Светлана Ледовская

Заблудившийся трамвай

Заблудившийся трамвай
Работа № 177 Автор: Леднева Дарья Михайловна

В лавке полуцерковных и полумистических вещиц рядом с Лаврушинским переулком торговали тонюсенькими свечками из бедного воска, реже из воска, будто бы посыпанного солнечными слезами. Иногда богомольные старушки покупали их, выискивая в тканом кошелёчке затерявшуюся ржавую копеечку, пробирались в заброшенную, закрытую правительством церковь и ставили свечку перед разграбленными образами. А когда уходили, чья-то тень отделялась от распятого и обнимала испуганные огоньки. Иногда в лавку входили женщины, закутанные в выцветшие платки, боязливо смотрели по сторонам, отводили взгляды и просили волшебные порошки: кто от нежелательного зачатия, кто от срамной болезни, кто от болей в суставах, а кто для удачи. Иногда так же опасливо озирающийся прохожий – чаще в отцовской куртке, реже в собственном пальто - заходил, согнувшись и пряча лицо, но затем вдруг распрямлялся и уверенным голосом спрашивал о защитном амулете, который заказывал недели две назад. И Марьяна, молодая продавщица, выдавала товар.

Десять свечек, набор – три копейки, мешок трав – от пяти копеек до трёх рублей в зависимости от сбора, настойка – от двадцати копеек. Амулет от пяти рублей. Ещё, бывало, покупали наборы открыток со старинными церквями, камни от сглаза, мешочки с чьими-то мощами, щепки от креста, самиздатовские книжки, грубо прошитые сборники стихов репрессированных поэтов. Иногда покупатель сгребал товар в сумку или прятал по карманам, а затем протягивал записочку, сложенную квадратом: «Передайте-ка такому-то, он зайдёт тогда-то». Марьяна понимающе кивала. Записок она никогда не читала, но думала, что это подпольные революционеры.

Марьяна была внучкой старца.

Сколько ему было лет, никто не знал, может, чуть больше века, может, намного меньше. Говорят, он был старцем ещё до Революции. Когда-то он, монах, читал молитвы, потом снял рясу, надел солдатскую гимнастёрку и пошёл за красных, был комиссаром, расстреливал по спискам. А, может, то был не он. Может, он осиротел в Москве под фашистскими бомбами, аспирантом изучал фольклор, а во время одной из экспедиций вдруг уверовал и занялся колдовством, которому его научили байкальские шаманы. Когда его спрашивали, он всегда шутил и придумывал новую историю. Он то путешествовал по озеру Чад, то жил в Бейруте, то искал Шакьямуни где-то в Индии Духа, то… В общем, дети, что стали сиротами и беспризорниками при живых родителях, пропадающих на двух-трёх работах, эти дети любили слушать сказки старика, особенно про чёрную деву и страсть молодого вождя.

Марьяна не знала, была ли она его внучкой или старец взял её из приюта, но сколько девушка себя помнила, она всегда жила с Савлом Иоанновичем и называла его дедушкой.

Марьяна – пшеничные волосы, светло-черничные глаза, нос горбинкой, рот небольшой с родинкой у левого уголка.

— Здравствуйте, — вошёл мужчина. В чёрных волосах блестела редкая седина. Кожа загорелая, а не бледная, как у жителей хмурой столицы, глаза чуточку раскосы, и левое веко поднято лишь на половину, отчего взгляд делался утомлённым.

Марьяна прищурилась, поздоровалась. Вспомнила. Несколько дней назад гость разговаривал со старцем. Савл Иоаннович сидел на бордюре клумбы и держал табличку «починка и чистка обуви». Тень от старой церкви падала на площадь и всех погружала в темноту. Небо затянула вязаная шаль из туч. Фонтан с перебоями выбрасывал воду, заглушая голоса.

Тем вечером, когда дождь развязно постукивал в окно, старец вернулся угрюмым в их комнатушку в коммуналке. Лёг за ширму и напряжённо думал. Марьяна всю ночь слушала его недовольное дыхание. Ей казалось, что даже муха, обычно беспокойно мельтешившая под потолком и не желавшая приклеиваться к клейкой ленте, испугалась старца и спряталась. Впрочем, может, её поймал паук, которого недавно видели соседские дети.

Всю следующую неделю старец работал. Марьяна видела в мастерской его тень и всполохи искр. И иногда из-под неплотно закрытый двери выскальзывали белые снежинки, затем таяли и впитывались в скрипучий деревянный пол.

— Савл Иоаннович должен был оставить для меня пакет, — сказал мужчина с не поднимающимся веком.

Марьяна пошарила под прилавком и нашла - прямоугольный свёрток жёсткой бумаги.

— Тяжёлый. Ого! Двадцать пять рублей. Что же там? — удивилась девушка.

Мужчина улыбнулся, носогубные складки стали отчётливее, лицо вдруг осунулось утомлённо. И Марьяна подумала, что это, наверное, очень уставший и много повидавший в жизни человек.

— Вам интересно?

— Ну, — Марьяна пожала плечами. — Я не могу чужие покупки вскрывать.

Мужчина рассмеялся. Задрожали морщины на лице.

— Приходите завтра в ресторанчик на Тверской, «Синий плащ». Я вам расскажу.

Гость расплатился хрустящими банкнотами. Марьяне было страшно их принимать, такие красивые и яркие, точно недавно отпечатаны, неужели их примут в продуктовом магазине?

Вечером Марьяна и Савл Иоаннович сидели в комнате-коммуналке. Марьяна только что принесла с кухни голубцы.

— Дедушка, а кто тот человек, который приходил за пакетом в двадцать пять рублей?

Старец помедлил с ответом.

Окно занавешено тяжёлой красной шторой, чуть дует: стекло треснуло и заклеено пластырем. Лампочка на чёрном пыльном проводе свисает низко. Скрипнул диван, когда Марьяна забиралась на него с ногами. Старец полулежал в таком же разбитом, как и вся страна, кресле.

Наконец, ответил:

— Он не то, что мы.

— Что ты имеешь в виду?

— Шаманы учили меня, что добро и чудеса идут от сердца. А его чудеса идут от злобы и черноты.

— Зачем же ты продал ему вещь?

— Дорогая моя, — усмехнулся старец, — нам же нужны деньги. Думаешь, свечками для разграбленного алтаря мы себе еду и прочие нужности покупаем? Эх, скорее бы Павл вернулся.

Помолчали. И уже засыпая, старец добавил.

— К тому же я дал ему не совсем то, что он просил. Да и всё равно ему, на самом-то деле. Он ведь меня пришёл проверять, прощупать, убедиться, что я - это я…Эх, скорее бы Павл вернулся.

Весь следующий Марьяна гадала, идти ли ей на свидание. Да и старец, вскользь упомянув о Павле, разбередил ей душу.

Когда Марьяна познакомилась с Павлом, ей было двадцать пять, ему – около тридцати, впрочем, он свой возраст не уточнял и паспорта не показывал. Но на вид был уже далеко не юноша. Впрочем, тяготы жизни всегда делают человека несколько старее, чем он есть на деле. Павл много рассуждал о счастье для всех людей и о чудесах. И вот пять лет назад он покинул лавку у разграбленной церкви, попрощался с городом газированной воды с сиропом за три копейки и ушёл куда-то в горы, испить байкальской чистой воды, сразиться с барсом, и найти секрет счастья для всех людей, некий корень жень-шеня. Несколько раз он присылал Марьяне открытки – пожёванные уголки и скупые надписи на замусоленном жёлтом обороте. Затем перестал.

Первое время Марьяна верила в его скорое возвращение и радостную жизнь, где они из коммуналки переедут в собственную квартиру, заведут двух детей, двух девочек с пшеничными косичками. Через год Марьяна перестала ждать. Пробовала восстановиться в университете, но учёба не заладилась, ходила на курсы телеграфисток, но со всеми рассорилась и ушла.

Марьяна привыкла сидеть в церковной-нецерковной лавке и ждать, не войдут ли люди в погонах. Люди в погонах – ведь то, чем они торговали со старцем под вывеской «Чистка обуви и прочее», не было полностью законно. Впрочем, вели они себя тихо, и их не трогали.

Когда-то очень давно, сразу после школы Марьяна поступила на филологический, но через полгода Савл Иоаннович заболел, и девушка бросила университет, чтобы ухаживать за дедушкой и готовить заказы для посетителей лавки. Мало-малу он учил её премудростям, которые ему рассказывали шаманы. Марьяна умела делать кое-какие заговоры, нагонять и снимать порчу, знала, как говорить с мёртвыми духами. Но к этому у неё не лежала душа. Её томило сомнение, мысль о том, что есть что-то ещё, ей пока недоступное и непонятное.

Несколько лет назад, уже после ухода Павла, к ней приходила ведьма и предлагала вступить в ковен. Ведьма была красива, черноволоса, бледна. Лицо её выражало строгость, глаза внимательно следили за каждым движением собеседника. Она носила чёрное пальто и в руках сжимала ветку жёлтых мимоз. Но её прогнал старец: «От дьявола ваше искусство, Рита». «А у вас от бога?» — усмехалась ведьма. «У нас от природы!» — «Ну так и у нас от природы».

Так Марьяна и не стала ведьмой. Несколько раз она подходила к дому Риты, топталась на месте, обменивалась с нею взглядами. Но, вздыхая, подойти так и не решалась.

В восемь вечера Марьяна вошла в ресторанчик на Тверской. То ли дым от сигарет, то ли туман смешался с воздухом, и на всё приходилось смотреть точно сквозь рябь. Зал полнился людьми, которых при дневном свете не встретишь. Все они казались тенями, отражёнными в зеркале.

Мужчина с не поднимающимся левым веком ждал Марьяну у окна, за которым уже опускалась сырая ночь.

Его звали Виктор Аркадьевич. Они говорили о Марьяне. Мужчина расспрашивал её о детстве, о поездке в Крым, о школе, даже о Рите в чёрном пальто и о жёлтых мимозах. О себе – молчал.

— Я вижу, что у вас есть способности. Что даром таланту пропадать? Приходите на наши субботние посиделки.

— Я приду.

Марьяна знала, что старцу это не понравится. По субботам Савл Иоаннович и Марьяна помогали бывшему священнику (ныне – начальнику цеха на хлебокомбинате) реставрировать заброшенную церковь. Дело было непростым само по себе, да ещё осложнялось тем, что правительство запретило церкви: какие-то просто закрыло, какие-то взорвало, какие-то перестроило в дома для собраний партии. Но, тем не менее, каждые выходные начальник цеха на хлебокомбинате превращался в священника, а прихожане под разными предлогами уходили из коммуналок и незаметно протискивались в церковь. По субботам – ремонтировали. По воскресеньям проводили службу. Марьяна всегда стояла в конце зала, у двери, и видела, как от образа распятого отделяется тёмная тень и, незримая, скользит между согнутых спин прихожан, к каждому прикладывает руку, некоторых целует в макушку.

К старцу сначала относились настороженно. Считали его язычником и шаманом. Но Савл Иоаннович знал наизусть несколько строк из сибирских стихарей и названия всех икон, а так же умел вырезать новые оклады и обещал позолотить их солнечными слезами.

В эту субботу собирались ставить новый иконостас. Марьяна и несколько других женщин должны были вымыть окна и пол. По вечерам будней в заброшенной церкви собиралась молодёжь сомнительного поведения. Они побили стёкла, нассали в углах, исписали иконостас матерными призывами, только сами лики не посмели тронуть, в последний момент, испугавшись некой высшей силы.

Марьяна знала, что нельзя говорить старцу о своих планах, иначе не отпустит. Откуда знала? Это чувство жило в Марьяне подспудно. И да – ей хотелось вдруг иметь некую тайну, нечто своё собственное, отличное, отграниченное от человека, которому она посвятила жизнь. Поэтому отмыв несколько некультурных надписей о правительстве и Генсеке, она огляделась и, увидев, что старец слишком занят, чтобы обратить на неё внимание, выскользнула на улицу.

Виктор Аркадьевич проживал на Малой Бронной. Около дома росла засохшая сирень, которая топорщилась в небо обломанными чёрными ветками. Стоял плачущей жарой август, а на обнажённо-чёрных ветвях сирени ещё болтались засохшие гроздья пятилистников.

Дверь открыла высокая чернобровая девушка с миндалевидными глазами.

— Вы – Марьяна? Очень хорошо. Мы вас ждали.

Коридор в тёплых земляных тонах показался Марьяне утомительно длинным. Она успела насчитать десять дверей, пока дошла до конца – до занавеса из тростниковых трубочек, за которым скрывалась последняя комната. Тихо играл патефон.

В просторной комнате за овальным столом собралась компания. Во главе стола сидел седой мужчина с выбритыми висками, с длинной бородкой-клином и с узкими чёрными глазками; взгляд у него был ясный и цепкий. По правую руку от него – Виктор Аркадьевич. За его спиной возвышался шкаф с ровными рядами серых книг, только на одной полке стоял стеклянный шар, в котором на город падал снег, и в маленьком окошке ярко-ярко горела единственная свеча.

Слева за столом – немолодая женщина, крашенная в бледно-фиолетовый цвет, словно кричащий: «Это я!», она поджимала губы и, казалось, постоянно что-то жевала. Было ещё двое молодых, может, брат с сестрой, оба рыжие, как солнечный поцелуй. Марьяна подумала, что они похожи на церковные свечи, вспыхнут – догорят, оставив чувство светлой грусти.

За столом оставалось ещё несколько свободных мест. Марьяна села с краю.

— Сегодня у нас пополнение, — то ли вопросительно, то ли утвердительно произнесла рыжая, пристально глядя на Марьяну. Голос её звучал ласково.

Ответил седой мужчина с выбритыми висками:

— У Марьяны, безусловно, есть способности. Но прежде, чем принять её в ковен, мы должны её испытать.

Марьяна не смогла выдавить из себя ни звука. Слово «ковен» пугало и будоражило её.

— Вот и славно, — председатель улыбнулся, показывая щель между зубами.

— Какое испытание ей назначить? — спросил Виктор Аркадьевич.

— Пусть корону российской империи украдёт, — нервно хохотнул рыжий брат. И солнечный диск, которым он был, дал трещину.

— Цыц, — цыкнула на него леди с фиолетовыми волосами. — Что ты к этой короне пристал? Пусть лежит в музее. На кой она нам? Дух Николая вызывать?

— Да ты знаешь, за сколько её можно продать! Ну, тогда пусть предсмертную маску Булгакова. Как-никак человек с Тем говорил и знал его хорошо, может, с нами мудростью поделится.

— Нет, — слегка стукнул по столу председатель. — Мы не занимаемся ерундой. Марьяна, вот испытание для вас. У леди Сувдаа, жрицы Южного ковена, есть некий артефакт, перчатка с левой руки. Мне известно, что вы и леди Сувдаа в некотором роде знакомы. Добудьте у неё этот артефакт.

Леди Сувдаа Марьяна помнила. Она появилась на следующий месяц после Риты, той ведьмы с мимозами. Сувдаа долго говорила со старцем, оставила ему мешочек трав и камней. Старец и Марьяна сделали амулеты и хорошо на этом заработали. Ещё Сувдаа приходила за неделю до ухода-исчезновения Павла. И с тех пор ассоциировалась у Марьяны с потерями и пёстрым шёлковым халатом, который носила, накинув сверху потрёпанную гимнастёрку с чужими медалями, может, отца или деда.

Леди Сувдаа проживала недалеко от Лубянки в большом доме. На первом этаже – огромные витрины магазинов и ресторанов, окна, которых были уставлены живыми пионами. Сувдаа жила в собственной квартире над кондитерской, где пахло медом и тульскими пряниками. Чтобы попасть на жилые этажи, нужно было пройти через сладкий зал, затем подняться по широкой лестнице, с пыльными периллами на второй этаж.

Леди Сувдаа открыла дверь, улыбнулась, чуть посторонившись, впустила Марьяну. Сувдаа - монгольские черты лица уже чуть тронуты морщинками, волосы собраны в высокую прическу, из которой торчит острая чёрная заколка, узкие глаза хитро улыбаются. Халат небрежно запахнут, перетянут кожаным ремнём от чужих брюк.

— Я знала, что ты придёшь. Ждала.

Марьяне стало чуточку не по себе.

— Садись. Посмотрим твоё будущее.

Сувдаа отодвинула стул, приглашая гостью сесть за круглый стол, на котором лежала потёртая колода карт, пучки трав и коробок спичек с истёртыми коричневыми боками. Марьяна огляделась: она никогда раньше не бывала в жилище ведьмы. Пристанище Сувдаа не было похоже на чопорную квартиру Виктора Аркадьевича. Здесь всюду громоздились книги, из которых ворохом лезли посеревшие страницы, стопки журнала «Новый мир», связки бусин, бархатные мешочки трав, разбросаны были халаты и ночные рубашки, из-под дивана выглядывал лакированный мужской ботинок, мундштук лежал на съехавшей с телевизора салфетке.

— Беда тебя ждёт, — мягко взяв ладонь Марьяны, сказала гадалка. — Беда уже случилась, а ты не знаешь.

— Я немного не за тем пришла…

— Знаю, милая. Тебя прислали ко мне за артефактом. Только я его тебе не отдам, потому что его у меня нет.

— Но председатель сказал…

— Знаю, дорогая. Он ошибся. Да и неужели ты думала, что придёшь, попросишь, и я просто отдам?

Марьяна пожала плечами.

— А как надо было?

Гадалка звонко рассмеялась.

— Ох, вы люди такие простые и наивные. Ну, беги. Тебя беда ждёт. Но не волнуйся, через беду будут перемены к лучшему.

Сувдаа привстала, перегнулась через стол и поцеловала Марьяну в лоб.

— Всё будет правильно. Беги, давай. А об артефакте не беспокойся. Может, его и вовсе не существует.

Марьяна пробежала мимо кондитерской – ароматы шоколада, корицы, сахарной пудры; и счастливые дети, взором поедающие пёстрые леденцы по пять копеек. В детстве Марьяна тоже приходила поглазеть на леденцы. Растопырив пальчики, прижималась к витрине и смотрела. Вдруг вспомнила, что однажды Сувдаа купила ей горсть леденцов, бумажный кулёк, Марьяна жадно схватила его и, едва поблагодарив, побежала искать место, где другие дети не увидят и не отнимут сладости. Вдруг вспомнив, Марьяна затормозила, вернулась в кондитерскую, нашарила в кармане три рубля и на все деньги купила леденцов, которые тут же раздала голодным беспризорникам.

Марьяна пробежала по Мясницкой, через площадь, мимо Политехнического, вниз, по Варварке, через широкую реку, осеннюю, покрытую белой рябью, по Ордынке – в Замоскворецкие дали.

Родной подъезд, вбежала в коммуналку.

— А, пришла! — с кухни выбежала соседка, краснощёкая и бойкая. — Забрали его!

— Кого?

— Да деда твоего, Савла Иоанновича.

— Куда?

— Куда-куда. На Лубянку, куда ж? Да остальных забрали, прямо из церкви. Накрыли ваши собрания.

Марьяна неразборчиво что-то прошептала и опустилась на низенький табурет в прихожей.

— Передачку собирай. Продукты, рубашку, ему, поди, в подвале-то прохладно. Иди, в очередь вставай, может, получится свидеться.

Марьяна как кукла закивала.

Соседка взяла её за руку и попыталась поднять. Марьяна вяло последовала её движениям.

— Вот, молодец. На стульчике не сиди. Скоро Севушка из школы придёт. Ему надо будет присесть, чтобы шнурки развязать. Иди к себе, бедовая.

И с тех пор Марьяна стояла в очереди мрачной и длинной, как журавлиный клин в чужие рубежи. И с ней стояла женщина-поэт с передачками для сына и мужа, и тени, что пришли с двадцатым веком, и бледные, и худые, с острыми лицами, с чёрными выплаканными провалами глаз. Всё женщины, умершие раньше времени.

— Что же будет? — спрашивала Марьяна.

Те, кто давно в очереди не первый месяц, те на неё внимания не обращали. Между замершими в ожидании телами сквозил холод, гуляли шепотки и мелодия реквиема. Повидаться с Савлом Иоанновичем не удалось, но сотрудник в погонах забрал передачку. Марьяна лишь надеялась, что тёплая одежда доберётся до старца.

Вечером Марьяна возвращалась домой. Ветер продувал осеннее пальто без подкладки. Девушка поднимала повыше воротник, но через несколько шагов он падал, и ветер ледяными руками прикасался к шее.

У подъезда её ждал тот, кто пешком исходил все далёкие горы и хребты, кто на каждом склоне ночевал, кто звёзды с неба доставал, и чьё лицо на выцветшей фотобумаге Марьяна хранила в кошельке.

— Павл!

Но то был другой Павл. Уходил весёлый, вдохновлённый, вернулся – усталый и разочарованный. Седина блестела в молодых волосах, а глаза превратились в капли мутного воска.

— Что ты нашёл в той далёкой стороне?

Молчание.

— Там нет ничего, — очень тихо.

— Как?

— Там нет ни сокровищ, ни истины. Я ничего не принёс с собой. Это всё миф. Нет там никаких чудес.

Марьяна села рядом на ступень. Иногда дверь подъезда открывалась, кто-то входил, кто-то выходил. Обходил двоих, притулившихся на ступенях, недовольно косился и шёл своей дорогой.

Марьяна рассказала Павлу, что случилось со старцем.

— Гадалка мне так предсказала. Ещё сказала, что через беду будут перемены к лучшему. И что ты вернёшься.

Павл долго не отвечал.

— Это всё ерунда, то, что сказала гадалка. И артефакты волшебные - ерунда, и травы-заговоры – ерунда, всё ерунда. Человек мал и сделать ничего не в силах. Если ты ждёшь помощи, то я не знаю, как помочь Савлу Иоанновичу.

Смеркалось. Темнело. Звёзды высыпали на небо и жемчугом рассыпались в отражении мутных луж.

Марьяна отвела Павла в свою комнату и уложила на кровати старца. Накрыла шерстяным пледом. Немного посмотрела, как во сне его усталое лицо разглаживается и проступает едва заметная улыбка.

«Но если нет никакого артефакта, то за чем же охотится Виктор Аркадьевич? И как помочь дедушке? И если не откуда ждать помощи… Вот живёшь, живёшь, на что-то надеешься, чуда ждёшь, но ничего не меняется… Что же делать? Самой?»

Эта мысль – будто она может что-то сделать сама – ужаснула Марьяну. Что может простая продавщица из полумистической лавочки сделать в мире, где люди в погонах средь бела дня забирают и отправляют в лагеря? Где поэтам запрещено кричать, где все живут, под собой не чуя страны, где жизнь всегда одного, серого цвета как камни мостовой перед художественной галереей?

Утром Марьяна шла в лавку, проходила мимо заброшенной церкви, где в пустоте яркими пятнами смотрели лики; несколько подростков или студентов-первокурсников стояли у забора и тихо шушукались о каком-то митинге.

В тихой лавке пахло пылью. Несколько дней там никто не появлялся. Марьяна начала с уборки. Павл зашёл днём, поинтересовался, не нужно ли чего. Ушёл. Где-то в городе у него жили родители.

Вскоре Марьяну вызвали в Отделение Государственной Безопасности. Допрашивал суровый мужчина в погонах; глаза его болезненно блестели от возбуждения. Чуть поодаль, у зашторенного окна стоял Виктор Аркадьевич и, щурясь, смотрел в щёлку. И оттого, что он щурился, лицо его становилось совсем сморщенным и неприятным.

Спрашивали, давно ли она знакома с Савлом Иоанновичем, кто учил её колдовству, как часто она практикует, что ещё, кроме магических принадлежностей, продается в лавке, наконец, кто ещё входит в подпольную террористическую организацию и сколько и где готовится налётов.

— Мы не террористы, — устало отвечала Марьяна.

— При осмотре церкви было найдено двадцать автоматов Калашникова и взрывчатка. Вы собирались устроить теракт во время ноябрьской демонстрации. Ещё раз спрашиваю, где артефакт?

И Марьяна с тяжёлым сердцем отвечала:

— Нет никакого амулета! Не существует. Выдумка всё это.

В продолжение всего разговора Виктор Аркадьевич молчал. А Марьяне всё хотелось его упрекнуть: «Что же вы молчите? Это ведь вы сказали искать артефакт. А теперь меня допрашивают... Всё из-за вас… Вы заодно с людьми в погонах, с теми, кто сажает в застенки Лубянки. Хуже! Вы сами ими и руководите. И нет на самом деле никакого противоборства между правительством, народом и колдунами. Вы, ваш ковен, нет, всё-таки только вы - и руководите всей чертовщиной, что тут происходит! Все мы ваши куклы».

И вдруг Виктор Аркадьевич резко повернулся к Марьяне. Он сделал над собою усилие и приподнял не поднимающееся левое веко. Тот глаз был жёлтый с растекающимся чёрным зрачком.

— Она бесполезна. Пусть идёт.

Осенний парад на площади вылился в почти бунт. Пока моросил дождь и вдали собиралась гроза багровыми тучами, народ требовал отменить запрет на водку и церковные служения, и амнистировать всех репрессированных и упразднить лагеря. Восстание разогнали. Самых шумных и настойчивых отправили в Сибирь в сырых валенках укладывать шлакоблоки за колючей проволокой.

Вечером вернулся Савл Иоаннович. Марьяна нашла его на лавке у галереи на Лаврушинском. Он сидел, чуть наклонив голову набок, и смотрел, как на западе солнце растекается бледно-розовым, как раздавленная земляника. Марьяна отвела его домой. Савл Иоаннович всё так же работал в лавке, делал магические заказы и чистил ботинки. Но он больше не ходил в церковь, не помогал её ремонтировать и пропускал все службы.

Павл редко заглядывал. Теперь он занимался строительством. Оказалось, у его отца была строительная компания, и он строил высокие дома, от пятнадцати этажей. А Марьяна никогда не видела домов выше шести, ну, только несколько высоток времён великого.

В конце ноября и начале декабря, когда замело все улицы, случилось ещё несколько бунтов и нападений на полицию. Кто-то прорвался на Лубянку и взорвал в кабинете начальника бомбу. В газетах писали, что с Соловецких островов сбежали двое заключённых. Ползли слухи о расстрелах в лагерях. И в лавку всё чаще приходили люди, скрывавшие лица, и просили передать записку тому-то и тому-то. И Марьяна передавала.

Савл Иоаннович умер, когда были святки кострами согреты. В тот же день подпольщики пытались взять штурмом дом правительства, схлестнулись с полицией и военными, проиграли. Завтра вышел указ о запрете митингов, маршей и незарегистрированных организаций. Теперь даже детский кружок рисования могли прировнять к террористам.

Похоронив старца в замёрзшей, едва пробиваемой киркой земле, Марьяна так и осталась работать в лавке, дни её ползли однообразно. Посетителей становилось всё меньше и меньше. В сердце святок почтальон принёс посылку. Марьяна долго не решалась её открыть. Почерк в записке был Савла Иоанновича, но почтовый штемпель, дата отправления – когда старец уже сидел в застенках Лубянки.

«Так кто же отправил?»

Марьяна звонила Павлу. Телефон был общий на всю коммуналку и стоял в коридоре. Соседи недовольно протискивались мимо застывшей Марьяны, иногда случайно или нарочно толкая в спину. Телефон долго трещал, а затем связь обрывалась. Наконец, она положила трубку и вернулась в комнату.

Марьяна села на краешек истёршегося дивана и развернула посылку. На колени упала перчатка с левой руки. Самая обычная кожаная перчатка, на сгибах пальцев кожа чуть морщилась. Марьяна попробовала её надеть, но рука во что-то уткнулась внутри. Вытащила и развернула скомканные трамвайные билеты, на которых был нарисован изысканный жираф.

Начало января. Ночь. Хотелось достать чернил и плакать, рисовать пером и плакать, но это только в феврале.

У Марьяны разболелась голова, и она решила дойти до аптеки за лекарством. Метель мела. Свет фонарный, растекавшийся рыбьим жиром, выхватывал позолоченные снежинки.

Раздался скрежет. Марьяна обернулась. Ночной трамвай! Он встал на остановке. Свет фар ловил падающий снег и горел так ярко, что за ним было совершенно невозможно разглядеть лицо водителя. Марьяна вскочила на подножку и вбежала в пустой салон. Трамвай покатил в ночь, в ясную бесснежную ночь, а месяц висел над ним кусочком плавленого сыра.

В руке Марьяна сжимала перчатку с левой руки, в которую были спрятаны скрученные в трубочку трамвайные билеты.

Трамвай нёсся и нёсся вперёд. И за окнами мелькала уже не зимняя столица, а другие страны, где играли на дудочках заклинатели змей, где ходили жирафы с радужными узорами. Наконец, трамвай остановился. Тихо падал снег, и в окне чёрного дома горела свеча, и тени сплетались крестообразно.

Двери открылись, и Марьяна спрыгнула в трескучий и свежий снег, провалившись по щиколотку.

На остановке ждал Савл Иоаннович, укутавшийся в оленью доху. Только теперь он был моложе, каким Марьяна помнила его, когда ей самой исполнилось лет восемь. И теперь она вдруг осознала, что в молодости Савл Иоаннович был точной копией Павла. А ещё, что она никогда не видела их вместе, рядом, одновременно.

— Вы же умерли? — сказала Марьяна, а снежинки резко кололи по щекам. Немного зябла в старом каракуле.

— Нет, я просто ушёл дальше, — и голос у Савла Иоанновича звучал молодо и бодро.

— О чём вы?

Савл Иоаннович улыбнулся. И Марьяна вдруг вспомнила их первую встречу. Тоже стояла холодная зимняя метель. Беспризорница в протёртом заячьем полушубке сидела в подъезде и грызла твёрдую булочку с изюмом, которую стащила в магазине. Савл Иоаннович вошёл с мороза. За ним разливался солнечный свет, окутывая его силуэт ярко-белым сиянием, точно образ на иконе. Он приблизился к Марьяне, склонился над ней и дохнул запахом горячего рыбного супа. В тот день Савл Иоаннович и забрал её к себе. И Марьяне стало тепло от этого забытого воспоминания.

А Савл Иоаннович отвечал.

— Я - старик, что умер в Бейруте за год до революции, я – тот, кто брал штурмом Зимний Дворец, я тот, кто черной тенью ходил за поэтом и шептал глухо, и из-за меня кладбищем пахла сирень.

— Вы не человек.

Савл Иоаннович кивнул.

— А я зачем здесь?

— Потому что мне нужна твоя помощь. Таких, как я, похожих на меня, много. Некоторые живут тихо и никому не мешают, а некоторые…

— Как Виктор Аркадьевич, сеют смуту и тьму, — закончила Марьяна.

— Да. Виктор Аркадьевич думает, что переиграл меня, что заморил голодом. Но, — Савл Иоаннович улыбнулся, — это я его переиграл. Мне почти удалось его поймать. Ты закончишь моё дело и поймаешь, запрёшь его в снежном шаре.

— Но как? Я же ничего не умею.

— Ты видишь, что делается с этой несчастной страной? — и голос его растворился в метели.

Утром Марьяна проснулась. В городе было всё так же тихо, а в газетах всё так же печатали новые запреты.

По заснеженной улице Марьяна добралась до квартиры Виктора Аркадьевича. Он был один. Без товарищей и прислуги. Открыл дверь. В халате. Халат - бархатный, туго перетянутый поясом, чтобы не раскрылся, но ткань на груди всё равно разъехалась и обнажила впалую грудь.

— А, Марьяна, какой сюрприз. Не ожидал. Не ожидал. С чем пожаловали?

— Я хотела бы вступить в ковен и стать как вы.

— Как я! — выглядел он неважно; больное веко совсем опустилось, глаз казался опухшим, чёрные тени на лице будто смазаны смолой. — Я думал, вы считаете меня не лучшим образцом для подражания. Ну, проходите. Не стойте на пороге.

Марьяна зашла в квартиру. Снег на ботинках таял, и грязной жижей растекался по половичку.

Виктор Аркадьевич продолжал:

— Право, вам лучше бы к председателю обратиться, а не ко мне.

— Да ведь нет же никакого председателя. Вы и есть председатель. Это вы один тут всем заправляете.

Виктор Аркадьевич рассмеялся. И не поднимающееся веко дрогнуло.

— И там, в доме правительства, тоже вы сидите. И законы для этой страны тоже вы сочиняете.

— Сущий вздор! Чаю?

— Да.

Кухня – потрескавшаяся кафельная плитка, косо облепившая стены, чёрные разводы под плитой, замутневшая раковина, и тарелки и чашки из разных наборов в сушилке для посуды. На подоконнике стояла потухшая свеча в консервной банке из-под тунца.

Виктор Аркадьевич поставил старый чайник на плиту.

— Чего вы хотите? — спросила Марьяна.

Виктор Аркадьевич не отвечал. Дождался, когда вскипит чайник. Взял из сушилки две кружки, одну высокую и узкую, вторую, чуть пониже, но пошире, с двумя жирафами. Налил кипятка. Затем из выдвижного ящика достал два металлических ситечка, зачерпнул заварки и положил в каждую кружку.

— Чего я хочу? Да, собственно, ничего. Своего я уже добился. Избавился от Савла Иоанновича и его теней. Теперь я тут один, — вздохнул колдун.

— И это всё? А мир, который вы убиваете?

Виктор Аркадьевич рассмеялся, но тут же прекратил.

— Это от скуки. Я и с вами разговариваю от скуки, а ведь мог бы и двери вам не открыть. Собственно, вы хотите, чтобы я ушёл и оставил в покое вашу страну?

— Да.

— И как же вы меня заставите?

Марьяна пожала плечами.

— А что вам сделал Савл Иоаннович?

На секунду лицо Виктора Аркадьевича разгладилось, просветлело.

— Когда-то я был вождём в африканском племени. А Савл увёл у меня женщину, которую я любил. Увёз её в другую страну, где она вскоре умерла. А вместе с нею отобрал у меня билет, позволяющий ходить между мирами, и, говорят, проиграл его кому-то в карты, и след его простыл. И вот мы оба застряли в вашем мире уже почти на два века. Я всё испробовал, но никак не могу уйти домой, — вновь черты лица осунулись, потемнели.

— Я недавно говорила с Савлом Иоанновичем.

— Вы не могли с ним говорить. Он умер.

— Умер не он, а его тень. А он настоящий, носящий имя Павла, всё это время искал артефакт, чтобы вернуться домой. В тот мир, откуда вы оба когда-то пришли.

Марьяна допила липовый чай. Вытащила из кармана перчатку с левой руки, а из неё трамвайный билет, по которому одиноко разгуливал жираф.

— Вот. Теперь вы можете, наконец, найти то, что ищете. Вы можете вернуться домой. Держите билет и уходите.

Виктор Аркадьевич неуверенно, без смеха сжал в руке трамвайный билет. Медленно, точно с опаской, он выдавил из себя улыбку. Наконец, у Виктора Аркадьевича оказался в руках артефакт, позволяющий перемещаться между мирами, между реальным миром и…реальным. Потому что все миры, сколько бы их ни было, одинаково реальны. Он осторожно провёл пальцем по одинокому жирафу, поглаживая его по спине. И Марьяне вдруг показалось, что в уголке единственного здорового глаза колдуна блеснула слеза.

Девушка проводила Виктора Аркадьевича до трамвайной остановки. Дождалась, когда он сядет на трамвай и тот унесёт его в метель.

После Марьяна опрометью метнулась в его квартиру. Нужно найти, где он прячет помощников, и главное найти предмет, который магическим образом держит его в этом мире, и, уничтожив который, Марьяна закроет ему путь назад в этот мир; предмет, который служит маяком, который притягивает, помогает в метель найти дорогу. Уничтожить его - и Виктор Аркадьевич останется навсегда в том вечном снежном мире теней, кусочек, которого живёт в снежном шаре – в снежном шаре, что Савл Иоаннович сделал ему на заказ. Савл Иоаннович сказал, что Виктор Аркадьевич не должен вернуться ни в один из миров. «Ты, главное, посади его на трамвай, а я уж вместо настоящего мира заманю его в снежный шар», — говорил Савл Иоаннович. Марьяна не сомневалась, что старец справится. Ей же оставалось лишь прибрать за колудном.

Приспешников Виктора Аркадьевича Марьяна нашла на кухне в жестяной баночке из-под чая. Они мирно спали, свернувшись на дне и прикрывшись сухими чайными листьями. Марьяна пересчитала их. Все на месте.

А волшебный предмет, личную вещь, которая позволяла демону цепляться за мир, Марьяна нашла в спальне. Предмет узнала по запаху. Он источал аромат сирени. Это был старинный, потрёпанный кожаный бумажник.

Марьяна вышла на улицу. Метель мела. Расплывались жиром фонари в тумане. Засохшее чёрное дерево качалось на ветру.

Марьяна облила бумажник спиртом, сложила вокруг эшафот из старых газет и подожгла. Ветер трепал огонь, но спирт хорошо горел.

Виктор Аркадьевич больше не вернётся.

И чуть подумав, Марьяна бросила в огонь и перчатку с левой руки. Теперь Павл или Савл Иоаннович или как его зовут на самом деле – не вернётся тоже. Теням не место в этом мире. Марьяна хотела бросить в огонь и оставшиеся трамвайные билеты, но в последний момент сунула их в карман.

Следующим утром страна будто пробудилась от кошмарного сна. Небо стало ясным. Метель угомонилась. И солнечный свет отражался от сугробов.

Марьяна проснулась, потому что муха жужжала над ухом. Девушка попыталась её прихлопнуть, но промахнулась. Нужно было повесить новую клейкую ленту. Марьяна отодрала старую от люстры и с удивлением увидела, что ни одна муха к ней не приклеилась. Марьяна оглядела комнату. Муха сидела на тюли. Солнечный свет, пробивавшийся с той стороны, белым обволакивал муху, которая жила здесь ещё со времён Савла Иоанновича. Марьяна решила не вешать клейкой ленты.

Правительство отменило многие декреты и указы. Страшный подвал на Лубянке закрыли. Лагеря распустили. И амнистированные вернулись домой. Священник перестал бояться и распахнул двери церкви. Пусть все знают, что могут зайти.

Марьяна заказала молебен о здравии Савла Иоанновича и панихиду по Виктору Аркадьевичу.

Церковь преобразилась. Правительство выделило денег на реставрацию. Недавно поставили новую дверь и покрасили стены, стерев все матерные слова. С правой стороны ещё нужно подчистить иконы, потемневшие от времени, да заменить старые потрескавшиеся скамейки на новые, но церковь уже работала. Проводились службы. У входа бабушка в вязаном платке торговала тонюсенькими восковыми свечками. Когда Марьяна хотела поставить свечку, что принесла из мастерской, её нежно схватили за руку и попросили купить местную, освящённую свечку. Марьяна купила за три копейки. Поставила. Постояла. Посмотрела. Но так и не дождалась, не дождалась тени, что раньше отделялась от распятого и обнимала огоньки.

Наконец, по телевизору объявили, что тоталитарный режим пал. Генсек сложил с себя полномочия и прочёл длинную речь о допущенных ошибках.

Марьяна внимательно разглядывала его лицо. Оно было угрюмо, но к концу речи разгладилось, будто он сбросил тяжелое бремя.

Достала из-под кровати снежный шар. За стеклом бушевала метель, но сквозь неё проглядывались дома и свечи в окнах. Огоньки блестели. На секунду Марьяне показалась, что она заметила фигуру Виктора Аркадьевича. Марьяна поставила снежный шар на полку и закрыла его книгой, чтобы непрошеным гостям не бросался в глаза. Скатанные в трубочку трамвайные билеты она спрятала в корешок другой книги.

Пора идти и открывать лавку церковно-магических товаров. Люди всё так же приходили, но реже. Свечек не покупали. И почти весь запас Марьяна перепродала бабушке в церкви, та, конечно, затем продаст их втридорога. Марьяне пришлось добавить в ассортимент газеты и сборники кроссвордов. Их охотно покупали. Магическими вещицами почти не интересовались. Как только пал режим, газеты запестрели объявлениями от всяких практикующих шарлатанов и народ повалил к ним толпами. Некоторые новоиспечённые колдуны даже приходили к Марьяне и выкупали у неё запасы трав. Марьяна поначалу не хотела им потворствовать, но в итоге сдалась, и теперь организовывала для них поставки.

Вывеску «починка и чистка обуви» Марьяна уже давно сменила на безликое «киоск». Савла Иоанновича больше не было, и никто не смог бы чистить и чинить ботинки.

На улицах Марьяна видела много улыбок. Люди улыбались и не знали чему. Марьяна не знала, что стране принесёт новый режим.

Как-то по весне зашла леди Сувдаа и спросила, не хочет ли Марьяна стать её ученицей.

— Научу хорошему колдовству, — добавила гадалка, — настоящему, которое родом из нашего мира и которое будет помогать людям.

Леди Сувдаа была в лёгком чёрном пальто с серебристым воротником, а из кармана торчала веточка жёлтых мимоз.

Марьяна улыбнулась. 

-3
00:56
779
21:18
+1
Название зачетное.
что значит «бедная свеча» и «разграбленный образ». Если автор имел ввиду икону, то «разграбленная» икона — это как? Без оклада?
и приподнял не поднимающееся левое веко
— странное предложение
Люди улыбались и не знали чему. Марьяна не знала, что стране принесёт новый режим.
— повтор. Сюжет, вроде бы, о советском времени, о России. Тогда почему автор называет политическое правление режимом? Политика?
18:44
+1
За политическую подоплеку я минусую
Хотя мне сам рассказ и слог автора очень понравились
19:55
+1
Понимаю, что рассказ исключительно провокационный, но всё-таки поддамся провокации и напишу.Когда происходит действие? Похоже, автор сам не знает. Можно было бы подумать, что это параллельный мир, но автор так настойчиво упоминает названия улиц и социальных явлений нашего мира, что предполагаю: автор попытался положить рассказ на историческую канву для придания некой эпичности. Но грубейшие ошибки настолько отвлекают от повествования, что вся идея рассказа рассыпается. Итак, по порядку.
Взрывы церквей – период между революцией и ВОВ. Голодные беспризорники – примета военного и послевоенного времени. Восстановление энтузиастами церквей, нецензурные надписи про правительство и Генсека – никак не раньше 80-х гг. Ужасная страдающая очередь на свидание на Лубянке – так лютовали лишь с 30-х гг. до смерти Сталина (1953 г.) и несколько эпизодов было при Андропове (Генсек в 1982—1984 гг.), но очередей таких уже не было. «Полумистические лавочки» появились в эпоху кооперативов только при Горбачёве (Генсек в 1985—1991 гг.).
Пик несуразности достигнут в фразе «народ требовал отменить запрет на водку и церковные служения, и амнистировать всех репрессированных и упразднить лагеря».
1. Запрета на водку как такового не существовало, был сухой закон с 1985 по 1988 год, но тогда продажи алкоголя были сильно урезаны и контролировались правительством. То есть автор предполагает горбачёвский период?
2. Официального запрета религии и церковных богослужений в СССР никогда не было. Вплоть до 1939 года политика планомерной ликвидации организованной религиозной жизни проводилась в административном порядке органами государственной власти, в частности НКВД, но делалось это другими методами. Но в 1939 г. Сталин резко сменил политику в связи с международной обстановкой и необходимостью усиления объединяющей идеи. Значит, это было при Сталине в 30-х гг.?
3. Какие лагеря требовали упразднить? Если это при Сталине, то никто бы не высунулся из страха пойти в те же лагеря. А при Горбачёве и так всех реабилитировали, амнистировали и т.п.
Читаем далее: «у его отца была строительная компания, и он строил высокие дома, от пятнадцати этажей». То есть уже есть частная собственность? Значит, это конец Горбачёвского периода. Начало истории современного российского бизнеса имеет точную дату: 26 мая 1988 года. В этот день был принят закон «О кооперации в СССР». Таким образом, события происходят никак не раньше 1988 года. И кого это, по-вашему, автор, в это время репрессировали?
«подпольщики пытались взять штурмом дом правительства, схлестнулись с полицией и военными» — судя по упоминанию полиции, это уже наши дни, после 7 февраля 2011 года. При чём тут Генсеки, политические репрессии и т.п.?
«тоталитарный режим пал. Генсек сложил с себя полномочия» — вот тут, видимо, и есть то самое фантдопущение, ибо такого совпадения в истории СССР и России не было. Генсек складывал полномочия лишь раз – это был Хрущёв в 1964 г., но режим от этого не пал.
Если это АЛЬТЕРНАТИВНАЯ ИСТОРИЯ, следовало сразу сначала обрисовать параллельность миров и т.п. Иначе выглядит как грубая попытка фальсификации настоящей истории нашей страны через фантастику – что довольно провокационно. Современная молодёжь читает, в основном, фантастику, может начитаться и поверить, будто действительно всё так и было.
22:09
+1
Я не понимаю нападок предыдущих комментаторов. Кроме как сливанием сильнейшего это не назовёшь. unknown Это мистика. Качественная, изысканная, завораживающая. Мне совершенно не важно о каком мире пишет автор, у меня даже не возникло этого вопроса! Вернее сам собою сложился образ НЕКОЕГО мира, похожего на наш. Но ничего не бывает само собой. Это всё магия слова Автора. А она — выше всяких похвал! Рассказ, достойный победы!
Гость
22:27
+1
Полностью с вами согласна!!!
Гость
22:26
+1
Ничего себе!!! Это рассказ НАЧПИСА?????? Я в прострации — до сих пор не могу отойти от мелодичности языка и деликатного, стильного сюжета! Соглашусь с предыдущим коментатором — рассказ, достойный победы.
14:02
+1
рассказ очень двойственные чувства оставил)) язык очень приятный, мелодичный, читается легко. Но да, какие-то моменты вроде отсылают к нашей истории, но тут же происходит путаница и несоответствие. Но как бы автор и не позиционирует рассказ, как реализм, поэтому может быть что угодно))) но мозг все равно пытается это связать именно с историей нашей страны, как ни крути.
и сами герои для меня оказались не до конца раскрыты. Хотя в таком формате и объеме это наверное сложно сделать? мне сложно об этом судить, т.к. я только читатель.
Гость
15:04
Интересный рассказ. И очень приятный слог. Желаю автору удачи!
Ох ничегосюшки себе! Если здесь кто-то разглядел политизированность, пусть повнимательнее почитает другие рассказы восьмой группы: есть выдающиеся эпики политиканства!
Не нужно с таким усердием копаться в реальной истории страны, ругая автора за несоответствия и обманутые ожидания. Честно говоря, мне еще в начале рассказа стало понятно, что речь идет не о нашем мире. Я просто это принял к сведению. Никаких проблем, фантастика есть фантастика, и автор не обязан разжевывать читателю — это, мол, параллельный мир, альтернативная история, или еще чего.
История офигенно красивая, написанная совсем не любительским слогом. По мне так это лучшее произведение группы, за которое можно смело ставить десятку!
Справедливости ради: образность языка, которая в начале и середине украшает текст, в конце немного пере… В общем ее могло бы быть и поменьше, а то некоторая психоделичность появляется.
Но рассказ классный! Очень!
07:23
В лавке полуцерковных и полумистических это как?
из бедного воска уже и воск стал по классам делиться?
ржавую копеечку ржавую??? медные грошики ржавеют?
Марьяна видела в мастерской у него еще и мастерская была? в комнате-коммуналке?
Павл ?
Несколько лет назад, уже после ухода Павла, к ней приходила ведьма и предлагала вступить в ковен. все смешалось в доме Яблонских
Ведьма была красива, черноволоса, бледна. Лицо её выражало строгость, глаза внимательно следили за каждым движением собеседника. Она носила чёрное пальто и в руках сжимала ветку жёлтых мимоз. Но её прогнал старец: «От дьявола ваше искусство, Рита». «А у вас от бога?» — усмехалась ведьма. «У нас от природы!» — «Ну так и у нас от природы». аллюзия к «Мастеру и Маргарите»?
правительство запретило церкви лучше не правительство, а Власть
Но, тем не менее, каждые выходные начальник цеха на хлебокомбинате превращался тавтология
Вдруг вспомнила, что однажды Сувдаа купила ей горсть леденцов, бумажный кулёк, Марьяна жадно схватила его и, едва поблагодарив, побежала искать место, где другие дети не увидят и не отнимут сладости. Вдруг вспомнив, два предложения начинаются практически одинаково
купила леденцов, которые тут же раздала голодным беспризорникам. беспризорникам надо хлеб покупать
и про них вам уже задавали вопрос
двадцать автоматов Калашникова в альтернативной реальности калаши?
народ требовал отменить запрет на водку так то сухой закон?
Самых шумных и настойчивых отправили в Сибирь в Сибирь???
типа альтернативная история, но крайне путанно
опять ничего нового, все эти «я был вождем африканского племени» уже в печенках сидят

19:51
+2
В лавке полуцерковных и полумистических вещиц рядом с Лаврушинским переулком

Звучит точно так же как — она была немного беременная.
Не может быть полу церковного и полу мистического. Или туда, или сюда.
Только за одно это упущение уже можно лепить минус.
торговали тонюсенькими свечками из бедного воска, реже из воска,

Это как?
И за такие вот метафоры тут раздавали дифирамбы? Ужас.
ржавую копеечку

????
пробирались в заброшенную, закрытую правительством церковь и ставили свечку перед разграбленными образами.

?????
Про образа уже говорили.
озирающийся прохожий – чаще в отцовской куртке,

На спине что ли было написано — «Куртка отца»?
Если ребенок, малец, отрок, надел верхнею одежду взрослого, ну так и напишите отрок.
У взрослого человека конечно может быть куртка отца, но понять по одному взгляду это просто не реально.
реже в собственном пальто — заходил,

А что пальто были в дефиците?
Те кто работал в лавке знали все пальто наперечет? Какое пальто кому принадлежит?
=
Это только начало, а оригинальных метафор уже на три повести.
=
заходил, согнувшись и пряча лицо, но затем вдруг распрямлялся и уверенным голосом спрашивал о защитном амулете, который заказывал недели две назад.

Без комментариев.
мешочки с чьими-то мощами,

Мощи не могут быть чьи попало.
И этих мощей не так уж и много, чтобы вот так вот торговать ими как дешевыми детскими колечками производства Китай.
Записок она никогда не читала, но думала, что это подпольные революционеры.

То есть революции еще не было.
Говорят, он был старцем ещё до Революции.

А здесь уже произошла.
И как это уже был старцем?
Где логика?
Или у вас пять революций на неделе?
Тень от старой церкви падала на площадь и всех погружала в темноту.

Тень не может создать темноту.
Небо затянула вязаная шаль из туч.

Если небо затянули тучи значить солнца не было. Так?
И откуда тень от старой церкви?
Автор вообще знает как и отчего возникает тень?
Фонтан с перебоями выбрасывал воду, заглушая голоса.

Откуда здесь взялся фонтан?
Какую смысловую нагрузку несет эта фраза?
Для того чтобы заглушить разговор?
Ну так пусть они разговаривают шепотом.
Так и хочется сказать:
Заткните фонтан. Дайте отдохнуть и фонтану. ©
Впрочем, может, её поймал паук, которого недавно видели соседские дети.

Коммуналка какая-то слишком уж. Паук и тот редкость.
Мужчина улыбнулся, носогубные складки стали отчётливее, лицо вдруг осунулось утомлённо.

Если человек улыбается, это позитивная реакция, и его лицо обычно светлеет. И оно не может при улыбке вдруг осунуться.
Я в шоке.
Окно занавешено тяжёлой красной шторой, чуть дует:

Окно дуть не может. Даже в фантастике.
"В открытую форточку дуло.
Штирлиц встал и закрыл форточку.
Дуло исчезло
"
Старец полулежал в таком же разбитом, как и вся страна, кресле.

????
Слишком оригинально.
У меня даже слов нет на эту метафору.
И уже засыпая, старец добавил.

Он так и засыпал полулежа в разбитом кресле?
попрощался с городом газированной воды с сиропом за три копейки

Да уж…
Вы уникум.
Несколько раз он присылал Марьяне открытки – пожёванные уголки и скупые надписи на замусоленном жёлтом обороте.

Я бы вас попросил, если можно конечно, после окончания конкурса, лично для меня расшифруйте эту абракадабру.
Я не могу разгадать сей шифр.
То ли дым от сигарет, то ли туман смешался с воздухом, и на всё приходилось смотреть точно сквозь рябь.

Туман в помещение?
За столом оставалось ещё несколько свободных мест. Марьяна села с краю.

На минуточку стол был овальный.
????
и счастливые дети, взором поедающие пёстрые леденцы по пять копеек.

Чем они счастливые? Тем, что смотрят на леденцы?
Сомнительное счастье.
проходила мимо заброшенной церкви, где в пустоте яркими пятнами смотрели лики;

Как можно проходя мимо здания!!! видеть как яркими пятнами смотрят лики, которые вообще-то в помещении церкви находятся.
Самых шумных и настойчивых отправили в Сибирь в сырых валенках укладывать шлакоблоки за колючей проволокой.

Я понимаю — зачинщиков без суда и следствия отправили в Сибирь. Прямо с бунта.
Я понимаю, и принимаю, почему в сырых валенках (чтобы жизнь медом не казалось).
Я не понимаю на хрена за колючей проволокой складывать шлакоблоки?????
Начало января. Ночь. Хотелось достать чернил и плакать, рисовать пером и плакать, но это только в феврале.

То есть вера никак не позволяет делать это в январе?
Злая она какая-то эта ваша вера…
=
Ну а теперь о самом произведении.
Автор конечно обладает определенными талантами. Но пока он их использует не по существу.
Вот это не рассказ.
Это не повествование, это сборище непонятных исторических фактов, замешанных на каком-то диком религиозном настое, буйной фантази, и все это заправлено почему-то в трамвай.
Все же любое произведение, даже фантастическое, должно иметь какую-то цель, какую-то логику, и обладать хоть капелькой здравого смысла.
Здесь смешаны эпохи, времена, и исторические личности. И если автор решил произвести на свет такую ацкую смесь из всего перечисленного, то он обязан, по логике, создать свой мир в котором будут предпосылки для всего этого действия.
Потому что в таком состоянии как есть, рассказ выглядит как Марьяна севшая с краю овального стола.
=
Теперь еще немного об исполнении.
Знаки препинания просто ужасные. Двоеточия, запятые, часто без смысла, очень часто вопреки здравому смыслу.
=
И чтобы вернуть автора к реальности, минус. Что вполне законно.
Последние два многословных коммента прочитал от начала до конца. Честно – ни одна претензия не показалась обоснованной. Почему-то у меня все складывается и подобных вопросов не возникает. И такое ощущение, что некоторые критики пользуются одинаковыми методичками, в которых чёрным по белому сказано «фантазия в фантастике недопустима!».
Нет, я не автор. И пока не имею честь быть знакомым, к сожалению.
Гость
12:19
+2
Это же Джек. У этого товарища нет и не может быть обоснованных претензий.
А, что конкретно вы можете мне возразить по поводу моего отзыва?
Как можно видеть лики святых если эти самые лики в помещении?
Как можно сесть с краю овального стола?
зачем за колючей проволокой складировать шлакоблоки?
Обоснуйте мне все эти моменты, и я признаю, что я не прав)))))
А пока все это голословное обвинение.
У вас свой жизненный опыт, у вас свое образование, мировоззрение, и даже вкусовые привычки и те свои.
У меня другой жизненный опыт, другое образование, и другие вкусовые привычки.
Мы с вами разные.
И вот на основании этой разности мы смотрим и воспринимаем видимое по разному.
В этом и состоит красота мира — в том, что мы все разные.
Если бы мир был одинаковый, и все люди как клоны похожи друг на друга, я бы застрелился на хрен. С тоски.
Так, что нет ничего удивительного, или трагического, что прочитанное мы с вами воспринимаем по разному.
И это нормальное явление.
Не понимаю почему это вы пытаетесь представить чуть ли не вселенской трагедией.
P.S.
Хотелось бы уточнить некоторые моменты:
И такое ощущение, что некоторые критики пользуются одинаковыми методичками, в которых чёрным по белому сказано «фантазия в фантастике недопустима!».
Где в моем комментарии опровергаются фантастика произведения?
Я нигде не покусился а фантастику.
Я привел несуразные моменты:
Сесть с краю круглого стола;
Тень наводящая темноту;
Правда в этот момент солнца нет, небо в тучах, ну у нас же фантастика…
Окно дуло;
Шлакоблоки штабелями за колючей проволокой;
И так далее…
Я хотел бы услышать ваши пояснения…
Илона Левина

Достойные внимания