Маргарита Чижова

Неуловимое вдохновение

Неуловимое вдохновение

В детстве мне всегда мнилось, будто в известной на весь Союз песне неуловимых мстителей первая строчка звучит так:

Усталость забыта, колышется чаС.

Логика, видимо, подсказывала, что настал таки час героям фильма перебить всех врагов, и вот он, этот час, нервничает и колышется. Что такое нервничать и колыхаться в ответственный момент, я в нежном возрасте знал уже хорошо: меня часто затаскивали на табуретку, читать наизусть "Тараканище" или "Сказку о царе Салтане". Память, скотина такая, была едва ли не эйдетическая, это потом уже я все полимеры прое... в смысле, вырос из вундеркиндов в обычные подростки.

Уже сильно позже я задумался над смыслом принятых в детстве допущений и решил песню переслушать. Конечно же, там стояла совсем другая буква — на это тонко намекала следующая строчка:

Усталость забыта, колышется чаД,
И снова копыта, как сердце, стучаТ.

Правда, все равно выходило как-то слишком уж нетривиально. Какой чад? Откуда он там взялся? Озадачившись, я полез в архивы, и вот что удалось нарыть.

Неуловимые мстители

После разноса, устроенного Никитой Сергеевичем Хрущёвым, знаменитый некогда советский поэт Роберт Рождественский пребывал в депрессии. Правда, слова такого в СССР не существовало, потому что негоже строителю коммунизма страдать буржуазной хворью. Но тут как в том анекдоте: слова не было, а депрессия была.

Не помог даже заказ от Эдмонда Кеосаяна на песни к будущему кинофильму про революционно настроенных подростков. Нет, с большинством задач Роберт Иванович справился, и вышло даже неплохо. А вот с заглавной темой фильма получалось отвратно. Складывалась либо страшно пафосная ерунда, которой побрезговали бы даже на пионерской зорьке, либо лютая антисоветчина, и тогда депрессия начинала казаться меньшим из зол.

В отчаянии поэт Рождественский написал далекой, но духовно близкой родственнице — троюродной бабушке из села Косиха Алтайского края. Кратко, но эмоционально поведал свои горести и беды линованому листу бумаги, сложил в конверт и кинул в темно-синий ящик с надписью "Почта".

А почта СССР была, скажу я вам, совсем не "Почта России". Уже через пару дней троюродная бабушка сходила с поезда "Барнаул — Москва", трепала именитого внука за щеки и вручала тяжеленный армейский "сидор" с гостинцами. Чего в нём только не оказалось: и окорок марала вяленый, и черемша садовая маринованная, и эчпочмаки башкирские с утятиной, и сыр овечий со слезой...

Нашлось место и для небольшого, ароматного мешочка с вроде бы махоркой. Правда, запах от "махорки" исходил не слишком характерный, но бабуля на немой вопрос лишь махнула рукой: "Лучшее средство. Пара самокруток — и хандру как рукой снимет".

При гостье Роберт Иванович решил всё-таки не курить, но та задерживаться и не стала: убедилась, что внук кушает хорошо, ещё раз потрепала за щеки и побежала ловить обратный поезд. Поэт остался наедине с мешочком.

Когда к Рождественскому заглянул работавший над той же песней композитор Ян Френкель, в квартире работника пера и лиры висел густейший чад. Закашлявшись, гость наощупь добрался до кухни. Его глазам предстало феерическое зрелище.

Автор известных на весь Союз стихов в одних трусах и майке приплясывал вокруг стола. В левой его руке дымилась "козья ножка", генерирующая упомянутое загрязнение атмосферы, в правой стремительно уменьшался в размерах последний эчпочмак. Прикрыв глаза, Роберт Иванович широко улыбался и напевал на ритмичный, расслабленный манер:

Усталость забыта,
Колышется дым,
И снова копыта
Как сердце тыгдым...

Френкель ощутил, что его сердце тоже "тыгдым". Он тигриным прыжком подлетел к окну и распахнул его пошире. Затем поймал поэта за шею и возопил:

— Боба! Боба, алё! Какой нахрен дым? Боба, умоляю, завтра комиссия, песню принимает хмырь из ЦК! Нас обоих "тыгдым", Боба!

Во взгляде Рождественского появилось узнавание. Он дожевал эчпочмак и с сожалением посмотрел на пустую руку. Ян Абрамович всё понял и метнулся за слойками в ближайшую булочную.

Минут через полчаса, когда Роберта Ивановича попустило, он уже сидел за столом, одетый и собранный. Рядом сидел Френкель и за компанию затягивался остатками самокрутки. Из открытого окна на улицу доносилось:

— Так, мне нравится ритм, давай оставим.
— Согласен. Только умоляю, убери "тыгдым", нас же расстреляют...
— Спокойно, не тридцать седьмой. Максимум в Киргизию отправят, в местный дворец культуры.
— Уверен, что это лучше?
— Все, последняя затяжка, тебе хватит. О, придумал: "колышется чад" — "как сердце, стучат". Неплохо, а?
— Отлично! Пиши, Боба, пиши, умоляю...

Песня стала хитом. Ее узнавали, ей подпевали, ее включали в сборники и рекомендации для детских хоров. Даже в наше время не найти ни одного человека (по крайней мере, старше тридцати лет), который бы не сумел промычать на известный мотив хотя бы пару первых строчек.

А Роберт Рождественский, когда его расспрашивали об истории создания, лишь загадочно улыбался. И с некоторым сожалением затягивался самой обычной папиросой.

(Предупреждение для желающих накатать гневный коммент: да, автор брешет, как сивый мерин, и знает об этом. Художественный вымысел, такие дела)

+6
13:20
160
15:22
+1
Байка))) бабайка)))
15:32
Люблю, умею, практикую)
18:09
+1
От же чертяка-брехун))))
10:43
Що виросло, то виросло)
18:24
Прочел.
Ну… норм. Вполне в стиле… про боженьку на фесте понравилось больше
19:32
Хорошо)
11:18 (отредактировано)
Вдох-(задержка дыхания)-но… веее-е-е-еение… )
14:15
+1
Усталость забыта,
Колышется дым,
И снова копыта
Как сердце тыгдым.
И нет нам покоя,
Вдыхай и живи
Растафарай, Селассие ай
В горячей крови.
Растафарай, Селассие ай
В горячей крови.
Автор глубоко понимает дым ))
Загрузка...
Максим Суворов