Ясмина Сапфир №1

Воискупленья

Воискупленья
Работа №732

Удалось умереть без боли. Он счастлив. Он болтает освобожденными, прозрачными кроссовками в воздухе и взмывает все выше. Тоннель все шире и шумнее, слышны голоса других, и говорят они явно не о рае или аду. Далеко внизу остается Земля. Славно он пожил, славно.

Его звали Иосиф – толкователь. Двенадцать тысяч пострадавших заявил ему прокурор на суде. Двенадцать тысяч тех, кто отдал ему свои деньги и жизни. А он взамен подарил им вечную мудрость. Не стал спорить с прокурором, сохранил лицо, как сын ссыльного интеллигента, только позволил себе слегка шелкнуть пальцами. Пусть будут пострадавшие. Пусть будет эта цифра. Он им все равно не расскажет.

Удивительно, что они вообще разрешили смертную казнь. Наверное, просто потому, что он сидел уже не в России. Матушка-то бы пожалела, пожил бы еще лет десять. Впрочем, детей и внуков он оберег, а остальное неважно. Как смешно было смотреть на отвращение следователя и переводчика, когда он пускал слюну, изображая деменцированного! Разве можно рассчитыватть на то, что толкователь отдаст им то, что еще теплится? Людям нужна вера, и он ее им дал.

Он уже не смотрел вниз, не любил водную гладь, а она как раз и возобладала над земными кусочками. Смотрел на изможденных, довольных, счастливых, что летели рядом с ним. Кто-то истошно орал и рвался обратно.

В далеком девяносто третьем он уже видел нечто похожее. Это было теплое лето с непримиримыми дождями, от которых люди прятались по домам. Люди, познавшие истину, вышли в метро. День поминовения неверных. Истина просочилась в их поры. Он, Иосиф, стоял у самого выхода и наблюдал за тем, как поочередно выскакивали души. Вылетали, отправляясь в дальнее путешествие. Массово, против своей воли. Познавшие истину ушли вслед за ними, а он был горд тем, что смог привести их к свету.

Теперь вот и его время пришло. Иосиф стоял у темной стены, гладкой, как китайское зеркало. В ней отражался он сам – коренастый, плотный, как пирожок с капустой. Волосы не тронула седина, как и длинную, до груди бороду.

- Иосиф, долго планируешь любоваться собой? Кое-кто уже заждался тебя, чтоб потолковать, - услышал он насмешливый голос.

Что-то смутно знакомое, откуда-то издалека. Он огляделся, и увидел над собой парящую старушонку. Бабушка. Она умерла, когда Иосифу было семь, и он ее почти не помнил. Приходило во снах только, как потерялся он, убежав с маминой работы. Как плакал в парке долго, по темноте, перепугавшись пьяной драки. И как звала она его громко, как нашла и баюкала. Она нашла, не мать. А потом, через два года, сгорела. Закурила трубку, доставшуюся от деда и задремала.

- Отведешь ли ты меня к нему, благоверная моя бабуля? – поклонился он.

Она достала трубку и приложила к ней спичку. Надо же, она и после смерти не изменила привычкам. Иосиф почувствовал растерянность. Не вязались эти его слова с происходящим.

- Ты мне это брось, - махнула трубкой она, - я тебе не твои Фалафельцы!

Цади. Одна из букв финикийского алфавита. Красива, как юная женщина. Он искренне был влюблен в название своего учения.

Она докурила трубку, явно наслаждаясь его возврастающим беспокойством и снова махнула рукой. Стена исчезла. Они сидели в комнате со стеклянным потолком, за которым виднелись мириады звезд. Было сумрачно, почти темно, но ясно различимо, что против него сидела серьезная субстанция. Плащ цвета местного неба, широкий капюшон и слегка проглядывающие губы. Его судья хранил молчание.

Иосиф решил поклониться до пола. Пол тоже оказался стеклянным, а под ним – чудо. Текли цветные – желтые, красные, фиолетовые реки, от которых поднимался пар. Перемещался, сыпался, песок, лилась откуда-то лава. Вся поверхность кипела, бурлила. Жизнедеяла! Какая ирония, что именно тут нужно было встречать свою смерть.

- Иосиф, называющий себя толкователем. Что можешь сказать о себе. Что делал ты со своей жизнью? Принес ли ты пользу? Доволен ли ты выбранным путем?

- Доволен. То, чего я хотел, я достиг, дети и внуки мои обеспечены на века. Я принес людям цель, я сделал их счастливыми.

Капюшон молчал, и Исофи растерялся. Обычное красноречие ем изменило, и он заговорил короткими фразами. Плохо было и то, что он не видел глаз. Без них не разглядишь душу, не увидишь желаний.

- Иосиф, нет ли в тебе чувства вины? – наконец спросил капюшон.

Вокруг в стеклянных комнатах, разделенных стеклянными стенами, сидели тысячи таких же, как он, и тысячи же отвечали на вопросы. Легко ли ответить на этот вопрос честно?

- Нет, - твердо ответил он, - я выбрал свой путь. Можно быть слабым в расчете на вечную жизнь, валяться в ногах у других или жрать дерьмо помоек. Я мечтал о другой жизни. И я ее добился. Кто там, на Земле, может с уверенностью ответить, что все это, – он обвел руками комнату, – существует? Только вера, но и она иногда лжет. Рассуждать о вечном легко, достаточно накинуть черный плащ и бесплотность тела. Когда же желудок тянет рассудок на пол, бессмысленно все.

Плащ цвета звездного неба негромко рассмеялся.

- Ты, Иосиф, забыл, что я гипнозу неподвластен. Речи твои прекрасны, и в другой раз мы с удовольствием передали тебя в философские скопления, но твоя душа звездой стать не сможет – черная она, как черна дыра. Иосиф, род наш, тысячу лет назад взявший начало, может прерваться в земной жизни. Ты проклял нас.

Толкователь не дрогнул, не оробел. Он пришел сюда не ради осуждений. Высшая истина была такова, что каждый имеет право выбора. И мир должен принять этот выбор

- Ты ошибаешься, - спокойно отвечает он, - тысячелетний род не прервется. Слишком много ветвей отходит в разные уголочки. Три моих прямых линии растут сейчас.

Он закрыл глаза. В саду виднелось три силуэта. Один – высокий, стройнее младой сосны, с жидкой косичкой. Платьице солнышком мелькает среди деревьев, она громко кричит. Это старшая – заводила, Ирэн. Средний кажется ему толстоватым в районе задницы, почти по-женски округлой. Он не шевелится, продумывает стратегию, верно угадает, где побежит Ирэн, схватит ее. А младший, крошечный силуэт закричит: «Эрлан! Ирэн! Забыли меня, забыли!» Они обнимут своего маленького Сашку, закружат, заверят, что не бросят, и он заулыбается выщербленным ртом. От двух сыновей три близнеца – ребенка.

- Иосиф, ты принял много на себя, на тебя многое и повешено будет, - ответил ему капюшон. – Решено твое дело, хоть и судей нет здесь, но осудили тебя.

Спину заломило, будто камень по ней всыпал, да не один, а несколько. Он нагнулся и понял, что борода его исчезла. Лицо стало гладким, будто у младенца. Горло перехватило, так, что дышать он стал мелко-мелко, а грудная клетка куда-то ухнула. Он попытался встать, но взлетел. Гулко хлопали крылья, вызывая дрожь в затылке. Он вдруг отразился в стекле и увидел нового себя. Ни дать, ни вз ять – чудище морское. Крылья серебрятся высоко, по ногам и рукам вьются волосы. И большой капюшон вместо лица.

Он еще раз махнул крыльями и вылетел из комнаты. Тело его откуда-то знало, куда лететь, и он пока не сопротивлялся. Вот уже снова показалась бренная, которую он с такой радостью покидал. Родной город. Улица, на которой стоят дома его семьи. Желтый, два этажа коттедж с огромный балконом-террасой. Его старший сын, Олег, любил Булгакова. Грезил он воландовской возмодностью любоваться, и отстроил дом. Филипп любил затейливые ворота, на которых покоились двуглавые тигры, любил тропинку к дому, выстланную марокканской плиткой. Но сегодня он влетел в дом через окно, минуя условности. Время было позднее, но в спальне Олега горел свет.

Филипп хотел заглянуть к Ирэн и Сашке, но неведомач сила толкнула его в спальню.

- Я не просил тебя вмешиваться! – Олег шипел, размахивая какой-то бумажонкой.

Филипп попятился, зацепив крыльями низко висевшую люстру. Крыло опалилось. Пара перьев вылетела. Он чертыхнулся, но его не заметили.

- Я не вмешиваюсь. Я отдала то, что нам не принадлежит.

- Какая ты добрая. Будто бы ты зарабатываешь деньги, - крикнул уже не стесняясь Олег и бросил бумажку.

Филипп наконец узнал печать. Это было его завещание. Он понял, что Олег, пытался спрятать его или уничтожить, но Аня пошла против мужа. Интересно, откуда ей известен код от сейфа? Она всегда была смелой, его невестка, недаром грузинские корни в ней горят. Ее отец пришел в секту за спасением, а она пришла его вызволять. Прямо на собрание пришла, метала грозовые тучи из темных глаз. Олег проводил тот сеанс, потрясло его до самой души. Как приручть удалось ему - по сей день неизвестно. Он, Филипп, в дела детей не вмешивался никогда. Сата своего он тоже после свадьбы не видел. Отпустила его секта, и уехал он заграницу. Да пребудет с ним Истина.

- Мне эти деньги поперек горла. Олег, ты знаешь, не ради них я вышла за тебя. Знала, за кого иду, знала, почему иду. Много я от тебя горя хлебнула, от любви твоей кровавой. Скоро мое терпение кончится, знай!

Олег криво улыбнулся.

- Только не говори, что решила сдать меня.

- Я не сумасшедшая, - ответила Аня.

В комнате повисло молчание. Аня сидела в кресле, рассматривая внимательно мужчину у окна. Она не понимала, почему он так жесток. Почему он так настойчиво ищет денег, играет со смертью. Ей претила сама мысль – поссориться с братом, который так нежно любит Олега, так его уважает. Филипп напрягся. Для чего он тут? Чем он может им помочь?

- У тебя кто-то есть? – спросил Олег.

Он давно ее подозревал. Видел, что она скрывает телефон, стирает переписки. Чаще обычного ходит на собрания в секту, хотя не ходила. Он ни на минуту не забывал, как она ему досталась. Как выцарапал ее из рук ее ухажеров. И любил безумно, все эти годы любил. Прошал то, что прощать не должен был, с ума сходил от ужаса, что потеряет его. Но есть предел и его терпению. Обнародовать то, что он собирался сжечь, намеренно опередить – предательство. Раз пошла на такое, значит, уже предала где-то. Одно тянет другое.

Вечером в доме было тихо. Ирэн валялась в наушниках, Сашок отрубился после долгой прогулки. Аня из комнаты не показывалась, а он уснул в кабинете, отхватив из бутылки изрядно.Он надеялся, что он принесет облегчение, но проснулся с еще большей злобой. По спине давало жару, а в уших звучал ее ответ: «когда-то это должно было произойти». Суд не отдаст ему детей, это ясно. Выкрасть и снова удержать ее? После смерти родных она осмелела, ничто ее не держало. Даже Ирэн с Сашком. Олег достал вторую бутылку и сел на подоконник. Захотят ли дети быть с ним? Вряд ли. Они всегда были на стороне матери, сколько он себя помнил. Отстранялись от секты, даже фамилию дочка взяла Анину, лишь бы подальше от него. Шут с ними. Главное – она. Мысли в голове начали путаться, зато образы возникали один за другим. Аня с психологом в одной постели. Они смеются над ним, в его собственном доме. Они выкидывают его из дома. Он им не нужен. Да, точно, так оно и будет. Нужно опередить их, опередить. Нужно растоптать то, что им так нужно! Опередить. Мысли встали в четкий ряд, и он помолился Высшей Истине за то, что та привела его к нужному. Торопись, Олег, они могут тебя опередить!

Филипп висел над тем, что раньше было резиденцией его сына. Неистово размахивал крыльями, пытаясь потушить пылавший огонь, но раздувал его сильнее. Он видел сверху, как пожарная машина застряла в снегу, видел, как беснуются в закрытых комнатах дети, видел, что Аня уже потеряла сознание от гари. Олег смеялся, смеялся, стоя рядом с домом. И Филипп боялся приблизиться. Потому что знал, источник того, что случилось – он. Это он тряс Олега, он нашептывал ему мысли о том, что Аня уже далеко от него, что она уйдет. Но он не мог понять, почему толкование перестало работать, когда он сказал, что лучший выход – отпустить ее. Он повторял: «отпустить, отпустить!», но Олег услышал другое.

В отчаянии Филипп преградил ему путь, когда тот достал канистру с бензином и облил ею второй этаж. Олег пробежал сквозь него, пробежал так, как никогда не бегал. Впервые Филипп расплакался. Впервые его душа стонала от боли – он собственными руками погубил семью сына. Наконец замычали вдали сирены выбравшихся машин. Но надежды уже не было – дети, няня, домработница, Аня уже сгорели дотла. Взявшись за руки, они летели по тому самому коридору, где еще недавно пролетел Филипп.

Олег. Надо спасти Олега. Он спикировал вниз и закричал: «Сын! Беги! Спасайся! Они уже близко! Беги! Беги к брату!»

Перестав хохотать, Олег вслушался в треск пламени, и услышал звук машин. Черт, они уже едут. Кто-то вызвал. А так хотелось подольше насладиться. Нужно бежать. Сдаваться им? Глупо. Даже отец не сдался, не то, что я. Где оно? Вот. Вот же.

- Привет, папа. Здорово же ты мне помог, - крикнул ему из коридора Олег.

Потерянный, помятый, размытый, висел он, глядя из капюшона на выстрел в висок.

- Прости меня. Это не я творю, это сам дьявол, - ответил он.

- Тот дьявол – ты, папа. Но спасибо. Ты спас меня, невыносимо было бы потерять ее. Теперь мы будем вместе. Навечно, - ухмыльнулся Олег. – Увидимся, как закончишь.

И исчез. Взвыл Толкователь, распалив пламя взрывом, что поглотило и бездыханные тела, и остатки дома, и машину пожарных захватило. Взвыл и пропал.

Вернулся Филипп в стеклянную комнату, где ждал его капюшон.

- Доволен? – с ненавистью крикнул он – Доволен?

- Мне больше всех жаль, что старший род прервался. Но таковва твоя судьба. Ты пока не можешь с ними увидеться. Твое прощение еще впереди. Я разбужу тебя, когда придет и другой твой срок.

Крылья уже относили его дальше, вдоль леса, к берегу, где покоился дом его младшего сына. Аврор был его любимцем. Рожденный женщиной, которую он без памяти, хуже сыновней любови, боготворил, он во всем стремился подражать отцу.

Ему удалось создать секту внутри секты, и они стали отличными бойцами. Их покупали по всему миру на войну «с неверными». Они подрывали себя в городах мира, штормили машинами толпы людей, травили массы веществами – и все безответно, все ради Высшей истины. И сынок его был хорош, в школе заводилой был, приводил друзей на причастия, воспитывал поколение.

Жили они обособленно, вдвоем. Жена Аврора слишком болтлива была, раз как-то матери сболтнула о том, какой у мужа бизнес по-настоящему, пришла к нему сватья, грозить начала. Пришлось убрать обеих несчастным случаем. Сын сам участвовал, проклял бабу глупую, не постеснялся. Больше жениться не захотел.

В доме играла музыка. Длинный, в один этаж, коттедж, был заполнен Бахом. Аврор любил классику. Сын и отец сидели в гостиной у камина. Они сосредоточенно вслушивались в музыку. Огонь плясал, напоминая Филиппу о страшном.

- Представляешь, уже третий год пошел, как его нет. В один год ушли вместе с батей.

Эрлан думал о чем-то своем, разглядывая бокал в блеске огня.

- Все беды от женщин. Правда, пап? Без них лучше. Как нам с тобой.

Мужчина со стаканом в руке распахнул глаза и сказал, поигрывая изумрудным перстнем:

- Лучше да не лучше. Женщины тоже нужны. Ты же любил Ирэн?

Мальчик потер переносицу, хлебнул из своего стакан и упрям ответил:

- Да, но это другое. С ней было весело. Мы играли вместе, но она была настоящая. А вот если бы влюбилась в меня, то накрасилась бы, волосы заделала и выделываться начала.

Он фыркнул. Аврор внимательно посмотрел на него. Сын уже вырос, двенадцатый год пошел. Неужели ему кто-то понравился? Нужно следить за этим, чтоб не вляпался, как он сам. Каринка-то вон как ему крылься подрезала. И Аньку, уверен, Олег спалил, потому что узнал. Все знали, что она путается с психологом, который пришел в секту Только он, Аврор, накому не разрешал говорить об этом. Знал, что дело добром не кончится. Сын прав, все беды от баб, но пока эту мысль внушать рано. Он должен продлить род. Дело вновь встало на ноги, народ повалил, продаются они хорошо. Отдавать в чужие рики? Ни за что. Это мог Олег, он слегка взбалмошный, мог закричать, ну ее, эту секту, денег навалом, уеду. Ему это интересно.

- Папа. Среди моих друзей гуляют слухи, - вдруг сказал Эрлан. Он встал и налил себе еще вина, при этом бутылка слегка постукивала о стакан. Аврор бокалов не признавал. Он сел и прислонился лбом к прозрачному стеклу, за которым скрылся рубин.

Пауза затянулась. Аврор не торопил сына, попутно перебирая, что еще могли обсуждать эти сопляки. Пожалуй, надо заканчивать. Молодым не место в секте, они возвращаются в обычный мир и набираются там свободы. Кто знает, какое дерьмо могли сказать Эрлану?

Филипп знал. Это он одним взмахом крыла раздул в Кирилле злое намерение. Кирилл был одноклассником Эрлана. И первым его завистником. Он, талантливый, успешный математик, вынужден подрабатывать после школы, чтобы оплачивать учебу, а этот жирдяй позволяет себе опаздывать на учебу и не готовиться к домашним заданиям – доплатит за частные уроки. Он всех их ненавидел в классе, чистеньких сытых богатеев, но терпел, стиснув зубы. Знал, з акончит – и путь во все институты открыт. С недавних пор ему стало еще труднее.

Вот она, теплая, округлая, сероглазая Анциферова. Она вдруг решила для себя, что Эрлан – ее мечта. Садилась с ним на обедах за стол, после школы пробегала, задрав выше некуда юбку, ярко красила губы, чтобы оставить след на его щеке. Кирилл видел, как тот морщится, и злился. Как ты можешь отвергать ее! Ты, тот, кто у ног ее должен валяться! Он преследовал Анциферову, но безуспешно. Высмеивал его, но лишь возвышал в ее глазах. Для нее у него не было недостатков. Вот и сегодня он, змеино хихикая, сказал ей: «он педик, наверное». И был одернут: «ты не знаешь его. У него мать погибла давно. Говорят, наркотой торговала, и мать ей помогала».

Вообще Кирилл не собирался сдавать Анциферову. Но, как увидел на перемене, что Эрлан достал сигару и закуривает ее прям в коридоре, не стесняясь никого, ощутил ледяной ушат. Затряслись кисти, живот заходил, и он выплюнул:

- По стопам матушки идешь?

Это и рассказывал вечером Эрлан под воющий снег за окном. Жесткие глаза отца расслабились, но от сына не ускользнуло, что отец чересчур выдохнул, будто скрывалось еще что-то за этой смертью.

- Сынок, спустя столько лет можно придумать что угодно, но я не хотел бы, чтобы ты принимал на веру то, что болтают в школе. Тем более, - подчеркнул Аврор, - не люди твоего круга.

Тем не менее, он был встревожен. Почему эта тема вновь сплыла? Столько лет он ее охраняет ради своего сына, столько людей ушло тогда вслед за Каринкой, лишь бы не заговорили. И Вот снова.

- Узнай про Ерофеева. Кто родители, кто сам, вдруг на кого работают, – бросил он в трубку несколько слов.

Филипп не плакал. Свое уже отрыдал в той стеклянной комнате, где пришлось пробыть ему в недвижимом состоянии. Капюшон не навещал его, никому не было дела. Только перед глазами мелькали тот день, когда он Олегу нашептал…. Ничего в голове не держалось, кроме тех минут. Он и забывать стал уже, что был когда-то Толкователем. Истина Высшая в голове стала занозой и все меньше он помнил из того, что было. Цеплялась еще память за берег, что звался Аврором, Эрланом, но не чувствовал уже Филипп той силы, того могущества, с которым пришел он сюда, наверх. Уже спокойно бродил он за Эрланом. Все-таки хорош его внук, перспективен. Будет из него толк по жизни, только вот завистников много. Особенно вихрастый бедняк, Ерофеев. Он, его Филиппа, жутко раздражал своим мокрым подбородком. Взгляд, полный зависти. Зачем аткие живут.Филипп вспомнил, что он – невидим и взобрался Кириллу на голову, вцепился ему в горло когтями короткими. Тот откашлялся немного и ляпнул Эрлану бред этот про мать. Нет, внук, нет, этот говнюк лжет тебе. Наш род не осквернен был никогда живыми мертвецами – ни пьяниц, ни наркоманов не водилось, не слушай его! Мать твоя доброй всегда была, разве такие поедают горстями шприцы? Не верь ему, правда в другом!

Капюшон слетел, обнажая черепа зев, слетели и в голову Эрлана сомнения. Отец не сказал ему ничего, но он, Эрлан, не дурак. Мать он помнил хорошо, хоть и умерла она, когда ему было шесть. Они много времени проводили вместе, она часто пела ему песенки, много занималась с ним языками и много возила его по странам. С отцом они жили ладно, любила она его сильно, звонила постоянно из отпусков, просила приехать. А потом разбилась в автокатастрофе вместе с бабушкой. И отец рыдал много, скорбел, страдал. Больше жениться не стал, и вдвоем им было хорошо. Почти, как с мамой. Он никогда не стремился узнать деталей, к чему ворошить? На годовщины смерти не поминал и вообще старался забыть об этом. Трагедия дяди утвердила его во мнении, что от девчонок стоит держаться подальше, и до этого нищеброда Кирилла он был спокоен.

Сообщение в воттсап. Анциферова. «Не трогай К., он ни в чем не виноват. Это я ему рассказала. Хочешь, приеду сейчас, все объясню?». О чем она? Разве кто его трогал? Кирилл у них в классе был чем-то вроде инвалида. И убогий, и не тронешь. Может, Анциферова просто напилась и несет чушь, лишь бы к нему поближе? Он давно понял ее намеки, но так ему не хотелось ввязываться в подобную историю…. А если не врет? Эрлан поднялся было к двери, но передумал. Если приказ отца, то дело и вправду нечисто. Пусть лучше приедет.

Он бежал по густому лесу, не разбирая дороги. Значит, отец лгал ему. Понятно, почему – причина-то мерзкая. Мать не виновата в том, что ее обманули. Что честный человек оказался мерзким червяком, выедающим людей изнутри дочиста. А, наевшись досыта, продавал их. Она не виновата в том, что хотела сбежать оттуда, избежать скверны, спасти сына. Эрлан не чувствовал холода, а снег пока проворно засыпал его, пробираясь сквозь толщину одежд. Он уходил все дальше, почти не утопая в снегу, словно бы плыл по нему, а в голове было темно. Он видел, как мать мечется в отчаянии, понимая, что он достанет ее везде. Видел свою воинственную бабушку, которая поверила, что убедит его отказаться от идеи Высшей Истины. Он пытался почувствовать ненависть к отцу… И не мог. Мама не смогла. Не спасла. Он понимал, за что боролся в тот момент папа, понимал, сколько жизней стоит на кону, как много может разрушить ее рассказ. И в тот момент, когда он понял, что заблудился, пришло понимание: он поступил бы также, как отец.

- Предположительно, он провалился в медвежью берлогу. Экспертиза будет готова во вторник, но, так как вы опознали вещи, я могу дать разрешение на подготовку к похоронам. Мужайтесь, - радостно, гораздо радостнее, чем того требовала обстановка, рассказывал Аврору следователь детали.

На Эрлана наткнулся егерь, разыскивавший медвежат раненой медведицы. С того момента, как сын сбежал из дому, прошло более полугода, и он не тешил себя надеждами. Мобильник и кулон сохранились, по ним он и признал кости своими. Стерпел. Одарил этого продажника. Меньше формальностей, быстрее отделаться.

После похорон он отпустил прислугу и остался в доме один. Хотелось послушать тишину. Может, где-то в ней, в глубине, еще остался смех его сына, его «отец, быстрее!». В гробовом молчании он надеялся, что призрак придет к нему этим вечером.

Средняя комната была любимой у Эрлана. Окна ее была поистине великолепны – от пола до потолка и смотрели они прямо в лес. В тот самый лес, что забрал его в конце концов. Аврор по заведенной уже привычке сел на диван и стал пристально всматриваться. Где-то вибрировал телефон, но работать желания не было.

- Значит, ты заставил Кирилла рассказать это мне? – с любопытством спрашивал его внук.

Они сидели в стеклянной комнате. Филипп прислонил натруженные крылья к прохладным стенам, а Эрлан довольно перемещался туда-сюда вниз головой.

- Я пытался тебя спасти от него, но, как видишь, только причинил вред. Я надеялся, что, если не буду вмешиваться, то станет проще. Но ты сбежал от отца, и я не смог ничего сделать. Тебе было очень больно? - спросил дрожащим голосом Филипп.

Он изменился с того момента, как получил крылья. Ноги подгибались в коленях, а всегда спокойный, властный тон при жизни, стал умоляющим. Он просил суд смягчить наказание, но знал – некому отменить приговор. Также, как знал, что он толкнул внука на левый путь. Он морочил ему голову, заставляя блудить по давно знакомому лесу. Памяти убыло еще на капельку, но он не искал себе оправданий. В те моменты он жаждал крови.

- Было что было, о чем говорить. Мне пора, - сказал Эрлан, - желаю удачи в завершении миссии. Мы все тебя будем ждать.

Он исчез. Филипп вздохнул, оглядел свою клетку и расправил крылья. Аврор ждет.

Двое смотрели друг на друга через стекло. Один – из комнаты, с тайной мечтой увидеть знакомые силуэты. Другой - из леса. У него тоже была тайная мечта.

Аврор допил стакан и выключил в комнате свет. Пора ложиться, завтра тяжелые переговоры. Кое-кому требуется целая партия его зомби, нужно не ошибиться с ценой. А потом можно и съездить туда. Сын найден, душа его успокоилась. Поиск новой жены и наследника – дело серьезное, его можно начать, только покончив с прошлым. В коридоре висел портрет. Он, жена с годовалым Эрланом на руках и за их спинами солнце. Он ухмыльнулся. Сестра твоей возлюбленной – твоя будущая мачеха, что скажешь, сын?

Душ он не переносил категорически. Это для бедных, для тех, кто экономит воду. Он, Аврор, всегда набирает полную ванну и лишь потом укладывает туда усталое тело. Он вслушивался в музыку, игравшую на весь дом. Моцарт. «Avewerumcorpus». Эрлан любил эту композицию. Говорил, за душу берет.

- Ты кто? – вскинулся он.

За ширмой обнаружилась тень.

- Не узнаешь? – насмешливо. Но с примесью страха от собственной дерзости.

Шмакодявка этот, что все заварил. Он вышел. На нем была белоснежная футболка, волсоы взъерошены. На шее багровые пятна.

- Чем обязан? Решил присоединиться к Высшей истине? Деньги нужны? – почти спокойно спросил Аврор.

- Не трогай Инну, - крикнул в запале мальчишка. Глаза его бегали.

Аврор быстро ощупал его глазами – оружия при нем нет, разве что маленький нож. Но и он может наделать бед при особом раскладе. Герой! Пришел защитить честь семьи любимой. Не стоит его дразнить.

- Без ее разрешения, конечно, нет. Девочка взрослая, сама решит. Разве Катя тебе не говорила, что это у нас обоюдно?

- Заставил! Ты заставил ее! – выпалил Кирилл.

Аврор перешагнул через борт, встав напротив парня. Ни в коем случае не волновать парня, нужно выбраться осюда в комнату, там ест пистолет, можно будет выгнать его, припугнув. Он заговорил, глядя в глаза мальчишке:

- Успокойся. Давай поговорим. Внизу есть виски, вино, давай обсудим. Мы же взрослые люди.

- Гипнотизер!

Кирилл бросился на Аврора и толкнул его. Он отлетел назад и грохнулся об ванну. Испугавшись, мальчик вылетел из ванной, слишком сильно хлопнув дверью. От удара люстра, неуместно висевшая тут, прилетев из Марокко, полетела вниз. Прямо на Аврора.

Он наблюдал абсолютно спокойно. Вот душа выбралась вперед, к тоннелю. Сын застенчиво помахал ему, еще не вполне освоившись с происхоящим. Кажется, его миссия завершена. Послушно он отправился в стеклянную комнату, сбивая с капюшона остатки пыльных звезд. Интересно, им разрешат быть всем вместе?

Мимо проплывали такие же, как и он – послушники воцарения добра и высшие существа. Ими считались те, кто охраняет родных, кому дозволено продолжать род. Внезапно он разозлился. Почему все тратят свои жизни на удовольствия? Почему они тратят деньги на бесполезные металлы, коробки, прочую дрянь, тогда как уже с тысячу лет можно было бы выяснить достоверно, что настоящая жизнь здесь! Он избавил бы себя от вертела, что протыкает его каждый раз, когда душа работает над злом. Сейчас уже гораздо легче, память почти покинула его. Плоть от плоти его исчезла телесная, и память исчезла неизвестно куда, но теплится еще что-то, всплывает, мелькает. Как утопил он целый теплоход из-за одного, что переписал на него свое завещание.

- Неплохая идея, как считаешь? – спрашивает его капюшон.

Они в стеклянной комнате. Капюшон, как всегда, явился из ниоткуда, когда Филипп плавал в пространстве, теряя остатки земной памяти.

- По роду нашему остались только две линии. Одни на Волге, вторые в Майами. И еще один за решеткой, подарок мой тебе. Удобно подсуетился, парнишку отмазал вовремя, а племянника подтолкнул прийти в особняк к Аврору. Почему не закончить на теплоходе?

- Будет чисто. А Майами? – плотоядно блеснул зубами Филипп. Ему наконец понравилось истреблять.

Он безудержно хохотал, размахивая полами плаща. Заслужил уже не только капюшон, да и крылья страшновато палить в теплых краях. Как легко все устраивать, как просто! Эти даже толком не поняли. Ну фотографировали, ну рухнуло что-то в машину. Кобра была сообразительнее, и через пару минут их души уже огибали голодного орла, что уронил свою добычу. А эти, на Волге? Достаточно было внушить им мысль о том, что доплыть до берега, прыгнув с теплохода, на спор – отличная затея! Оба утонули. Жаль, что детей не было, а то идей возникло – на две Волги!

Тело понесло вперед, и на этот раз он знал, куда. Его ожидали в котле Вселенной. Том самом, где рождаются звезды, где рождаются души, освещающие мир. Филипп ощущал блаженство и свободу. Его память растворилась, он закончил наказанное, чего еще стоит желать?

Он влетел в котел, не стесняясь. Бесконечное, яркое пространство, непрерывно гудящее, отражающее рождение.

- Миссия закончена. Круг замкнулся, - услышал он голос и с готовностью кивнул. – Познал ли ты Истину?

И черный ангел, без памяти и роду, ответил:

- Истина в том, что нет начала и конца. Истина в том, что я творю наказ чей-то. И буду творить дальше.

- Совсем недавно ты утверждал, что познал Высшую Истину. И не просто утверждал, но и действовал согласно этому.

- Возможно. Я не помню, - спокойно ответил Ангел.

- Ты превратил свою душу в непроглядную чернь. Это твой выбор, и ты стал тем, что отражает свет. Так суждено. Душа твоя не воскреснет, уйдет в небытие, но пред этим получишь ты еще один шанс их увидеть.

Сверкнул котел желтизной, померкло все. Ощутил Толкователь за спиной пустоту, а вперед увидел их. Двое крепких мужчин тянули к нему руки, две женщины жались, сверкая глазами. И три ребенка хохотали, поодаль выбегая в какую-то игру. Вскочили в памяти те иглы колючие, что уснули и дали спокойно существовать. Боль пронзила все тело, согнув и поставив на колени. Он завизжал страшным голосом.

- Душа твоя болит впервые. Так должна была болеть ежечасно, но только сейчас познала она настоящее.

Пронизая боль, он бежал к ним, тянул руки. Видел поодаль племянников, племянниц, сестер довюродных. Он стенал, пытаясь замолить грех убийства.

- Нет страшнее наказания! – крикнул он. – Нет страшнее наказания, чем стать черным Ангелом.

-Есть. – осек его котел.

Пропали близкие, пропали видения, смех детский растворился. Наступила кромешная тишина.

- Звезда твоей души сегодня померкнет. Ты уходишь к дырам в черноту бесконечности. Ты потеряешь память и станешь безродным созданием. Твой род истреблен. Всему виной – ты. Ты будешь чувствовать эту боль, будешь разрывать на куски все, что придет к тебе, но помнить – не будешь, сколько не будешь силиться. Дети свои миссии получают. Кто знает, может, будет возможность у них вернуть свою память. Вернуть род твой на Землю, получить оболочку. Твое время истекло. Прощай!

Сверкнул яркой вспышкой черный Ангел в небе, пролетел последний раз над Землею, последний раз вспомнил себя и пропал. Нет хуже боли, чем потерять память….

Итоги:
Оценки и результаты будут доступны после завершения конкурса
0
116
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...
Kalip Kalip №1