диво, но наглядеться не мог. Лебедяна повела руками в воздухе, будто собирая пламя меж ладоней в невидимую крынку, и язычки пламени, стекая по пальцам, послушно слились в один шар. Она продолжала водить коло него руками, словно наматывая светящиеся крученые нити, исходящие из пальчиков-веретён на невесомый огненный клубок. С каждым ловкими движением и новым витком пламенеющей пряжи шар становился все больше и жарче. Теперь он походил на сгусток горящей смолы, размером с кулак. Любомир чуть отстранился и заслонил очи, слезящиеся от яркого света, рукой. А девушка, ступив ближе к горнилу, перекатила клубящуюся огненную каплю на десницу и отправила в самое сердце очага. Туда, где еще с зори ждали сложенные кладезем березовые поленья. Сухая древесина вспыхнула в тот же миг с гулким хлопком, будто в огонь крепкой брагой плеснули, пахнУв вокруг волной жара.

– А ведь я, Лебедяна, пока ты не придешь и своим огнем горн не прокалишь – не берусь за ковку, – с серьезным видом промолвил юноша. – Тот булат, что по весне в Ривгороде выкупил, от огня твоего иначе куется… плавкий, словно овечий сыр. От закалки в купели не кривится, не идет трещинами... Железо не зернится и сколов не дает – хоть о камень бей. Медь мягче и легче, ровнее листом ложится да блестит пуще прежнего. Никогда я столь ладно не работал, никогда столь мастеровито не ковал.

Лебедяна понимающе кивнула. Она и сама ведала, что жар ее перстов особливый. Благодатный. Не чета тому обыденному, что бабка Мира в печи зачинала.

Любомир взял кочергу и поворошил поленья, от чего лилово-красное пламя занялось сильнее и ласкало самый свод печи. Гул тяги нарастал. Мощные смерчи, подхватывая намеднишнюю золу, с завыванием уносили сонм искр в черноту дымохода.

– И люди в деревне моей работой довольны. Благодарят. Стали заказы слать да за труд платить щедро… Я уже не бедняк и хороший доход имею… Отцу твоему это известно.

Лебедяна отряхнула руки и отошла от горнила, давая Любомиру больше свободы для работы.

– А батюшка уже давно не серчает, – ответила тихо, – видел он, что сруб ты добротный затеял и теперь крепко на ногах стоишь. А еще, дед проведал, что люди стали реже к Дерыде в Крыжеч ездить - все к тебе обращаются. Хвалят тебя. А еще, говорит, в сию жнитву славный ужИн собрали. Знамо, сытая будет зима, но суровая. Замуравит все пути-дороги. Доброму кузнецу, говорит, такое всегда в руку – заказов много будет. Другорядь и поехали бы ковалю в Крыжеч, но в морозы будут кобылку беречь да под поветью прятать. Заместо Дерыды – к тебе пойдут.

– Дело молвит дед Кадеяр, его правда. Не погонят сквозь сугробы незнамо в какое ненастье ради простых тёсел, долотьев да амбарных петель. – Любомир окопал болванку калеными углями и примерил в руке кузнечный молот. – Наипаче, чем за весь год заработаю. А по весне уже и сватов отцу твоему зашлю...

***

Закрывая амбарную створку потуже от злых осенних ветров, Лебедяна отряхнула сарафан и сполоснула руки студеной водицей из высокой кадки. Морозный и сырой воздух принес скотине падёж да недуги, и Леда уже который день ходила за хворым теленком из давешнего приплода. Немощный бычок тыкался ей в щеки влажным носом и только из ее дланей принимал горькие травяные отвары и целебные сборы. Она подолгу гладила широкий лоб комолого теленка, ероша пальцами курчавую огненно-рыжую шерстку, проводила ладонями по мощной шее и оглаживала крутые бока. Девушка знала, что под ее руками растекается животворное тепло и внутренний огонь изгоняет из плоти теленка все хвори и недуги. Сладила она его. Малыш явно шел на поправку. Хоть и с натугой, но начал вставать к кормушке, где его ждало отборное жито, старательно пережевывал снопы последних свежих трав.

Лебедяна потерянно шла по двору да вдруг остановилась. В одночасье продрогнув, обхватила себя за плечи, голову подняла и наверх посмотрела. Тучи оболочили все небо. Странное было чувство. Жуткое. Будто оно вдруг ниже стало. Плоское, как блюдо, а воздух тяжелый-тяжелый. Им и не дышится, и вдаль сквозь него не глядится. Светило полностью сокрыла непроглядная наволочь, обращая и без того пасмурный полдень в сумеречный полумрак. В груди словно что-то стянуло, а сердце билось гулко и болезно, но очень медленно. Сглотнув подступивший к горлу ком тревоги, Лебедяна не стала обходить подворье, а направилась прямиком к отчему дому. А когда увидела бегущую к черному крыльцу их избы утробистую соседку Агапку, чья хата стояла на самой окраине заимок, сердечко ее пропустило удар, а потом вскачь пустилось. Та запыхалась и раскраснелась, на ходу утирая потное лицо краем пестрого плата. Бежала, вестимо, далече, ибо с превеликим трудом переставляла толстые, отекшие от водяницы ноги, обутые в стоптанные лыковые чуни.

Предчувствие беды и скверны уже звенело в тугом, сгустившимся воздухе, но Лебедяна отринула черный морок, отказываясь поддаваться слабости, уже охватывающей все ее тело. Ровно такой же, как тогда, когда она только нашла папоротников огнецвет…

Только приблизившись к Агапе, теперь голосящей что есть мочи, Лебедяна узрела, что не едкий пот утирала с лица дородная тетка, а горемычные слезы, ручьем текущие из опухших от рыданий очей.

– Убивцы! Разбойники и убивцы! Вот вам крест, – она наскоро осенила себя крестом, – Убивцы-ы-ы! – На ее громкий зык из холодных сеней, с грохотом распахнув низенькую дверь, вывалил дед Кадеяр, в одном лапте и с волочившимися за ним по доскам крыльца онучами.

– Чур тебя, баба дурная! Говори, что стряслось, али тебя бесы попутали!

– Что ж это творится то, люди добрые! Душегубцы!!! Черными татями прошли! Не заметил никто змиев подколодных, подкрались... Нелюди! – Теперь ее срывающиеся на сип крики разносились далеко окрест, а у сбежавшегося на шум люда мураши по хребтам ползли от ужаса, сквозившего в ее сбивчивых словах. – Видать, больно ладную работу делал, соколик. От и не стерпели гнилые их души… Зависть черная хуже потравы…

Ее одутловатые щеки покрывали багровые пятна, а с трясущихся и побелевших до синевы уст слетали громкие судорожные всхлипы и несведимые причитания.

Толпа окружила плачущую навзрыд бабу, и уже шепотки слышались, что давеча за дальним выпасом пришлые люди шастали, все про кузнеца местного спрашивали. Дескать, молва про вашего удальца далеко пошла, и коли и доверить своих вороных кому переподковать, так только ему. Всё дорогу дознавали да облыжные хвалы возносили...

Лебедяна тихонечко пятилась назад, натыкаясь спиной на честной люд и никого вокруг не видя. Не слушая никого. Очи ее были устремлены в ту сторону, куда постоянно махала своей пухлой беленькой ручкой Агапа. На солносход…

Над виднеющейся вдалеке кромкой леса курился столб сизого дыма, извиваясь в порывах ветра и густея с каждым взмахом ее ресниц.

Медленный, незрячий шаг вперед. Второй. Не дыша. Обходя толпу. Тихо ступая все быстрее и быстрее. Спешно перебирая стопами, постепенно переходя на бег… Душа рвалась туда, к нему, скорее. На лЮбый пригорок подле реки. Из спины словно вырастали крылья, только не те, которые возносят ввысь, давая воспарить над мирским, подымая на неведомые вершины. Ее крылья прорывали нежную, ранимую плоть безжалостно грубо. Они были кожисты и уродливы и несли ее в пучину лютого горя.

Даже на фоне пестрых осенних деревьев стали заметны сполохи алого пламени, в воздухе потянуло гарью и запахом паленой сырой листвы.

Когда она очутилась коло кузницы, от сруба уже мало что оставалось. Покрытая осиновой дранкой кровля прогорела и, взметая сонм трескучих искр, провалилась внутрь. Лебедяна вздрогнула от этого грохота, но не отшатнулась, а наоборот, подходила все ближе и ближе. Не замечая, что нежную кожу уже начинает нестерпимо, опалять жаром. Распустившиеся от шалого бега русые косы подхватывали вихры воздушных потоков. Парящие и будто бы живые пряди извивались вокруг хрупкого девичьего стана, шевелясь наподобие змиев. Она замерла, ровно в соляной столб оборатившись. В ее блестящих глазах дрожало отражение огненных языков пламени, облизывающих побитую гнилью трухлявую древесину, жадно поглощающих сытную дань. Но сами очи оставались сухими. От яркого свечения пожарища зрачки диковинно расширились, полностью застилая своей непрозрачной чернью небесно-голубую радужку.

На створке двери, словно притомленно облокотившись, распласталось тело Любомира, насквозь прободенное рогатиной. Склонив голову на грудь, он так и остался висеть, охраняя вход в свое оскверненное жилище. Кузнечный молот, зажатый в его сведенных смертной судорогой пальцах, упирался о ступень подле порога. Седая зелень полыни, посаженной Лебедяной от всякого лиха, колыхалась в волнах жара.

Из пронзенной плоти юноши все еще сочилась алая руда, пропитывая новую рубаху, богато расшитую по косому вороту огненными петухами. С неба падали хлопья пепла, засыпая все вокруг серым. Будто малюя грязной известью. Гарь и сажа порошей оседали на складках белоснежной ткани, покрывая ее черными подпалинами. Узор вышивки, узелки которой Лебедяна даже сейчас будто ощущала под кончиками пальцев, уже было не разглядеть. Червленая шелковая нить слилась с багряной влагой жизни.

Лебедяна молча очи сомкнула и вспять оборотилась. Только не к дому направилась, а в сторону дальнего выпаса. Ступала размеренными широкими шагами, кусты да пожухлые осенние травы пред ней, будто расступаясь, кланялись, а деревья ветви раздвигали.

Знакомые рощи да грибные делянки давно остались позади, солнце клонилось к кромке леса, а небо стало темнеть. Лебедяна шла без продыху, как и была, в легкой белой рубахе да простом сарафане, украшенном в поясе лишь узкими лентами. Стезя была щедро укрыта опавшей листвой, которая шелестела при каждом шаге и цеплялась за подол.

На всякой развилке или перепутье незнакомой дороги, Леда замедляла ход. Но не следья копыт искала она на мерзлой тропе, не вывернутые комья земли или примятые пучки трав были ей указом. Немигающим взором черных глаз Лебедяна смотрела на деревья и темнеющее небо, в густо-синих глубинах которого зажигались светочи первых звезд, и уверенно ступала дальше.

На землю опустился зыбкий вечерний сумрак. Леда все еще шла вдоль неширокого, но наезженного тракта, не оглядываясь окрест, но точно зная, что не сбилась с пути, когда в отдалении выросла молодая кленовая рощица. Пестрые рассеченные листья, похожие на ладони с растопыренными перстами, своим ярким окрасом выделялись на тусклом фоне пониклой травы и буровато-ржавых кущ иных деревьев. С ближнего края редколесья выскочил русак и замер, словно чуя опасность. Притаившись, зверек стриг ушами и напряженно прислушивался. Он еще не сменил свою блеклую рябую шкурку на зимний наряд, но шерсть уже потеряла былой лоск и выпадала пучками. Ушкан повел усами и задергал подвижным носом, обоняя воздух. Вновь обернулся назад, на рощу, словно там таился источник его тревог, и стремглав припустился поперек тропы в соседний подлесок.

Лебедяна пошла по стезе дальше, а поравнявшись с огненным многоцветьем рощи, замедлила шаг и призадумалась. Свернула с дороги и теперь, петляя, углублялась под сень пестролистных крон. Одетые в медно-золотые и пунцовые цвета ветви зашумели на внезапно поднявшемся ветру, он вихрил охапки опавшей листвы и, словно играючи, закручивал их в небольшие смерчи. Леда углублялась в лес, не ведая, как долго идет. Будто попав в омут времени. Только тело ощущало прилив сил небывалых, пропитывалось спокойствием и предчувствием чего-то благостного. Столь же неожиданно, как и начался, ветер в одночасье стих, а Леда прислушалась. В лесу стало настолько тихо, что она различала невесомые шорохи, с которыми хороводы листьев вновь опускались на траву, задевая друг друга в кружащем полете. Слышала шелест листьев, который перекатывались по земле, оседая вокруг стройных стволов танцующими водоворотами. Издали донеслось тихое конское ржание, и, свернув чуть левее, Лебедяна пошла на звук, не таясь. Вскоре она различила низкие голоса и треск запаленного кострища, а сквозь частокол стволов стало промелькивать тусклое помигивающее свечение, и Леда поняла, что она у цели.

Меж кленовых крон зиял небольшой просвет, ибо посреди ровного леса пролегала небольшая западина, чистая от подлеска и деревьев. В ее углублении потрескивал костер, укрытый от ветров и сторонних глаз, а вокруг обложенного валунами кострища, греясь в его пламени, развалились трое путников. Заместо ложниц устелили себе снятые с коней войлочные потники, седла уложили в изголовьях да тулупами укрылись.

Стреноженные кони стояли поодаль, нервно храпя и перебирая ногами. Землю рыли, хвостами длинными по бокам себя нахлестывали да с хрустом удила грызли. Вороные горячились, от каждой тени шарахаясь. На дыбы встать пытались, не желая стоять смирно, ровно земля под ними того и гляди загорится.

– Фрол, – хрипло кликнул густобородый толстопузый детина, – успокой лошадей, говорю! Почивать мешают!

– Испужало их что-то, – приподнимаясь на локте и оглядываясь на темный лес, ответил паренек. Он напряженно вглядывался меж деревьев, но не видно было ни зги. – Может, белка какая али лиса...

– А ты не гадай, почечуй тебе в зад… – гаркнул со злобой толстяк, отхлебнул из бурдюка браги и раскатисто отрыгнул. Видать, уже порядком принял на душу. – Пойди да проверь! Я журить не стану, сразу дам плети отведать.

Словно перебивая его, один из вороных протяжно заржал и стал с силой рыть копытом землю, от чего путы на его ногах натягивались и трещали от натуги. Другие две лошади суетились не меньше, громко фыркая, тряся гривами и хрипя. Сатанея, они рвались с привязи, раня о железо узды свои нежные рты, с губ на взрытую почву капала пена с алыми прожилками.

– Чур меня, – подал глас третий. – Неужто леший мороки наводят?

– Что ты брешешь, Лавр, – огрызнулся брюхатый, – лучше встань да подсоби братцу.

В костре громко треснуло полено, рассыпаясь на тлеющие алым цветом головешки и плюясь во все стороны искрами. Пламя вспыхнуло, порывисто дрожа и с завыванием взметаясь ввысь, хотя ветра не было ни чуть – ни единый лист не вздрогнул.

Кони с визгом прижали уши и, сверкая белками, таращили глаза. Резко дернулись и с глухими ударами забились боками, раня друг друга зубами и копытами, сбивая бабки в кровь. Лыко пут трещало и лопалось одно за другим.

Мужики подскочили и кинулись ловить вороных, лишь наипаче пугая их своими криками и руганью.

Выйдя на край пригорка Лебедяна на миг замешкала, обводя немигающим взглядом окрест, и медленно двинулась к привалу.

– Огонь... – вымолвила почти беззвучно, и на каждом персте вспыхнул яркий лиловый огонек. Руки выше подняла, сильнее растопырив пальцы, и поводила дланями, собирая в каждой полную жменьку раскаленной лавы. Сгустки пламени вращались и подрагивали, набирая силу, а Лебедяна, перебирала кончиками пальчиков распухающие огненные клубы, накручивая на растущие сферы все новые витки пламенеющей пряжи.

Ее заметили не сразу, ибо вся троица суетилась вокруг лошадей, безуспешно пытаясь подступиться к взбесившимся животным. Чертыхаясь, они опасливо обступили коней, еле уворачиваясь от зубов и копыт. Щелкали языками, расставляя руки вширь, дабы заново навязать сорванные путы, пока кто-то не крикнул:

– А-а-а-а… Ведьма!

Их обуяла жуть, а тела сковала мгновенная оторопь. Замерев, они даже не оглянулись вослед уносящимся вороным. А когда уразумели, что огнерукая дева спускается по их души, стремглав метнулись к костру, вынули из седельных сум кто тесак, кто клинок и сгрудились спиной к спине.

Леда медленно вздохнула и с протяжным стоном пустила огненные шары вперед, направляя по обеим сторонам овражка. Сферы, теперь походившие на две объятые пламенем тыквы, покатились по листве, набирая ход и оставляя за собой горящие лиловые следы. Будто кто раскаленную смолу разлил да подпалил. Светочи по кругу обошли стоянку мягкими дугами, и как только Лебедяна сделала шаг вперед, сомкнули за ее спиной пламенеющее кольцо, отделяя всех четверых от окружающего мира. Лиловая огненная стена заслонила их от сумеречного леса, и казалось, что черные тени густились у пожарища во сто крат сильнее, чем под сенью отдаленных деревьев.

Сгустки все быстрее и быстрее катились по сходящейся спирали, стягивая огненный круг и разгораясь сильнее. Оставляя после себя толщу гудящего огня. Мужички завыли и побросали клинки. Становясь на колени, приговаривая “Свят! Свят!”, они истово крестились и падали ниц, ударяясь челом о мерзлую землю. Долговязый паренек сделался белым, как холст, содрогнулся в болезном спазме, давясь и стеная, выбрасывая из утробы харчи. Наконец, огненные стены сомкнулись, сливаясь в единое гигантское костровище, что взметнулось выше самых высоких кленов, озаряя пространство призрачным лиловым светом на много верст вокруг и вторя далекой вечерней зоре. Небо цвета спелой черники было глубоким и чистым. Мерцали раскиданные щедрой россыпью звезды. Молочный Кушак, ровно расшитый жемчужным бисером, простирался до самого горизонта...

На рассвете в серой дымке сырого тумана по лесной тропке ступала юная простоволосая девица. Уста ее были тронуты нежной полуулыбкой, будто она вспоминала что-то особливо приятное и дорогое сердцу. Подол ее сарафана потемнел, напитавшись утренней росой и лип к ногам при каждом легком шажке. Что дивило, ведь до ближайшего поселения лежал чуть не дневной пеший переход.

Впереди показалось перепутье из трех дорог со столбом, на котором были набиты доски с заостренными с одного бока краями, указующие в трех направлениях. Девица подхватила юбки и прибавила ход.

Большие черные зрачки, полностью заместившие радужки, пробежались по надписи, вырезанной на широкой верхней доске. Кивнув самой себе, девушка откинула назад длинные извитые пряди и пошла по широкому тракту, уходящему в туман.

На дощечке той значилось: Славный град Крыжеч.

КОНЕЦ,

а может и нет…

0
28
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...
Александра Черчень №1