Нидейла Нэльте №1

​Плясало сборище костей

​Плясало сборище костей
Работа №281. Дисквалификация за отсутствие голосования

– Слушай, а чего мы к Вадику не двинем? – спросил Федяка, глядя на пенсионера в клетчатой рубашке, зависшего над доской для нардов. Становилось скучновато.

– А ты не слышал? – Васёк припил коньяк (на лавке пили и на пенсионеров глазели: лето же!). – Вадик решил, что он помер уже.

– Да? – Федяка потихоньку нареза́л лимон. – Забавно…

– Ну да. Сессию кое-как сдал, а потом – умер. Не моется, не спит, не выходит на улицу и – всего что хуже – не пьёт. – Васька́ это особенно огорчало. Факт известный – студентова планида нелегка: учиться можешь не учиться, а выпивать – обязан.

Справедливости ради, замечу, что Вадик и в самом деле дохлый был. Смотреть на него сделалось как-то даже неудобно: безутешные синие губы совсем размякли, шею одной рукой может обхватить маленькая девочка, кости торчат как пики, а вместо щёк две ямы зияют. С бодуна его спокойно можно было спутать с потрёпанным кадавром, так что выпивать у него, не оживимши, – было довольно гиблым делом.

Вот Федяка и задумался. В кармане он мял парафиновую свечку, которую притырил сегодня в церкви.

– Слушай! – Он просиял, оглянулся по сторонам, увидел клён, берёзку, дуб, осину, и зашептал: – Фш-фш-фш, чш-чш-чш, у-у-у, пф-пф-пф.

– Звучит несложно, – отозвался Васёк и почесал репу. – Да, можно устроить… Так и поступим.

Чего они там порешили – уж того я вам не скажу. Да только явились они к Вадику несколько дней спустя с самым всамделишным, деревянным, лакированным, мастерской работы, открытым, глухо звучащим, – ну, это если по дну постучать, а если сесть на него, тогда совсем удобно: или если окажешься вдруг на даче, а дров там нету, а те что есть – мокрые всё, хотя и…

В общем, явились они с гробом.

Поставили посередь комнаты – и давай рыдать: вот, дескать, из дому не выходишь, на, дескать, простись с Сан Санычем, добрейшим нам всем институтским товарищем, скончался нежданно-негаданно, вчера, с перепою, сами удивились, как же так-то. Истинно так, – дескать.

Поплакали они, поплакали, в общем, – и ушли. Прощайся, мол.

Как покойникам и полагается, Вадик был немногословен: закрыл дверь за ребятами (но неохотно как-то и омертвело), а потом вернулся и посмотрел на гроб недоверчиво. Нет, конечно, никому тут гроб не помешает... Он как бы и сам причастен, так что, можно сказать, отнёсся бы со всяческим пониманием... Но всё-таки – одно дело самому помирать, а другое, так сказать, компаньона в своей комнате держать… Это уже слишком! И лицо белое какое! Как белый медведь белое! В гроб краше кладут! А, ну то есть… И руки сложил одну на другую, точно преставился: да он и преставился, так и есть. И губы как поджал – красиво… Нет, другое здесь что-то начинается – не то что жизнь!

Чтобы не думать лишнего и никого не задевать, – а то не по-мертвецки как-то, – Вадик залез под одеяло и уснул. Да только просыпается он ночью, а Сан Саныч – на гробу сидит, яйцо варёное ест. Зловещий блеск был у того яйца… Ни зги, ни лучика – и только это яйцо…

– Сварил? – спросил Вадик.

– Сварил, – ответил мертвец и подмигнул мрачно. А потом прибавил: – Я тебе вот чего расскажу: идёт раз Ницше по улице, видит – мужика секут. «Правильно, – думает он, – то, что нас не убивает, делает нас сильнее». Идёт дальше, видит – бабу секут. «Правильно, – думает Ницше, – женщина это опасная игрушка». Идёт ещё по улице, видит – ребёнка секут. «Правильно, – думает, – без страдания не может быть сознания». Идёт себе Ницше по улице, идёт, видит вдруг – лошадь секут. Он обнял её за шею, расплакался и упал. Уже не думал он больше.

Сан Саныч сипло и кашельно как-то рассмеялся и поскорей ухватился за живот.

– А что здесь смешного? – спросил Вадик.

– Он умер, – ответил Сан Саныч и расхохотался.

Против своей воли Вадик прыснул, и тут же накрыл обеими руками рот. Сделалось ещё смешней. Бывает: думаешь – глупо, а потом вдумываешься в эту глупость, вдумываешься – и смех дурацкий берёт. Не имея сил бороться, Вадик разжал рот.

Долго смеялись и хохотали: в Африке умерло сто тринадцать человек.

– Или ещё такой знаю, – Сан Саныч отсмеялся. – Шёл Толстой в Оптину пустынь, мудрость искать, – а по пути ему мужики всё попадались: безграмотные и бестолковые. Один спросит – как рубашку стирать? Толстой остановится, расскажет. Другой спросит – как дочку назвать? Толстой остановится, присоветует. Или: какой рукой креститься – левой или правой? Толстой остановится, и этому научит. Часто останавливался Толстой, долго он шёл. Оставалось ему вёрст с десяток, а тут ему навстречу старец спешит: «Лёв Николаич, а Лёв Николаич! Хотите одной мудрости научу?». А Толстой останавливается, бросает взгляд на лапти свои многострадальные, припоминает всю дорогу свою мудрённую, и домой поворачивает. Старец его обгоняет и спрашивает: «Что случилось, Лёв Николаич? Что случилось?» А Толстой пинает камень, не сбавляя шага, и ему отвечает: «У меня и под ногами этой мудрости пропасть!»

Тишина мертвецкая: даже мухи затаились.

– И что? – спросил Вадик робко. – Этот тоже умер?

– Представь себе! И этот!

Ну мертвецы – что? Давай смеяться – кто кого пересмеёт.

– А ещё такой знаю… – Сан Саныч схлопнул кулак, будто смех поймал. – Ехал раз Достоевский в электричке – в Электростали он живёт, домой возвращался. Ну, Серёжка Достоевский, студент и пропойца, – да речь вообще не про него. Ехал он, значится, «Братьев Карамазовых» читал. Видит вдруг – Дмитрий Быков впереди сидит, с молоденькой хихикает и разговаривает. Ну Достоевский что – пьяный, как всегда: движухи хочется. Открывает форзац, пишет: «Дмитрий, я очень много вас читал, подпишите мне эту книгу, пожалуйста». Попросил передать старичка какого-то. Возвращается скоро книжка, а там ручкой Быковской написано: «Это, конечно, не моя книга, но тоже хорошая». И роспись.

Вадик уже заранее смеялся:

– И что? Быков твой тоже помер?

– Да нет, как видишь. Живой, ходит.

Тут они заржали как сволочи.

Потом Сан Саныч в круглосуточный сгонял: взял пива и рыбки. Газету расстелил на столе, воблу достал, стукнул… Прихлебнул.

А Вадик подозрительно глядел:

– Слушай, а мертвецам разве полагается? – И кивнул на пенистый бокал, и шею потёр, будто верёвку ощупывал.

– Конечно. Мертвецам всё можно! – махнул жирной рукой Сан Саныч.

Вадик осторожно припил пива и уставился на свои исхудалые пальцы:

– А прикольные у тебя анекдоты… Я как-то даже и не ожидал.

– А то ж! – Всплеснулось пиво бойко. – Я тебе говорю – это всё от одиночества мертвецкого. Дружба дружбой, а похороны врозь... И поделиться горем не с кем! В древности – не то!.. Протагор, говорят, всю дорогу всех высмеивал да вышучивал, а остальные на лодке рыдали, бестолочи, просили Харона ему по башке веслом тюкнуть. – Сан Саныч с серьёзным видом палил воблин пузырь зажигалкой. – Юмора у них нема! Вот братские могилы – хорошая традиция была. И не скучно! – Завоняло.

– Слушай, а почему мы не говорим о том, что было до? – спросил Вадик, слизывая пену с губ.

– А это всё неважно теперь! – сказал Сан Саныч с забавностью – и примолчал. Но даже в молчании своём он всеобразно щурился и гримасничал. – Как тебе смерть вообще?

– Да ничего, потихоньку.

Раскопали где-то пластинки Вертинского: уплясывались под них как очумелые. Читали Блока, писались от смеха. Сан Саныч даже предлагал на кладбище сходить, ещё ребят позвать, – но Вадику всё неловко было:

– Как-никак, я новенький…

Сан Саныч предложил тогда просто сходить – на могилке соснуть. Вадик заметил, что спать на могиле – не очень смешно.

– Ну да. – Сан Саныч снял иглу с пластинки. – А всё-таки скучновато. Надо бы кого-нибудь позвать.

Решили позвать женщин. Да не абы каких, – а лёгкого поведения. (Гроб спрятали в кладовку – чего лишний раз барышень смущать?)

Прикатила синяя газелька, из неё вышел явный сифилитик в майке и шлёпанцах и сморкнулся в левую ноздрю (не знаю, чем правая ему не угодила). Потом распахнул заднюю дверь и вывел… толстобровую, узкобёдрую, с какими-то чудовищными ляжками. Потом – то ли девственницу, то ли блудницу, сложно было угадать, да один чёрт, страшная как утопленница (Сан Саныч шепнул Вадику на ухо: «мандарылая какая-то»). Ну а третьей – вообще беременная старуха оказалась. Вадик со смущения даже на «вы» ей говорил:

– Ой! Вы, то есть…

Решили всех посмотреть. Уехала газелька – через полчаса приезжает другим составом. Уже тут были и «гений чистой красоты», и «мимолётное виденье», и даже «когда из мрака заблужденья…».

Продажная любовь, конечно, всем плоха… Всем!.. И безнравственна, и груба, и бесстыдна… Но дешева зело, – вот и популярна.

В общем, не до разговоров о жизни и смерти покойникам стало. Сан Санычу достался Гений Красоты, а Вадику – Виденье.

И вот, лежит Вадик со своей избранницей на кухне (раскладушку себе поставили: хорошая раскладушка, советская – во все бока тычет): лежит, и стыдно ему, что тело у неё такое тёплое, а он – вот – мертвец. А Виденье – курит безразлично, оборачивается к нему лицом – и говорит:

– Странный у тебя друг…

– Это он мёртвый просто.

– А! Ну тогда ладно.

Как смена кончилась, девушки вещички хвать – и вон из квартиры. Перед уходом оставили Сан Санычу и Вадику по увесистой пачке рублей. (Видите ли, у мертвецов всё шиворот-навыворот.)

Стал Вадик пачку свою пересчитывать, а в ней записка спряталась: на носовом платке писанная. Вадик сунул её в рот и ушёл в ванную. Прежде чем читать – смыл воду в унитазе. Он был не дурак.

Записка же оказалась такого содержания:

«Вадиг, милый, твой друг очинь страный. Он маей калеге расказывал пра деда сваево. Марозил шо-то вроде: “Такой заббавный, у нево одной руки нет”. Нам стало страшна и мы ушли. Он страный и шутки у нево дурацкие. Я думаю, что он от лукавова. Лучэ с ним не вадись.

Твая В.»

Он перечёл записку, поправил все ошибки красной ручкой (удачно оказавшейся рядом), сложил платок треугольником и припрятал в нагрудный карман (Вадик умер в свитере с нагрудным карманом). Потом в зеркало глянул – любопытно стало, каков он. Заметил на шее засос. Вадик улыбнулся нахально и, – засос потирая этот, – вышел из ванной.

– Ну-ка! Убери этот разврат! – Сан Саныч взнегодовал.

– А что такого?

– У тебя трупные пятна должны быть. А эти – живые.

Сан Саныч задрал рубашку и показал свои трупные пятна. Было слегка похоже, что они нарисованы фломастером, но Вадик послушно залепил своё негожее пятно широким пластырем.

Но что дома торчать? Даже мертвецам дома скучно. Поехали в центр.

Сначала заскочили в Ленинскую библиотеку, где бросались в посетителей заранее заготовленными фекалиями, потом разбудили Ленина, предложили выпить брудершафт, а он не отказался. На стройке нашли ведёрко белой краски и перекрасили задницы всем кавказцам на Красной площади. Инвалидов кидали в Москву-реку, у кого были золотые зубы –вырывали нещадно: не брезгали ни серьгами, ни кольцами, ни цепями всех мастеров и мастей. В царь-колокол звонили, торец ГУМа обоссали, маленького мальчика за уши протащили от Маросейки до Мясницкой. Дарили бездомным конвертики с соплями, стреляли сигареты, пинали собак, и даже видели ментов.

Одно слово – нет пределов мертвецкому веселью!

Починив бесчинств, двинулись к Лубянке. Там Сан Саныч Вадика и бросил со словами:

– Ща вернусь. Не разлагайся.

А Вадик сел на парапет, щёку подпёр и закурил в даль меланхолично. Он так и при жизни умел, но в смерти все дурные и хорошие качества обостряются: вот и теперь он – остро меланхолировал.

Возвращается Сан Саныч, а на пальце у него – шкелет кошачий болтается.

– Во! – говорит. – Хорошо, что запомнил, где закопали.

– Что это?

– Ну ты чего? Я мёртвый, а не слепошарый. – Сан Саныч поджал губы шкодливо. – Влюбился! В живую! – Он протянул дохлую кошку. – Вот тебе невеста по сословию. Целуйтесь!

– Да не буду я её целовать! – Вадик бросил шкелет на дорогу и чья-то машина хрустнула по нему.

– Как знаешь. – Сан Саныч перестал улыбаться и сунул руки в карманы.

Пошли они по Театральному проезду: там здания всё важные, надутые! Машины ездят неугомонные… И эти потешные живые! – куда-то торопятся, боятся опоздать… Поначалу Сан Саныч шёл и от всей души плевался им в хари, а как свернули на Неглинную – перестал.

Вадик семенил за ним и боялся отстать. А Сан Саныч – шагал широко и невнимательно, да помалкивал скверно.

Потом вдруг – бросил:

– Работу тебе найти надо… Тебе сколько уже? Месяца два? Совсем большо-ой. Пора! Пора!..

– Какую ещё работу? – Вадик недоумённо повернул голову.

– Не знаю. В цирке, например. Будешь жонглировать, кувыркаться и рожи корчить. Я тебя научу.

– Зачем это?

– Ну так. Для отвода глаз.

Неглинная здесь была уже почти бульваром: какой-то шансоньер стоял с аккордеоном и пел на французском, пытаясь нагнать на всех Парижу. Вадик бросил ему монетку.

– А ты что делать будешь? – спросил он Сан Саныча, когда догнал его.

– Следить за процессом.

Вадик остановился. Сан Саныч, пройдя несколько шагов и заметив, что Вадик потерялся, – остановился тоже. Аккордеон звучал. Поп сидел на лавочке и курил: он глядел на них, как-то хитро жмурясь.

– И чем тогда это отличается от жизни? – сказал Вадик довольно громко (между ними было шагов пятнадцать).

– Бес его знает, – сказал Сан Саныч.

– Жизнеутверждающе, – согласился Вадик.

Вечерело. Шаги шлёпались о мостовую; прохожие не обращали внимания на покойников (даже носы не воротили, хотя амбре стояло завораживающее) – только дома́ сердобольно заиграли окнами (закат). Мысли Вадика были смутные и тоскливые, сумрачные и невнятные – такие, каких и словами не скажешь.

Он думал, что мысль – всегда немножко убийца: и чтобы верить в хорошее, надо немножко себе врать…

Но Сан Саныч скоро заставил его забыть эту ерунду и сумятицу: они забурились в бар на Кузнецком – и там уже совсем распоясались. Много было весёлости и одушевления искреннего.

Выносили их на руках (но не в знак благодарности). Ночь была свежая, мокрая и уютная – при всём своём жёлтом безразличии. Хотелось заходить в переулки и дворики, садиться на облезлые скамейки и слушать тишину…

– Ну всё, скука. Домой. – Пихнул Вадика в плечо Сан Саныч. – Главное – со скуки не умереть.

Вадик не спорил.

Спустились в метро. Сан Саныч опять рассказывал анекдоты, но Вадик держался за холодный поручень и что-то тихонько себе подозревал… Тогда Сан Саныч вдруг перешёл на частушки:

Помирать мужик собрался –

Богу душу отдаёт.

Газ, верёвка, ножик, мыло –

Ни в какую не берёт!

Пассажиры навострили уши. Некоторые – пересели ближе.

Сан Саныч – продолжал:

А кастрюлек наших Данте

Отродяся не видал

Варят зад пока не скажут:

«Стой. Aldente[1]. Вынимай».

Пальцы побежали по поручню: небритое лицо приблизилось. Там и две фанатки объявились: одна – даже с ребёнком.

Сан Саныч взял в руки невидимую балалайку и продолжал концерт:

Я влюбился в девку красну –

Безотказная она.

Брюхом наградить не страшно –

К ней хожу в могилу я!

Небритое лицо исказилось, фанатка закрыла уши руками, ребёнок заплакал. Пока не началось избиение артиста – Сан Саныч и Вадик сошли. Да и станция, кстати, нужная была.

– Зря ты это в метро… – говорил Вадик по пути домой. – Не над всем же смеяться можно.

– А над чем нельзя?

Вадик задумался.

– Над тем, что ранит, – ответил он.

– Тогда легче смех запретить! – Тут Сан Саныч остановился, громко бзданул и принюхался: хорош. (И пусть гадко пахнет, – но таков уж Сан Саныч.)

Дома было ожидаемо кисло: пришлось опять пить, курить и звонить в морг. Пока Сан Саныч болтал с патологоанатомом, Вадик несколько раз сбегал в ванную и перечитал записку.

– Слушай, а может позвоним, а? – предложил он Сан Санычу, который уже рассказал все анекдоты и положил трубку. – Ну… девочкам…

– Понравилось? – Сан Саныч положил ему руку на плечо. – Вот на работу выйдешь – тогда и звякнем…

Рука тут же оказалась сброшена и беспомощно валялась на спинке дивана. Сан Саныч не растерялся и почесал ей подбородок.

– Опять ты начинаешь! – Вадик встал, негодуя. – Человеком меня сделать хочешь будто! Ты… Ты… – Вадик вгляделся в Сан Саныча, согнулся пополам, завязал шнурки (обувь покойники не снимают, не принято), чихнул и только тогда понял: понял и рассмеялся. – Да ты живой! – Вадик разогнулся.

– Мальчишка! – сказал Сан Саныч раздосадовано и ушёл на кухню.

Вадик обиделся и подошёл к полке: он схватил книжку и открыл наугад:

«…подчинено основному закону мира дьявольского; оно не существует, а кажется…»

Вадик захлопнул книжку и заходил:

– Да! Да! Это тебя Федяка с Васьком подослали! – кричал он в пустоту. – Еда, смех, женщины! Ты мне всё как мертвецкое подносил, а оно живое! Думал обдурить, да? Но я-то честен с собой! Я умер! У-мер! – Вадик замолчал и принялся кусать губы.

Сан Саныч показался в проёме двери и бросил на Вадика взгляд усталого коня. Он вернулся в комнату и остановился посредине – он молчал.

А Вадик лепетал смущённо-громко:

– Т-ты… ты искуситель! – И прибавил поуверенней. – Ты жизнью меня искушал!

Между ними стоял гроб.

– Кончай уже, – сказал Сан Саныч измождённо. – Вечно ты мнёшься на краю… Ну, не ссы. Говори.

– Что говорить?

– Ты знаешь.

– Что знаю?

– Ты знаешь. – Сан Саныч зевнул и отвернулся. Он уже не напоминал мёртвого шалопая. Руки у него были сложены за спиной и как бы грозили. – Я жду.

Тут Вадик с немертвецким трепетом осознал, что его вконец искусанные губы прямо сейчас скажут что-то ужасное: не мелкое богохульство, без которых ни один русский человек существовать-то не может, – а нечто страшное и непоправимое. Десяток слов отделял его от неминуемой беды. Он уже предчувствовал руки, ложащиеся на шею, и предвидел искажённые улыбкой лица, которых – не существовало…

– Жизнь… – начал он, наконец, как намагниченный.

– Ну? Дальше?

– И ложь…

– Ну-ну? Это совсем не сложно.

– Это… од…

В дверь позвонили. Сан Саныч и Вадик переглянулись.

– Сначала скажи, – проговорил Сан Саныч спокойно и повелительно.

– Да я только открою… – Вадик почувствовал себя школьником.

– Не раньше, чем скажешь.

– Всё-таки люди ждут…

– Подождут, не сдохнут. – Улыбка повисла на краешке губ.

– А всё-таки…

Сан Саныч пнул диван, стул, гроб, крикнул: «Пошёл вон!», – и улёгся в гроб, на каждый глаз положив по пятаку. Вадик пожал плечам и пошёл открывать.

За дверью ждали Федяка и Васёк: они были удивительны, как удивительна зелёная трава для человека месяц не бывавшего на улице.

– Блин, ты прости нас, Вадь…

– Мы реально забыли, что гроб занесли…

– Хотели в тот же вечер забрать…

– Но тупо забыли…

– Это розыгрыш…

– Жёстко вышло, прости…

– Ничего, ребят, – Вадик залился румянцем, – я уже разобрался. Всё хорошо. Только… как вы Сан Саныча уговорили в гроб лечь?

Федяка и Васёк переглянулись:

– Какого Сан Саныча? – спросил Васёк.

– Да вот же, лежит… – Вадик дал им дорогу. – Вы не слышали криков?

– А-а-а! Этот? – Федяка рассмеялся со всем бесстыдством. – Из воска твой Сан Саныч!.. Хотели настоящего положить, но решили, что это слишком будет. В юморе оно ведь что главное – палку не перегнуть.

Федяка посмотрел на Вадика, – и понял: перегнули.

Васёк посмотрел на Федяку, – и понял: это была тупая идея.

Вадик посмотрел на них обоих, – и понял: живой.

А Сан Саныч не смотрел, – ему мешали два пятака. Но человеку с глазами могло показаться, что он украдкой улыбается.

Июль 2018



[1] На зубок (ит.). Агрегатное состояние макарон, когда серёдка твёрдая и хрустит.

Другие работы:
+6
1288
01:20 (отредактировано)
прошу извинить, читать не буду, т.к. просмотрела — на мой взгляд, это какие-то идиотские анекдоты в таком же исполнении. согласна с минусом.
07:29
+1
вот, думается, напрасно. Во всяком случае, отметать с порога — вещь точно не заслуживает, поскольку как минимум исполнение уж никак не идиотское. Писать автор умеет, и очень умеет.

Продукт слоёный, снаружи непритязательная ржака, мы вот с мужем поугорали от души, и даже этого хватает на плюс с избытком. А тут далеко не только оно. Не считая того, что и сам юмор перемежается весьма изысканными и нетривиальными остроумнейшими штучками.

Годный фпалне себе рассказ.
17:15
Можно сказать, что это прикольно, особенно если травки покурить. Есть несколько удачных, на мой взгляд, шуток, улыбнулась. Только вопрос: что это за жанр? И какое отношение имеет к фантастике? Хотела поставить минус, но случайно нажала на плюс) Как это исправить не пойму. wonder
Комментарий удален
10:45
+1
Мать-перемать.
Пришел сюда по совету человека, который не знал, как относиться к вашему рассказу. Я тоже не знаю. Но как-то подозреваю, что вы этого и добивались. Минус этому рассказу поставить очень просто… было бы, будь он написан дураком. Но вы не дурак. У вас есть стиль. А я верю в стиль.
Но я все равно не очень понимаю, что это. Сюр или абсурд? Нет, рассказ слишком логичен для этих жанров. Трэш? Нет, рассказ недостаточно логичен для трэша (да, трэшу обязательно нужна логика). Реализм? Слишком простой ответ. Хотя концовка намекает на версию, что это все были глюки, но скучно же, а я не хочу думать, что человек, обладающий стилем, напишет скучный рассказ (хотя случалось такое не раз и не два).
Короче так, ставлю я вам плюс. Совершенно осознанно, в здравом уме и трезвой памяти. Но в замен после конкурса вы мне расскажете, что же именно вы написали. Я даже обещаю не бить, если вариант с реализмом окажется верным.
Как-то так.
11:34
+1
Хм… я скорее переведу это в положительное, чем в отрицательное. Поясню:
По конкурсу это, конечно, неформат, но я не в конкурсе, мне можно.
Ветер заговорил о стиле, я обрадовалась, кинулась читать. Сначала думаю, и чего тут стиль какой? байка? А потом, действительно пошло такнеплохо.
Мне почему-то вспом6ились Москва — Петушки. Хармс опять же. Средневековье вовсю с экзистенциализмом — ритуальный смех, чтобы отогнать страх смерти.
В целом дико))) местами мудро))) не все поймут, не многие оценят)))
12:28
+1
Шикарный, сочный, остроумнейший рассказ! С лёгким закосом под Пелевина.
Многие слова/выражения посмаковал с удовольствием. Писать так ёмко, образно и вкусно — непросто.
Я так не смогу.
Могу себе представить, скольких трудов стоило автору дать такую лёгкость чтения.
Выдающийся текст на фоне многих других. С удовольствием пристроил жирный плюс.

P.S. Стиль, шутки и глубина юмора чем-то похожи на «Кроличью ферму» Константина Чарухина с конкурса «Эволюция человечества». Во всяком случае, такое же суперкачество.
Браво, автор! drink
12:33
Хм))) я ферму читала) ничего общего не нахожу, но мне рассказ понравился
12:37
Ну как же! А парадоксальность юмора на грани афоризмов?
А эпитеты, сокрушающие мозг глубиной проникновения в суть вещей?!
Оба эти рассказа можно выпотрошить на предмет умопомрачительных словес и блистать в обчестве, слывя остроумом с большой буквы Ж.
12:41
В ферме был юмор? Ферма зашла идеей, которая, как оказалась не оригинальная, что меня опечалило(
12:46
Какая ещё идея?! Не заметил никакой идеи в «Ферме...», поскольку был сражён остроумием формы.
Да, в рассказе «Кроличья Ферма» был юмор.
Он целиком и полностью из него состоит smile
12:48
Мда… насколько разными глазами мы читали эту грустную для меня историю…
интересно, что бы ты сказал про мой рассказ))))
12:51
Ну, не знаю, насколько разные у нас с тобой глаза)
У меня — голубые wink
Ничего грустного в «Ферме...» я, признаться, не увидел. wonder
А то, что у нас с тобой совершенно разные фломастеры, давно было понятно из личной переписки jokingly
12:52
Прифигиваю)
13:36
Уж не знаю, что Валентину не понравилось в твоём комменте)))
13:41
Кто такой Валентин?! pardon
13:50
Кто бы знал
22:00
+2
Смело, очень смешно, местами гадко, — но ровно настолько, насколько можно выдержать. Написано в абсурдистской традиции и написано хорошо. Цитата Лотмана (да и весь текст) намекает, что автор явно из филологической среды (или, может, из Литинститута — там такие истории с каждым третьим студентом случаются))).
11:52
Мне понравилось. Не похвалю как другие комментаторы за образный язык, именно его я как то и не заметила. А вот сама идея хорошая. Без пошлости, на грани черного юмора.без высокопарности и смакования грязи. Быков с Достоевским вообще выше всяких похвал.
Автору удачи! Спасибо что возвращаетк веру в начписов. А то начитаешся тут конкурсных работ — тоска берет.
Загрузка...
Константин Кузнецов