Валентина Савенко №1

Синий, розовый, лиловый

Синий, розовый, лиловый
Работа №664

Интерлюдия

По тонкой тропинке, петляющей в зеленом пространстве между огромными бранайлами, Миэль выбежала на лужайку и с разбегу опустилась на колени в микку, взметнув вверх своим резким движением малиновое облачко недовольно жужжащих салек. Миэль расправила складки платья, подняла глаза и улыбнулась.

Зеленой пушистой ватой стелилась кудрявая микка, в ней самоцветами пестрели – там оранжевые треоны с толстыми сочными лепестками, рядом-фиолетовые, почти черные треугольники глионеи, здесь – целое семейство нежно-розовых шариков астинеи с медовым запахом, а среди них желто-синие вирины, сами как цветы с их широкими двухцветными листьями.

В самый разгар жаркого полдня каждый занят своим делом: бойко, на разные голоса спорят невидимые траканты, слившиеся с кустиками микки; бесшумно от цветка к цветку скользят аронты, меняющие цвет своих больших овальных крыльев. Озабоченно звенят красные трудяги-сальки, отдающие предпочтение островку с астинеей; где-то высоко в густых ветвях бранайлов весело перекликаются ульфаны, - и еще сотня-другая самых разнообразных любителей лета, горячих лучей Альфено, уютного разнотравья и сладкого нектара.

И, вдоволь насмотревшись на гулкую суету лужайки, Миэль задумалась: отправиться ли ей дальше, к концу сада, где протекала сине-зеленая из-за отраженных в ней ветвей и неба речка, или же попытаться взять приступом еще несколько непокоренных бранайлов.

Бранайлы… Взбираться на них, цепляться, карабкаться, висеть (иногда срываться и падать, сдирая локти и коленки) Миэль любила. Краты, ластеи, енеки, фризиолы – все очень старые, с толстыми шереховатыми стволами, высокие, с вкусными плодами и бесплодные – уже давно свыклись и привязались друг к другу, и теперь, казалось, присматривались – можно ли принять в свое сплоченное сообщество эту маленькую девочку.

А за этой сказочной шелестящей страной исполинов было другое царство – тишины и прохлады.

Последний раскидистый крат нависал почти всей своей крупнолистной кроной над настилом, спускавшимся с заросшего миккой берега к тихой и гладкой реке. Миэль часто сидела на мостике, свесив босые ноги в воду и разглядывая сквозь прозрачную голубизну стайки быстрых мерцалок.

Нет, что ни говори, этот сад – словно волшебный сундук из сказки – до краев наполнен тайнами и загадками! И как хорошо, что бродить здесь можно, пока не надоест. И ведь не надоедало никогда! Только всегда рано или поздно надо было возвращаться.

Вот и сейчас, устав от гула, стрекота и пересвиста всех видимых и незаметных обитателей сада, Миэль направилась к гранхасу.

1

Алекс небольшими глотками отпивал из бокала темно-красный мадревис и делал вид, что внимательно смотрит общепланетные новости, незаметно при этом любуясь дочерью, приехавшей на лето после года, проведенного в студенческом городке на Везоле. Амиэлта сидела, поджав ноги, в кресле напротив, и рассеяно запускала пальцы в густую шерсть рыжего с коричневыми пятнами ликета, дремавшего на ее коленях.

Его дочь – так выросла! В детстве очень похожая на мать, повзрослев, она стала настоящей красавицей, но уже нельзя было сказать, что она – точная копия Анны.

Темные с искорками волосы, завивающиеся на висках, чуть раскосые карие глаза с длинными черными ресницами, тонкая переносица – это, понятно, от матери. Но такие ярко-очерченные губы, и ямочка на подбородке, и особенно брови, словно крылья быстрой летящей птицы; придающие лицу выражение устремленности вперед – это уже даже не отцовское, это лично ее, Миэль…

Вдохнув, Алекс заговорил:

- Знаешь, Миэль, в следующий раз, когда ты приедешь на каникулы, ты можешь не застать меня на Лиэсте.

- Почему? – огорчение зазвучало в голосе Амиэлты, и даже рыжий Линт приоткрыл один глаз и внимательно посмотрел на Алекса.

- Очередное исследование на Эртакусе.

- И ты?..

- Да. И я, и Престер – как специалисты по новым формам жизни… На год или два.

- О-о. Жаль… Ты вернешься, а мне будет уже 19. Или 20...

- Ничего, дочка. Время пролетит незаметно. Ты ведь будешь умницей? И даже сама сможешь приехать к нам, скоро там закончат строительство основного города…

К Амиэлте плавно подкатил невысокий круглый столик инфозера-R. Его клавиши светились поочередно, издавая мелодичные звуки вызова. Амиэлта машинально провела рукой по кнопкам, сигнал оборвался, а над столиком возникло объемное изображение девушки с короткими волосами золотистого цвета, с огромными синими глазами и с сиреневыми – по моде – ресницами, бровями и губами.

- Юнона?

- Привет, Мэль! Здравствуйте, Александр! Я вам не помешала? Вы не будете возражать, если я попрошу Амиэлту приехать сейчас ко мне?

- На повестке дня, вероятно, что-то жизненно важное? – пошутил Алекс.

- Вы почти угадали! – серьезно ответила Юна. – Миэль, у меня появился новый джиннер, и я уверена, тебе стоит его посмотреть! Приезжай немедленно. Жду! – легкий щелчок и опустевший инфозер-R вернулся на свое место.

Отец и дочь переглянулись.

- Ничего не поделаешь, придется ехать, - сказала Амиэлта, поднимаясь с кресла. – Ты не беспокойся, я буду внимательной в воздухе.

Ликет прыгнул на пол и, потянувшись, потрусил вслед за Амиэлтой.

***

Гранхас, в котором жили Алекс и Амиэлта, находился далеко за пределами мегаполиса. Чтобы добраться к Юне, жившей в самом городе, Миэль вышла на площадку, где старательно подстригали микку садовники-R, и направилась к своему магнису. Устроившись поудобнее в кожаном кресле, Амиэлта набрала нужные координаты, магнис плавно скользнул по траве и взмыл вверх. Встречные потоки воздуха шаловливо заиграли ее волосами.

Интересно, как звали изобретателя, придумавшего магнисы?

Двухместные кабинки, принцип действия которых заключался в использовании естественного магнитного поля Лиэсты, были практически у каждого жителя планеты и считались самым удобным и доступным транспортом. С их помощью достаточно быстро преодолевались большие расстояния, и Амиэлте потребовалось не более десятка минут, чтобы, пролетев над верхушками высоких бранайлов, приблизиться к многомиллионному Трикату.

Издали город казался чашечкой огромного необычного цветка, обрамленного зеленью широколиственных лесов.

В центре возвышались замысловатые, сверкающие облицовкой здания различных служб и предприятий, а гигантские лепестки этого экзотического цветка состояли из разноцветных жилых комплексов.

К желтому массиву одного из лепестков и направлялась Амиэлта. Вскоре ее магнис опустился перед гранхасом в виде старинной китайской пагоды.

Навстречу Амиэлте выбежала высокая стройная девушка с короткими, блестящими золотом, волосами.

- О, Мэль, - торопливо заговорила Юна. – Я вчера выменяла новый джиннер на свой кристалл о древних цивилизациях Земли. И ты знаешь, я не разочаровалась! Тебе обязательно понравится!

Они шли по террасе, окружающей гранхас со всех сторон, когда прогретый Альфено и вобравший в себя запахи цветов и фруктов ленивый летний ветерок вдруг донес до них звуки глубокого мужского голоса, страстно поющего о чем-то на непонятном языке.

Амиэлта от неожиданности сжала пальцы подруги.

- Ты слышишь? Это и есть джиннер, который я хотела тебе показать! Пойдем! Я оставила дверь открытой, - и Юнона увлекла Амиэлту за собой.

Амиэлта шагнула в полутемную комнату. Все предметы обстановки только предполагались из-за отсутствия освещения, но в середине комнаты сидел на стуле, держа в руках старинный музыкальный инструмент, мужчина, лет тридцати пяти. Вся его фигура излучала неясное сияние, и Амиэлта догадалась, что перед ней джиннер.

- Ты присаживайся, не стой, - Юна подкатила к Амиэлте мягкое кресло, в которое та и опустилась, не отрываясь взглядом от джиннера. Мужчина чуть улыбнулся, и тронул пальцами струны. После короткого вступления он снова запел своим низким голосом, но на этот раз его песня была пронизана такой невероятной по силе нежности и любовью, что у Амиэлты что-то заныло в груди.

- Кто этот человек? – тихо спросила Амиэлта у Юны, примостившейся на подлокотнике кресла.

- Я же говорила, что тебе понравится! Это Ван-Дивер, он жил на Лиэсте около четырехсот лет назад.

- Бог мой! Четыре столетия!

- Ну, ты же слышишь, он поет на старом английском! Согласись, неcпроста люди из века в век слушают его записи, а теперь вот и джиннер появился.

- Да-а… - Амиэлта немного помолчала, потом спросила: - а ты о нем что-нибудь знаешь?

- Честно говоря, немного. – Тихо, но увлеченно заговорила Юна. – Насколько тебе известно, люди, прилетев на Лиэсту около шестисот лет назад, привезли с собой и свои конфликты, и способы их разрешать. Так что первые лет двести шли бесконечные войны, образовывались и распадались княжества, империи, страны и конфедерации. Потом на какое-то время власть над всем континентом захватила группа из нескольких человек, начался так называемый «Режим шести». Ты это помнишь из школьного курса истории. Вот тогда-то и жил Аннель Ван-Дивер. Жизнь его была сложная, и – короткая. Естественно, проблемы с правящей верхушкой. Подробностей не знаю, если хочешь, поищи в инфотеках, там обязательно должна быть его биография. К тому же Ласкин, ну, тот, у кого я выменяла этот джиннер, говорил, что раньше об этом человеке ходило много легенд, а в наше время его записи очень редкие, и очень ценятся.

- Понятно… - задумчиво сказала Амиэлта, - Знаешь, такое впечатление, что я уже его видела…

Юна кивнула, и обе девушки до конца песни сидели молча, не сводя глаз с поющего мужчины.

Ничего особенного не было в его внешности: чуть выше среднего роста; светло-русые волнистые волосы до плеч, сзади перехваченные черным шнурком; серые, с твердым пронзительным взглядом глаза; четкая линия высокого лба; прямой нос, выразительный изгиб рта, уверенный подбородок… Однако его черты, спаянные внутренней силой, складывались в яркий запоминающийся образ, а мощная энергетика голоса лишь усиливала это впечатление.

***

Наступило жаркое, душистое, тягучее и сладкое как джем из ягод астинеи – лето, со своими испепеляющими, без единого облачка на выцветшем небе, полднями, внезапно налетающими грозами, и звездными ночами, когда от всех, даже самых мелких водоемов, тянет прохладой и свежестью.

В один из вечеров, служивших точкой равновесия между обжигающим, как приправа из молотых листьев этеры, днем, и освежающей, словно горный родник, ночью, Юна предупредила Амиэлту о своем приезде. Взглянув напоследок в эталонное зеркало, довольная своим осмотром, Юна вышла из дома, и по матовой алистановой дорожке направилась к магнису. Перед тем как сесть в аппарат, Юнона на несколько мгновений задержалась и окинула пристрастным взглядом и свой гранхас в стиле древней китайской пагоды, и высокие, с темной крупной листвой бранайлы, и глубокое сине-фиолетовое, пока еще беззвездное, небо с красными искрами проносящихся магнисов и светящимися разноцветными шарами аэробаров.

На западе оранжевой коркой плодов мрамики зрел закат; южнее, с далекого космопорта яркими синими вспышками уносились межпланетные ракеты; на востоке виднелся краешек поднимающейся голубой Везолы. Перемешанные струи горячего и холодного воздуха доносили ароматы диковинных растений и экзотических блюд; в нескольких местах звучала негромкая, но отчетливо слышимая музыка; где-то смеялись дети; а с верхнего этажа соседнего жилого комплекса лился сильный чистый женский голос, исполняющий отрывок из нашумевшей недавно Межзвездной оперы Терилье.

Глубоко вдохнув вечерней свежести, Юна села в магнис, и, задав код автопилоту, откинулась в кресле, наблюдая, как уменьшается в размере крыша ее гранхаса.

Опустившись на зеленую площадку, Юна спрыгнула в мягкую микку, и, вскинув рукой свои длинные белые с черными кончиками волосы, зашагала к гранхасу подруги.

«Если бы я несколько минут назад не говорила с Мэль по инфозеру-R, я бы решила, что в гранхасе никого нет» - подумала Юна, глядя на темные окна особняка, окруженного зарослями вековых бранайлов.

Войдя в круглую гостиную, Юна прислушалась. Тишина, только наверху как будто кто-то разговаривает. Заинтригованная девушка поднялась по лестнице на второй этаж. Так и есть! Дверь в одну из комнат приоткрыта, и там включено «романтическое» освещение.

- Вот как ты встречаешь гостей! – воскликнула Юна, увидев в комнате Амиэлту, сидевшую в кресле у раскрытого окна. Амиэлта вскочила, и рыжий Линт, спавший у нее на коленях, от неожиданности шлепнулся на пол.

- О! Прости, я совсем замечталась! Не думала, что так быстро пролетит время!

- Мэль, у тебя точно все в порядке? – подозрительно спросила Юна, пристально всматриваясь в лицо подруги.

- Точно, точно, - засмеялась Амиэлта. Потом взглянула на Юну, взяла ее за руки и подвела к креслу: - устраивайся поудобнее. Чего-нибудь выпьешь?

- Возможно, после. Сейчас есть вещи поважнее. Мэль, может, все-таки расскажешь, что с тобой происходит? Ты ведешь совсем затворнический образ жизни. В чем причина?

- Юна! Я совсем не хочу взваливать на тебя свои проблемы.

- А для чего еще существуют друзья? – искренне удивилась Юна, усаживаясь в большое мягкое кресло. Рядом с ней тут же примостился ликет Линт, пятнистую шерсть которого Юна сразу же начала поглаживать, – Рассказывай.

- Боюсь, что тебе моя история покажется смешной… - замялась Амиэлта.

- Ничего, я потерплю. Продолжай.

Амиэлта присела в свое кресло у окна, ее взгляд затерялся где-то в ветках бранайла, а в выражении лица и негромком голосе чувствовалось внутреннее напряжение:

- Все началось два года назад, когда ты пригласила меня к себе, чтобы показать свой новый джиннер…

Юна подняла черную, как губы и ресницы, бровь.

- Да… - после небольшой паузы Амиэлта продолжила, - … когда я впервые увидела этого человека, что-то жгучее взорвалось вот здесь, - Амиэлта ткнула себе в грудную клетку. - На следующий день я отправилась в инфотеку, чтобы узнать о нем все, что возможно. Я просмотрела все файлы, содержащие малейшую информацию о нем; взялась за изучение староанглийского (якобы мне это необходимо для занятий в университете), при первой же возможности заказала джиннер всех его сохранившихся выступлений, и даже в одной из библиотек нашла несколько книг четырехсотлетней давности – о нем…

И началось. Он. Он. Он. Ни о ком, и ни о чем другом уже не можешь думать. Его глаза, губы, его особенная улыбка, голос… Его песни – и ощущение, что все они посвящены тебе одной. И совсем не замечаешь, что попросту понемногу сходишь с ума…

А теперь представь: глубокая ночь, черный безбрежный океан ночного неба, в прозрачных водах которого плещется лиловая рыбка Везола. И мужской голос, от которого все внутри трепещет, поет то нежно и ласково, то грозно и настойчиво, то насмешливо и иронично – на позабытом старинном, но выразительном языке. И кажется, что вся Вселенная и есть – бездонное небо, Везола, ты и этот голос. А все остальное – миллионы людей, города, другие планеты – просто сон. Далекий, несбывшийся, и потому ненужный.

Потом приходит рассвет, и ты, едва ли спавшая ночью, встаешь, двигаешься, общаешься с людьми, понимая, что вот это мимолетно и преходящее. И ждешь, когда же все, наконец, от тебя отстанут, придет вечер; пожелтеет, зальется пурпуром, и затем посинеет небо, и ты войдешь в эту комнату, раскроешь окно в сад, сядешь в кресло и очутишься в своем собственном мире. Где все иначе… Это, наверно, болезнь, да? – жить только тем, что завтра узнаешь о нем что-то новое… Я ежедневно вставляла кристалл в джископ, чтобы увидеть его, не задумываясь над тем, для чего мне это нужно, как не думаю, зачем мне дышать…

Юна только сейчас обратила внимание, что на стенах кабинета висят портреты не только родителей Амиэлты и ее друзей. Все свободные участки завешены фотоснимками – простыми и объемными – смеющегося, грустящего, чуть улыбающегося, задумчивого, удивленного, увлеченно что-то рассказывающего или яростно с кем-то спорившего - Аннеля Ван-Дивера. Юна тревожно перевела взгляд на Амиэлту, по-прежнему смотревшую в черную дыру окна.

О, сказочная летняя ночь полной Везолы… Глубокое, с платиновым отливом фиолетово-черное небо, немногочисленные переливчатые брызги звезд, собравшиеся в самые узнаваемые созвездия.

А в остальном – почти как днем! Четко видны силуэты замерших бранайлов, отбрасывающих темные тени на голубые дорожки, и островки клумб, пестреющие цветами. Воздух, пропитанный сапфировым светом Везолы, кажется настолько плотным и звонким, что хочется его потрогать.

Тишина. Только легкий, неотъемлемо вплетающийся в узор летней ночи многоголосый хор тракантов. Ни малейшего дуновения ветерка, поэтому и вековые бранайлы, цвет листьев которых легко угадывается, и мозаика газонов вдоль дорожек – с крупными и мелкими шарами и многогранниками соцветий – все залито прозрачной эпоксидной смолой везолового света – словно застывший серебристый янтарь.

Но вдруг – движение воздуха, и сказка меняется, не теряя при этом своей таинственности и очаровательности.

Шелестят, будто шепчут неведомые заклинания, матово поблескивающие отраженным светом листья; соглашаясь, им в такт кивают необъяснимо изменившиеся в везоловом свете – цветы облантов, глионеи, треонов, виртаниумов... И воздух несет в себе такую густую смесь сладких цветочных ароматов и горьковатых запахов далеких пряных трав, что кружится голова, теряется всякое ощущение реальности, и легко верится даже в самое невозможное…

Амиэлта ровным негромким голосом продолжила:

- Люди его страны, да и вообще, того времени, считали его своим лидером. С его песнями жили, их пели в шумные праздники, и наедине с любимой девушкой; с его песнями поднимались на восстания и, случалось, погибали. И он сам – всегда был впереди. Никого и ничего не боялся. И люди шли за ним. И видели его сильным, решительным и бесстрашным…

Но, мне кажется, он был очень ранимым, временами даже слабым, только никогда не показывал этого. Умел перебарывать себя, свою болезнь – ведь он последние годы был очень болен, - и жил, увлекая своей энергией и жизнелюбием других.

И сжигал себя, сжигал…

Почему его не берегли? Не нашлось рядом близкого человека – настолько близкого, к кому бы он прислушался, и выполнял предписания врачей, и тогда наверняка прожил бы намного дольше. Хотя, кто знает, может, он бы не смог по-другому. Он не умел экономить – ни деньги, ни здоровье, ни чувства, ни силы, ни собственную жизнь…

Его жизнь – вспышка молнии, мощнейший электрический разряд, сгусток сильнейших эмоций, - настолько сильных, что и сейчас, несколько столетий спустя, люди вслушиваются в его голос.

Почему? Ведь было и есть множество более профессиональных исполнителей. Но, очевидно, есть в его песнях что-то тревожное и беспокойное, бьющее по самому сокровенному – чего так не хватает в нашем трезвом и здравомыслящем мире…

Ты решишь, что, собрав все доступные сведения о нем, я успокоилась? Нет. Я ежедневно видела его, слышала его голос, плакала, когда он пел о разбитой любви, или об умирающих людях; смеялась, если он шутил, рассказывая о себе – и изнемогала от боли…

Мне больно оттого, что его уже давно нет, больно оттого, что он так мучил себя, а те, кто были с ним рядом – помогали ему в этом.

Он, искавший во всем справедливости, был очень опасен для тогдашнего правительства, и на него несколько раз были совершены покушения. Но он выжил. Чтобы петь, страдать от непонимания, пытаться объять необъятное, отдавая всего себя в своих песнях – своим сопланетникам, и умереть в неполные 40 лет…

И когда я осознала, что он – человек, без которого я не представляю своей жизни – я испугалась.

Я сняла со стены его фотографии, убрала бумаги, копии книг, диски, джиннер – и все спрятала в ящик стола, закрыла на ключ, и выбросила этот ключ в заросли микки, когда уходила из дому, торопясь лететь на Эртакус к отцу.

Год я не возвращалась на Лиэсту. Я не оставила себе ни одной минуты, не занятой работой; познакомилась с множеством людей, читала лишь техническую литературу, слушала современную музыку, даже Терилье, представляешь?, и все это на полном автоматизме, и засыпала, едва взглянув на подушку…

Но когда, спустя год, я вернулась домой, и вошла в эту комнату, - я уже ничего не смогла с собой сделать. Целый час я ползала по микке в поисках ключа. А потом, уже с ключом в руках, поздним вечером подошла к окну и услышала его голос… Нежный, с нотками тревоги, который зазвучал в моей памяти…

Амиэлта потянулась к столу, нажала кнопку джископа, и в центре темной комнаты возник чуть фосфоресцирующий силуэт светловолосого мужчины, сидевшего на простом стуле. Руками он полуобнимал старинный округлый инструмент. Серо-стальные глаза мужчины были узко прищурены, жесткий взгляд направлен прямо в глаза зрителям, губы сжаты… Потом он резко провел пальцами по струнам своего инструмента, и, чеканя слова, с металлом в голосе запел.

Эта необычная, своеобразная музыка старинного инструмента и глубокий звучный голос заполнили собой все пространство, сливаясь в единый тревожный, будоражащий сгусток неистовства и страсти. И невозможно было спокойно и безучастно плыть по бушующим волнам этого безудержного сплава.

Сердце сбивалось с ритма и стучало в такт звучавшей мелодии, а грудная клетка едва вмещала в себя захлестывающую концентрированную смесь отчаяния, любви, боли, ненависти и надежды. Даже без перевода, на уровне подсознания становился понятным смысл этой песни. И появлялась безотчетная вера в себя, и неистребимая тяга к жизни, к любви, к борьбе, к ошибкам, падениям и взлетам – при звуках волнующего, с сотнями всевозможных оттенков, стремительного и беспощадного голоса человека, умершего четыре столетия назад от неизлечимой болезни…

Песня была короткой.

С последним рвущим сердце аккордом исполнитель сжал струны пальцами, оборвав мелодию, и замер, склонив голову.

Амиэлта коснулась кнопки.

- А теперь – говори, если хочешь что-то сказать. Я готова тебя выслушать.

Но Юнона молчала, и тогда Амиэлта снова протянула руку к столу.

Возникший человек средних лет, со светлыми волнистыми, до плеч, волосами, и прямым, чуть задумчивым взглядом, стоял в середине комнаты, держа в руках песочного цвета инструмента. На этот раз его песня была другой: проникновенно-певучей, пылкой и трепетной, как горячее признание влюбленного мужчины. Ласковый бархатистый голос нежно произносил прекрасные слова любви позабытого наречья, а две девушки сидели, разделенные круглым столиком, у окна, и сосредоточенно всматривались в ясные иссиня-черные воды небосклона, где важно и победоносно плыла фиолетовая Везола…

Прошло довольно много времени; уже созвездия сместились на заметное расстояние; звон, видимо, уставших ночных тракантов стал тише, а Везола поднялась к самой высокой точке своего пути, когда слегка захрипшая Юна заговорила:

- Теперь мне все понятно… Это очень серьезно, и так необычно! Так не должно быть!!! Миллионы людей имеют дело с джиннерами, но я ни разу не слышала, чтобы кто-нибудь уделял бы им больше внимания, чем того требует обычный интерес. Мэль, милая, ты ведь просто… Нет, что я говорю! Этого не может быть!.. И самое страшное, что никакие веские доводы и воззвания к логике здесь не помогут… Но, Мэль, нужно жить дальше, бороться с апатией и унынием, а не замыкаться в четырех стенах. Тебе нужно сменить обстановку, найти другие увлечения, и со временем твоя боль пройдет, или станет иной, но ты научишься с этим жить… Мэль, я не вправе оставлять тебя наедине с такой бедой. Ты заметила, что я даже не спрашиваю твоего мнения на этот счет? Так вот. Завтра же уладим все формальности и вместе отправимся на Ноану. Там сейчас требуется множество специалистов, так что летим без разговоров. И я уверена, все у тебя наладится. Это просто наваждение, временное помутнение рассудка, какой-то неизвестный науке вирус, но скоро ты поправишься, вот увидишь!!!

Под конец своего монолога Юна присела рядом с Мэль и мягко пожала ее прохладные пальцы.

«Не знаю, достаточно ли убедительно я говорила» - подумала Юна, всматриваясь в тонкий профиль молчавшей Амиэлты. – «Но что-то в этой истории, действительно, очень странное и причиняющее боль...»

2

Космопорт Триката, находясь за пределами густонаселенного города, представлял собой город в миниатюре.

Огромный участок для магнисов, с разбросанными вокруг цветочными газонами самой произвольной формы; меняющие цвет водяные и воздушные фонтаны; дорожки – обычные, мощеные камнем, и – движущиеся с различной скоростью – алистановые… Все это было лишь прелюдией, за которой следовала кульминация: устремленное ввысь сооружение из полупрозрачного металлина, хрусталя и стеклирида – сочетание несопоставимых на первый взгляд плавных линий и четких ломаных геометрических фигур.

Лучи Альфено, отражаясь и преломляясь в прозрачных гранях и узорах, создавали эффект светящейся мягким светом дымчатой оболочки, не повторявшей контур здания, а дополнявшей его.

Мелькали магнисы, бесшумно передвигались Rоботы обслуживания, звучала музыка, и всюду – люди, люди, люди.

Прибывшие – окутанные духом странствий и легким запахом дезгаза – спешат к выходу, с нетерпением поглядывая сквозь огромные стекла на прекрасный цветок Триката. А вот взоры готовящихся к отлету, напротив, обращены в сторону космодрома, где на пусковых площадках стоят ракеты.

Все будущие и бывшие пассажиры и члены команд – в зависимости от расстояния до пункта назначения – одеты в специальные летные костюмы разного цвета. Одежды летевших на дальний Эртакус были красными; бирюзовые и синие – принадлежали отправлявшимися на более близкие, Ноану и Ралину. Фиолетовый цвет костюмов означал, что их хозяева летят на Везолу, а хозяева желтых – на астероиды.

И крайне редко можно было встретить людей в серебристых одеждах, говоривших о том, что их владельцы собираются отправиться в далекую Солнечную систему…

Две девушки в бирюзовых комбинезонах, догоняя свою группу человек из тридцати, на ходу переговаривались между собой:

- Это была неплохая идея – оставить твоего ликета до приезда Алекса у Ласкина. Ты не переживай, с ним будет все в порядке! – торопливо говорила высокая черноволосая девушка.

- С кем? – усмехнулась другая, чуть ниже ростом, с волнистыми темно-русыми волосами. – С Ласкином или с Линтом?

- О, Мэль! Ты еще шутишь! Оба будут в порядке, оба!

***

Под толстым слоем болотного цвета облаков тяжелой атмосферы Ноаны – на участке между двумя горными грядами – постепенно разрастается Ноантар, один из первых городов на планете.

Прозрачная оболочка – купол из органического полистекса надежно защищает город от частых дождей. Сквозь оболочку хорошо видны ровные улочки, жилые и производственные здания, и даже – парки с лиэстийскими бранайлами и искусственными светлыми озерками; плантации и оранжереи.

***

Рабочий день Амиэлты заканчивался, но уходить она пока не собиралась. Большинство ее сотрудников, закончив работу, покинули лабораторию; специалисты, сменяющие их, только начинали подходить, и Амиэлта, пользуясь относительным затишьем, еще раз просматривала результаты экспериментальных работ. Очень интересными оказались изменения у лиэстийских растений, выращенных в условиях, всего на 20% приближенных к климату Ноаны. Прослеживалась странная взаимосвязь между высоким давлением, едким коктейлем из газов Ноаны – и изменениями в фенотипе растений.

Однако в какой-то момент вариационные ряды и данные о генных мутациях отошли на второй план, и Амиэлта невольно прислушалась к новостям, передаваемых по ИНФО-Ноанту, и к разговору своих сотрудников. Креснаж Тикт и Альди Карил, биологи, работающие в одной группе с Амиэлтой, вполголоса комментировали последние новости.

Миловидная кареглазая дикторша в бирюзовом спецкостюме сообщала:

- Несмотря на то, что Ноана до сих пор считалась мертвой планетой, около часа назад на склоне вулкана Орстена были обнаружены частицы на основе кремния, по своему строению напоминающие споры земных растений. К сожалению, дальнейшие исследования приостановлены в связи с нарастающей активностью вулкана… Теперь другие новости: сегодня в Ноантаре в семье Аситэи и Фитама Загиалей родилась двойня…

Креснаж Тикт убавил звук:

- Ты слышал, Альди! Частицы, в состав которых вместо углерода входит кремний, возможно, споры…

- Да, но ведь самих растений никто не видел? Откуда они могли взяться?

- А ты подумай, - настаивал Тикт. – Эти, так называемые споры, появились именно после пробуждения нашего соседа Орстена, после выброса вулканических газов…

- Растения в кратере вулкана?! Но там температура несколько тысяч градусов!!! – голос Альди насквозь был пропитан сомнением.

- А ты хочешь, чтобы цветочки везде росли у тебя под ногами? – усмехнулся Тикт, запустив обе руки в свою пепельную с проседью шевелюру. – Согласись, Альди, это вполне допустимо… Жаль, что работы пока не ведутся.

- Жаль. Действительно, жаль, что нет возможности – в ближайшее время проверить твою гипотезу. – Альди пробежал пальцами по клавишам клавиатуры. Несколько секунд всматривался в цифры на мониторе, потом добавил:

- Ты и самом деле можешь оказаться правым… Но с доказательствами придется подождать. Ничего не поделаешь…

Помолчав, мужчины заговорили о том, какие еще сюрпризы ждут людей на Ноане. А Амиэлта, слышавшая их разговор от начала до конца, смотрела на меняющиеся таблицы своего рабочего компьютера, и ничего не видела…

«Ведь Креснаж Тикт прав: что-то новое, действительно, может жить в вулкане. И пока с мнением Креснажа согласится большинство, пока будет подготовлено специальное оборудование, пройдет слишком много времени. А зачем ждать, если все можно проверить прямо сейчас? Конечно, это опасно, но… Что может быть страшнее того кошмара, в котором я живу?! Я не боюсь! Я так устала, устала от безысходности и безнадежности, да и какая у меня может быть надежда? Мне нужна эта встряска, чтобы хоть немного отвлечься. Да и, в принципе, не так уж велик риск. Главное, выйти из города незамеченной. Чтобы добраться до подножия Орстена, придется взять вайлер… А дальше – ничего сложного: подняться повыше, насколько будет позволять обстановка, отправить «летягу» - информиста-R, чтобы заснять все происходящее в кратере, и, по возможности, взять пробы…

Решено. Еду. Может, это и есть мой шанс – почувствовать себя живой – о котором говорила Юна…»

***

В исследовательской лаборатории Ноантара, несмотря на общую приподнятость в настроении, было сравнительно тихо: несколько десятков человек, занятые каждый своим делом, переговаривались между собой почти шепотом, словно было что-то, омрачающее радость недавнего открытия.

Два биолога: сухощавый, с густой пепельной шапкой волос и орлиным профилем Креснаж Тикт, и жизнерадостный толстячок Альди Карил работали над образцами проб, взятых из кратера Орстена.

- Какая удача, что было вовремя обнаружено исчезновение девушки, и спасательная группа прибыла в самый разгар событий! Еще немного, и Амиэлту спасти бы не удалось, – вполголоса заметил Креснаж.

- Да, отчаянная девчонка, - отозвался Альди. – Додуматься до такого! Явное упущение психологов. Неладное что-то с ней творилось, если отважилась на эту поездку… Одно только, что не зря рисковала: наконец-то был открыт первый…

- И, надеюсь, не последний, - вставил Креснаж.

- … Надеюсь! … вид живых существ на Ноане. Ты оказался прав. Благодаря нашей милой нарушительнице твоя догадка подтвердилась: растения, развивающиеся очень быстро при температуре около двух с половиной тысяч градусов на поверхности поднимающейся лавы…

- Странные такие создания: прозрачные, разветвленные, больше похожие на кристаллы, успевающие до извержения дать потомство – споры, и погибающие при попадании в обычную, более низкую температуру, - Креснаж помолчал, потом добавил: - интересная форма жизни… Кстати, о жизни. Наша, как ты говоришь, нарушительница, или – героиня, все еще без сознания.

- Да, Креснаж, уже несколько суток.

- И, кажется, советом решено отправить ее на Лиэсту даже в таком состоянии…

3

Знойным летним днем в старинном парке свежо и прохладно. Высокие фанелы с гладкими черными стволами – словно густой сетью – из сплетенных в единый шатер веток – ловят горячие лучи оранжевого Альфено. Оттого и воздух вокруг белоснежного двухэтажного госпиталя кажется вязким и зеленым, как желе из стеблей мишкасы.

По многочисленным пересекающимся дорожкам, выложенным темно-серой фигурной плиткой, – поодиночке или парами, многие в синей больничной одежде, прогуливаются люди. Неторопливо идут по дорожкам, присаживаются на скамейки, заходят в оплетенные мелколистным жетрамом беседки – чтобы обстоятельно поговорить, помечтать, или просто отдохнуть, вслушиваясь в загадочный шелест листьев, или в тихий перезвон птиц-колокольчиков.

В самой дальней части парка, куда редко забредают отдыхающие, где заросли красно-коричневого декоративного окчера, растущего вдоль забора, – гуще, а тень переплетенных ветвей фанелы плотнее – на скамье сидела девушка, откинувшись на спину и закрыв глаза.

Длинные каштановые волосы, бледное лицо, синеватое больничное платье, на коленях – раскрытая книга. Спит – или о чем-то думает?

Вскоре молчаливое спокойствие девушки было нарушено. Она услышала чьи-то осторожные шаги, словно идущий – был настроен решительно, а теперь сомневается и не решается беспокоить. Девушка подняла голову: молодой человек лет двадцати пяти, с сияющими темными глазами и несколькими веточками странного растения из прозрачного пластика в руках.

- Амиэлта, - мягко сказал он, встретив удивленный взгляд девушки. – Я не знаю, помнишь ли ты меня. Я – Эртван Калити. Мы некоторое время назад познакомились на Ноане.

- На Ноане? – чуть нахмурившись, переспросила Амиэлта. – Ах да, мне говорили… Присаживайся.

Эртван присел. Несколько мгновений помолчал, а потом протянул девушке свой необычный букет:

- Эти цветы – для тебя.

- Спасибо. - Амиэлта взяла цветы, и, разглядывая их, добавила: - Я таких никогда не видела.

- Это увеличенная копия растений, которые были открыты благодаря тебе.

Амиэлта снова свела брови к переносице.

- Я ничего не помню. Последнее время – не знаю, год, или два – совсем стерлись из памяти. И папа, и врачи успокаивают, говорят, что память восстановится, что это временно, но порой чувствуешь себя очень неуютно. Юна рассказывает мне понемногу о моей жизни (смешно звучит, правда?), но полной картины у меня еще не сложилось.

- Ничего страшного, Амиэлта, все наладится.

- Надеюсь. Только хотелось бы поскорее. И про Ноану я тоже ничего не помню. А как мы познакомились? Мы были друзьями? Мне кажется, что я тебя знаю, - Амиэлта внимательно посмотрела на Эртвана.

- Мы познакомились в Ноантаре на празднике в честь новоприбывших. Я к тому времени уже проработал на Ноане полгода, ты – около двух месяцев. Мы виделись несколько раз, но времени поговорить всегда недоставало. А потом случилась эта беда…

- Ты про мою поездку к вулкану? Не представляю, что на меня нашло… А цветы, и вправду, красивые. – Амиэлта полюбовалась радужными отблесками прозрачных стеблей.

- Их хотят назвать в честь тебя. Миальтинией Ноанской. Ты знаешь?

- Нет… Мне почему-то кажется, что мои близкие что-то не договаривают, рассказывая мне о том времени… Эртван, могу я тебя попросить?..

- Конечно. О чем угодно!

- Ты приходи ко мне иногда. Если, как ты говоришь, раньше нам не хватало времени, то теперь, по крайней мере, у меня - его предостаточно…

- Хочешь, я покажу тебе город? – спросил Эртван Амиэлту, встретив ее на следующий день в больничном парке. – Обещаю, что ты увидишь его по-новому!

Амиэлта хотела что-то возразить, но Эртван засмеялся:

- Не сомневайся! До конца узнать Трикат невозможно. Летим?

Амиэлта помолчала, потом встретила взгляд затаившего дыхание Эртвана - и кивнула:

- Летим!

В конце центральной аллеи парка в тени деревьев, почти сливаясь с кудрявой миккой, покачивался темно-зеленый магнис. Эртван помог Амиэлте сесть в пассажирское кресло, сам занял место водителя, и, положив руку на пульт управления, направил магнис плавно вверх.

Поднявшись выше самых высоких зданий, Эртван на несколько мгновений предоставил Амиэлте возможность получше рассмотреть очертание далеко раскинувшегося огромного города, затем – едва заметное движение, магнис круто упал вниз, и на огромной скорости влетел в многослойную реку уличного движения.

Ловко маневрируя между встречными магнисами, Эртван какое-то время вел свой аппарат по оживленному проспекту. Потом резкий поворот – и уже другая, более спокойная улица, затем еще один поворот, за ним еще один, еще – и вот они очутились на тихой площади, где среди фонтанов и цветочных клумб стоял увитый плетущимися, с красными цветами, терактеями – памятник. Немолодой, коренастый мужчина из желтого металла держал в одной руке пухлую книгу, в другой – поднятой вверх, к Альфено – колбу.

Магнис сделал круг над памятником, и несколько фонтанных капель упали на лобовое стекло.

- Кто это? – спросила Амиэлта.

- Это памятник Класдару Чекку, - ответил Эртван, - врачу, биологу, сумевшему в первые годы жизни людей на Лиэсте найти вакцину от местной инфекции – сентири. Ты слышала об этом?

- Наверно, что-то слышала, но не помню… - огорченно проговорила Амиэлта.

- Не расстраивайся. Все люди – рано или поздно – что-то забывают, - негромко заметил Эртван, и направил магнис к следующему повороту.

Пролетая между строениями, уходя быстро вверх, или опускаясь до самых газонов, иногда приостанавливаясь, пропуская чей-то неторопливый магнис, Эртван вел свой аппарат – словно с удовольствием перечитывая любимую книгу. И, несмотря на сумасшедшую скорость, крутые поворота и резкие перепады высоты – Амиэлте ни разу, даже на миллионную долю секунды, не пришла в голову мысль, что их путешествие можно назвать рискованным. Напротив, она ощущала невидимый поток надежности, силы, уверенности, исходившей от неподвижной фигуры Эртвана, находившегося за пультом управления.

Совсем незнакомый человек, в желто-коричневой кожаной куртке, с черными густыми волосами, с твердым взглядом, устремленный вперед. Кто он? Неизвестно. Но как с ним легко и спокойно… Довольно странное чувство, словно это уже когда-то было, или же – настолько предопределено, и просто догадываешься, что так и должно быть.

Задумавшаяся Амиэлта не заметила, как они оказались на этой безлюдной узкой улице. Магнис медленно двигался вперед, потом завис в воздухе, остановившись, и Амиэлта увидела следующее.

В нескольких десятках метров от дороги стояло невысокое, этажа в три, здание, - с ребристой покатой крышей и стенами из синего хрусталекса. К этому зданию вела мощеная большими голубыми плитами аллея. Вдоль нее с обеих сторон через равные промежутки стояли фонари с круглыми, изменяющими цвет светящимися шарами, и росли высокие, похожие на конус, бранайлы. Амиэлта внимательней присмотрелась к ним, освещенным мягким - то синим, то бирюзовым, то желтым, фиолетовым или зеленым светом фонарей, и ахнула!

Бранайлы вслед за фонарями изменяли цвет своих листьев… Высокие, с многочисленными ветками, длинными и разветвленными у основания. На каждой ветке – плотно росли узкие прозрачные листочки, легко меняющие окраску.

Амиэлта, не веря своим глазам, посмотрела на Эртвана.

– Это бранайлы-призраки. Одно из немногих растений Ферельтэйна, растущих на Лиэсте. В здании находится посольство этой планеты. Красиво, правда?

Амиэлта кивнула, и, спрыгнув на дорожку, подошла к ближайшему бранайлу. Веточка, которой коснулась девушка, несмотря на кажущуюся мягкую пушистость – была колючей и прохладной…

***

Очередной день обжигающего лиэстийского лета подходил к своему финалу. Амиэлта и Эртван неторопливо прогуливались по лабиринту парковых дорожек и увлеченно беседовали.

- Эртван, расскажи мне о себе, - попросила Амиэлта.

- Да рассказывать-то особенно и не о чем. Все как обычно: жил на Лиэсте, затем - университет на Везоле, немного практики на Эртакусе, и потом – Ноана.

- В каком городе ты был на Эртакусе?

- В Мирцанго.

- Я тоже там работала около года!

- А ты была на площади Мечты?

- Да. Одна из главных достопримечательностей города. Мне очень понравилась эта площадь: все в сине-розово-лиловом свете, и ощущение перспективы, и никогда не замечаешь, что рядом множество людей; действительно, только мечтать…

- Это проект Тертольского университета. Можно сказать, дипломная работа нашего курса.

- Ты был дизайнером площади Мечты?! – широко раскрыв глаза, воскликнула Амиэлта.

- Ну, не я один, если быть честным…

- И все-таки… А какие еще у тебя были работы?

- Хочешь, я покажу тебе свои эскизы? У меня есть с собой джископ.

Они присели на скамейку. Эртван вытащил из нагрудного кармана маленький приборчик со вставленным в него зеленоватым кристаллом, что-то нажал, и над дорожкой стали возникать одно за другим очертания мостов, зданий, городских кварталов. Амиэлта с большим интересом следила за объемными изображениями архитектурных сооружений, среди них ей попадались как будто знакомые. Эртван пояснял, что и где было или будет построено, а потом спросил:

- Здесь еще есть мои рисунки. Посмотрим?

Над дорожкой появились несколько необычных пейзажей, нарисованных ультриновой краской, затем портреты двух или трех современных девушек, фигура атлетически сложенного юноши в интересном ракурсе, а потом…

У Амиэлты остановилось сердце. На нее пронзительно смотрели серые глаза мужчины средних лет со светлыми волнистыми волосами до плеч… Несколько бесконечных мгновений, за которые, наверно, можно было бы облететь Вселенную, затем изображение мужчины сменилось портретом какой-то немолодой женщины, но Амиэлта уже ничего не видела, хотя глаза ее были открыты.

Она вспомнила.

Вспомнила и этого человека, и ночи, проведенные в кабинете под звуки его песен, и всю необъятную боль и тоску своей души; и разговор с Юной при сиреневом свете Везолы, и поездку на Ноану, и отчаянную попытку убежать от самой себя в вайлере к кратеру Орстена…

Вот что двигало ею в тот миг. Эта беспредельная мешанина самых противоречивых чувств, от которых и сейчас перехватывает дыхание, и голова идет кругом… Как она жила с этим? И как ей жить дальше?

…Но кто это касается ее руки, и зовет ее по имени?

С трудом приходя в себя, Амиэлта усилием воли заставила себя посмотреть на человека, сжимающего ее руку. Симпатичный молодой человек; темные, почти черные волосы, темные глаза, полные беспокойства, и губы, которые шепчут:

- Амиэлта, что с тобой? Что случилось, Мэль? С тобой все в порядке?

Кажется, они знакомы, Да, это же Эртван. Эрт. Дизайнер. Он показывал ей свои работы, и среди его рисунков она увидела… Нет. Об этом потом. Сначала нужно собраться с мыслями.

- Прости, Эртван. Все хорошо, просто голова разболелась. Мне нужно побыть одной. Придешь завтра? – Амиэлта заглянула Эрту в глаза, затем быстрым шагом направилась к белому зданию.

Итак, все встало на свои места. Весь жар, сжигавший прежде грудную клетку изнутри, вспыхнул снова. Никуда не делся. Но стал другим. Боль не ушла и не уменьшилась, но тоже видоизменилась, и теперь уже не так ранит сердце, как раньше. И почему-то мысли постоянно возвращаются к Эртвану.

Эртван… Очень интересный собеседник. Внимательный чуткий, с ним чувствуешь себя так, словно знаешь его 300 лет. Очень талантливый, веселый, жизнерадостный. О, это какая-то ошибка, недоразумение! Хотя, впрочем, может, здесь и нет ничего странного, но теперь, когда вспоминаешь одного, перед глазами обязательно возникает другой. Какая между ними связь? И есть ли она? Или это все выверты больного воображения?.. И у него – портрет Ван-Дивера. Конечно, это еще не повод для размышления, но все же…

- Знаешь, Амиэлта, я всю ночь не находил себе места, все ломал голову, чем мог так тебя расстроить. Скажи мне, вчера что-то произошло? И сегодня ты как будто чем-то встревожена. Тебе не вредно волноваться? – даже если бы Эртван ничего не говорил, по его осунувшемуся лицу видно было, как он переживает.

- Нет, все нормально, - попыталась улыбнуться Амиэлта. И тут же спросила; - Скажи, Эрт, чей портрет я видела вчера после изображения атлета?

- Вот этот? – Эртван снова достал джископ, и в полуметре от дорожки возникло фосфоресцирующее изображение мужчины. Амиэлта на мгновение прикрыла глаза:

- Да.

- Это Ван-Дивер. Ты, возможно, слышала о нем?

- Слышала. Тебе тоже нравятся его песни?

- Нравятся, конечно. Но портрет его у меня не поэтому. Он – мой родственник. Пра-пра... дедушка.

- Что?!!

- Да. Об этом знают не так уж много людей, но все, кому я говорю, соглашаются, что между нами даже есть некоторое сходство.

Бог мой, а ведь правда! Эртван – темноволосый и темноглазый, Ван-Дивер – напротив, - со светлыми волосами и серо-стальными глазами, но – в разрезе глаз, в линии носа, губ, подбородка – есть нечто общее.

Амиэлта, ошеломленная, смотрела на Эртвана.

- Да – а… Я знаю, у него была жена Лочия, и дочь. И ты хочешь сказать, что…

- Подожди. Это везде так пишут. Официальная, так сказать, версия. На самом деле все было немного иначе. Последние несколько лет он жил с другой женщиной. А потом он внезапно умер, и Лочия сделала все, чтобы о сопернице не осталось никакой информации. А кто и знал – вынужден был забыть.

- Но откуда знаешь ты?

- У него с той, другой женщиной, Элланой, был сын. От него и пошел мой род. Поэтому я знаю эти подробности.

- О, Эртван! Я просто не могу поверить! Ты – родственник Ван-Дивера, и я – с тобой разговариваю! – Амиэлта не сводила восторженных глаз с Эртвана. – Никогда бы не подумала, что такое возможно!

- Как видишь, возможно, - усмехнулся Эртван. – Ты знаешь, от Ван-Дивера у Элланы – кроме сына – почти ничего не осталось. Так, несколько записных книжек, фотографии, рисунки. Но все вещи она очень берегла, и завещала своему сыну.

- И они сохранились?

- Да. Своеобразные семейные реликвии. Сейчас находятся у моего отца. Я держал в руках его записи. Что-то вроде дневника. Сама понимаешь, все на староанглийском, и почерк его… Но я все-таки кое-что разобрал… Мне кажется, он всю жизнь любил только одну женщину. Но не свою жену, и даже не Эллану. А ту, что снилась ему несколько раз во снах. Он искал ее, но наяву она ему так и не встретилась. Перед смертью он написал несколько стихотворений, и среди них есть одно – непонятное. Это стихотворение в свое время показывали специалистам, есть заключение, что оно написано именно Ван-Дивером, но по какому поводу, кому посвящено – неизвестно. Однако есть в этих восьми строчках что-то такое… Хочешь, я прочитаю их тебе? Я сам перевел это восьмистишье, может, не совсем удачно, но я старался быть близким к тексту, и пытался передать общее впечатление:

Мой светлый сон. Моя далекая мечта.

Мне до тебя не дотянуться.

Твой взгляд зовет. Но между нами пустота,

И наши пальцы не сомкнутся.

Я лишь надеюсь, что пробьюсь

Сквозь сотни лет, сожженных суетою…

Я докричусь! Я дозовусь…

И стану для тебя – мечтою…

И знаешь, наверно, мне повезло больше, чем Ван-Диверу. Думаю, я все-таки нашел, встретил ее. Мечту. И никуда не отпущу!

Амиэлта, не понимая, посмотрела на Эртвана. Он мягко улыбнулся.

- Видишь ли, там еще рисунок был (Ван-Дивер неплохо рисовал). Легкий набросок, эскиз – портрет девушки. Только среди его знакомых не было похожей на нее. У меня есть с собой копия этого рисунка. Взгляни. Она тебе никого не напоминает?

Эрт нажал кнопку. Возникло изображение девушки, во всем облике которой – в выражении глаз, линии бровей, изломе губ – ощущалось движение, стремительность полета птицы-молнии.

А Амиэлте на миг показалось, что она смотрит в зеркало…

-3
583
18:16
Очень тяжело читать. Очень. И такой длинный рассказ. Автор, зачем?

Когда-то давно я читал одну небезынтересную повесть. И ее предваряло введение: писатель заранее просил прощения за то, что перенес действие в привычный человеку сеттинг. Но он объяснял это тем, что запестряющие текст пятихвостые клешнезубы и мристое хворканье свели бы весь художественный, сюжетный посыл истории на нет.

Так вот, дорогой автор, вы благополучно угробили свою историю всеми этими бранайлами и магнисами. И чтобы понять, о чем идет речь, мне пришлось сквозь них продираться, как будто это был колючий кустарник. А оно мне надо?

В сюжете же толком ничего оригинального нет. Девушка влюбилась в мертвого певца, певец когда-то (давным-давно) нарисовал девушку. Обычненький такой себе ромфант.

Впрочем, это могло бы быть даже неплохо. Но не было.
Гость
07:43
Вполне себе приличный рассказ. Правда, судя по временной протяженности, это скорее не рассказ, а повесть. Обыгрывается вечная тема Любви в несколько новом ракурсе, с учетом достижений технического прогресса; написано грамотно, местами даже эмоционально. Много новых слов, но их значения легко угадываются по смыслу, и на общее впечатление они не влияют. В целом, рассказ понравился. Спасибо автору и успехов.
21:20
жужжащих салек лучше бы сарделек…
«Варкалось. Хливкие шорьки
Пырялись по наве,
И хрюкотали зелюки,
Как мюмзики в мове» © — вот это круто, а Ваши потуги «глокой куздры»смешны.
Его дочь – так выросла зачем тире?
диалоги безжизненные
банально, не ново, скучно
С уважением
Придираст, хайпожор, истопник, заклепочник, некрофил, графоман, в каждой бочке затычка и теребонькатель ЧСВ
В. Костромин
Гость
16:26
Надеюсь все же, что у большинства читателей воображение не ограничивается гастрономическими предпочтениями. А вот насчет — «не ново» — спорить не буду. Ново — это то, что в «Форме воды», или в " Зови меня своим именем"… Там новизна зашкаливает…
За время, уделенное моему рассказу — спасибо.
что за «Форма воды», что за имя?
Гость
08:37
«Форма воды» — фильм Гильермо дель Торо, был номинирован на премию «Оскар» в 13 категориях и 4 марта 2018 года получил 4 статуэтки, включая главную награду за лучший фильм года.
заслужено?
Гость
12:31
О вкусах не спорят… но поскольку решение принято большинством — наверно, да)
большинство глупо и слепо
Гость
12:40
Возможно. Но почему-то мнение большинства и считается нормой.
знать бы почему?
18:06
Отвратительный фильм unknown
18:46
Понятное дело для персонажей все эти слова привычны, но мой вам совет — разбавье их. Слишком большая концентрация выдуманных слов. Сад так прямо жуть. Возможно стоило мне написать сатиру? Ах, как пахнут холсонавты в миринде! Типа того.
Гость
13:16
Насчет того, чтобы снизить количество новых слов — подумаю. Как вы понимаете, это был своего рода эксперимент. И достаточно интересный. Писать ли вам сатиру — выбор целиком в вашей власти.
За то, что уделили время моему рассказу — спасибо.
13:21
Сатину это я вам советовала, это т9 шалит
Черезмерная серьёзность все портит
Гость
13:25
Извиняюсь)) совет интересный… о сатире… но, по видимому, к этому решению еще надо прийти)
Загрузка...
Илона Левина №1