Ирис Ленская №1

Скорбная

Скорбная
Работа №531

После девятого класса родители сдержали давнюю и самую страшную свою угрозу – отправили меня на летние каникулы к бабушке и дедушке в деревню. Сам виноват, нужно было серьезнее относиться к просьбам подтянуть оценки. Теперь у меня шесть троек в аттестате и мрачная перспектива просидеть все лето в глуши.

Последний раз я был тут чуть больше десяти лет назад, когда мне едва исполнилось шесть. Воспоминания смутные и не самые приятные – помню много зелени, вшивых собак и постоянно дерущихся сверстников. Ни дорог, ни автомобилей, ни киосков с мороженым.

Так осталось и по сей день – я гуляю по улицам меж приземистых одноэтажных домиков и стараюсь не вляпаться кроссовками в лужи грязи, что не высыхают после дождя неделями. Кругом ограды из разноцветных заборов и одинаково злобные шавки за каждым. Они захлебываются визгливым лаем при приближении постороннего, страшно даже представить, каково их владельцам выслушивать это по десять раз на дню. Что касается ровесников – драться они перестали, вот только дружелюбия не прибавилось. Проведя в деревне больше месяца, я сделал вывод, что здесь просто не любят приезжих. Особенно если ты из города. Сразу ощущаешь себя калекой или прокаженным. Так здесь выражают деревенскую зависть – они, конечно, мечтают о кинотеатрах и клубах, вот только куда уж. Поэтому при встрече с приезжим надо выразить, что тебе и тут хорошо, а он пусть убирается откуда пришел.

Надо ли говорить, что наказание родителей удалось на славу. Кроме бабушки с дедушкой хорошо ко мне относится только соседская девчонка Зоя, но это сомнительное удовольствие. Она то ли блаженная, то ли немножко отсталая в развитии, то ли просто странная. Вечно грязные спутанные волосы цвета прелой соломы, заляпанная футболка и отстраненный взгляд. Зоя постоянно улыбается, и иногда нужно повторять ей что-нибудь дважды или трижды, чтобы дождаться ответа. Мы познакомились, когда я увидел, как она пытается ездить верхом на теленке с замученными глазами.

С Зоей мы подружились, потому что оба изгои. Ребята не любят ее так же, как и приезжих, потому что странных вообще никто не любит. Иногда они разрешают посидеть с ними вечером или поиграть в лапту, но во время игры всегда делают так, чтобы я и Зоя оказались в одной команде. И всегда прикладывают все силы, чтобы победить нас. Один раз я своими глазами видел, как один из парней смачно плюнул на мяч, прежде чем кинуть его в бегущую Зою.

И если я смирился со своей участью, то Зоя ее категорически отказывается принимать. Когда мы пьем чай в беседке моей бабушки, когда убегаем в лес, когда ходим купаться, она всегда говорит об одном и том же – как добиться расположения ребят. Бесконечно фонтанирует идеями. Почти все до смешного нелепы: стать известным спортсменом, спасти планету от вторжения инопланетян, вытащить кого-нибудь из пожара. Всегда слушаю ее вполуха и только киваю, не мешая мечтать. Я-то в конце лета уеду, а Зоя так и останется во враждебном окружении деревенской шпаны.

Купаться мы уходим вниз по реке, там небольшая заводь, окруженная деревьями. Идти больше часа, зато здесь нас не увидит никто из ребят и не начнет выкрикивать «жених и невеста». Мы плаваем в холодной речной воде, а потом выбираемся на каменистый берег и валяемся под солнцем, пока не обсохнем.

В одну из таких вылазок Зоя спрашивает:

– А ты слышал про Скорбную?

Я отвечаю:

– Звучит знакомо. Кажется, кто-то говорил про нее мельком, не помню.

Зоя лежит на животе, подперев подбородок ладонями. Мокрые волосы спутались на плечах, капли речной воды поблескивают на загорелой коже. Она всегда купается в майке и шортах, и сейчас мокрая ткань липнет к коже, делаясь такой прозрачной, что можно разглядеть родинки на выпирающих лопатках.

– Скорбную все боятся, – говорит. – Она страшнее всего, что тут есть.

Точно. Это местная легенда, какие бывают в каждой деревне. Ребята пугали ей друг друга вечером у костра в один из тех редких дней, когда нам разрешили побыть вместе со всеми.

– Я не знаю подробностей, – говорю.

Зоя принимает сидячее положение, светло-зеленые глаза глядят на меня с интересом.

– Это женщина, которая жила в деревне много лет назад, сейчас уже никто не помнит ее настоящего имени, – рассказывает. – Ее муж ушел на войну, а обратно приехал в гробу. Тогда Скорбная спустилась в погреб и повесилась.

Кругом тихо, только плещет вода о камни да перешептываются деревья. Небо чистое как хрусталь, а солнце большое и жаркое. Тут никакая страшилка не напугает.

– Просто повесилась? – спрашиваю. – Почему тогда ее боятся?

– Потому что когда человек накладывает на себя руки, его не пускают в загробный мир, – отвечает Зоя. – Так и со Скорбной случилось – осталась навечно в своем доме. Он так и стоит на месте, никто не хочет к нему подходить. Помнишь ту развалину на окраине?

Видел тот дом один раз. Заросшая травой и сорняками изба с пустыми окнами и просевшей крышей. Мне еще тогда подумалось: почему дом не разобрали, если он пришел в негодность? А тут вон как, оказывается.

– А кто сказал, что Скорбная в доме? – спрашиваю.

– Все знают. Если кто-нибудь зайдет ночью внутрь, его больше никто никогда не увидит.

– Правда?

Зоя наклоняется ближе и негромко говорит:

– Я слышала, кто-то из родни Скорбной забрался в дом после ее смерти, чтобы вытащить вещи. Его с тех пор никто не видел. А еще всякие сорванцы шастали там, и их тоже после этого никто никогда не видел. Какой-то дурак остался там переночевать на спор, и его больше никто никогда не видел. А несколько лет назад пацаны заставили ночью одного приезжего туда зайти, и знаешь что?

– Его больше никто никогда не видел?

– Точно.

Зоя отстраняется и смотрит внимательным тяжелым взглядом, совсем не свойственным для простоватого лица деревенской дурочки. Сердце будто бы замедляет ход, по коже ползут мурашки, я хмурюсь, не находя слов. А потом Зоя вдруг хмыкает:

– Такая тупость, да?

Все напряжение тут же улетучивается, и я выдыхаю, удивляясь, что последнюю минуту вообще не дышал.

– Если тупость, зачем тогда про это рассказала? – спрашиваю.

– Потому если мы побываем в том доме ночью, то пацаны нас зауважают. Они до смерти боятся этой истории.

Зоя смотрит на меня выжидающе, будто я должен прямо сейчас пуститься в радостный пляс от такой гениальной мысли.

– Что, надо просто побывать в том доме? – спрашиваю.

Это, конечно, гораздо проще, чем биться с инопланетянами.

– И снять на камеру, у тебя же есть на телефоне, а то никто не поверит. – По лицу Зои расплывается привычная мечтательная улыбка. – Сделаем все как-нибудь совсем уж страшно – спустимся в погреб, свечи зажжем. Они же нас на руках носить будут! Что, согласен?

Я тяну неуверенно:

– Ну можно.

Ходить ночью в заброшенный дом страшно, даже если не веришь в призраков. Радует только то, что Зоя забудет об этом уже через несколько часов, как забывает про любые другие свои идеи.

***

Той же ночью я просыпаюсь от тихого стука по стеклу. Сев в постели, протираю глаза и с трудом различаю за окном тощий силуэт с взъерошенной копной волос. Если бы не свет от тонкого месяца и россыпи звезд в небе, я бы вообще ничего не разглядел.

Когда раскрываю окно, Зоя с упреком шепчет:

– Ты что, еще не готов? Мы же договорились!

В руках у нее несколько церковных свечек и какой-то хлам, а в глазах такая несокрушимая уверенность, что видно даже сквозь потемки. Кажется, отвертеться не получится.

Мы крадемся по темноте, стараясь не приближаться к оградам, чтобы ни одна шавка не подняла вой. В деревне даже днем тихо, а ночью и вовсе кажется, что оглох: ни кудахтанья кур, ни перекрикиваний соседок, ни коровьего мычания. А еще все окна одинаково черные, нигде не горит свет. В отличие от города, по ночам тут все спят.

Зоя каждый овраг знает, поэтому шагает бесшумно и быстро, а я то и дело спотыкаюсь о корни и кочки. Когда спрашиваю разрешения включить фонарик на телефоне, она отмахивается:

– Не вздумай. Если кто-нибудь увидит, как мы ночью бродим, сразу домой загонят.

Вот что действительно было бы здорово.

К тому моменту, как мы добираемся до пункта назначения, у меня все ноги в царапинах и ссадинах, где-то даже успел зацепить коленкой крапиву. Но боль отступает на задний план, когда я рассматриваю дом. Он днем-то мрачноват, а сейчас и вовсе похож на непонятного монстра с пустыми глазницами-окнами. Звездный свет ложится на бревенчатые стены, от чего они кажутся еще чернее, чем есть на самом деле.

Ограда давно сгнила и повалилась, поэтому мы просто шагаем по тому, что раньше было забором, и замираем у крыльца.

Зоя опасливо оглядывается на деревню, а потом шепчет:

– Тут включай. И сразу пошли.

Фонарик на телефоне выплескивает вперед бледный свет, и мы семеним по скрипучим половицам вглубь дома. Луч выхватывает то заплесневевшие стены, то дверные косяки с облупившейся краской. За окнами – высокие кусты одичавшей смородины на фоне ночного неба. Они будто хотят заглянуть внутрь, чтобы получше нас рассмотреть.

Внутри все почти нетронуто – старые деревянные стулья, большой крепкий стол, огромная печь с разинутой дверцей. На полу осколки посуды и опрокинутая кастрюля. В углу огромный сундук с заржавевшим замком, моя бабушка хранит в таком старые вещи. Подоконники поросли мхом, а ставни сплошь увиты плющом. На потолке пятна черной плесени и пряди паутины, сквозняк играет ими будто занавесками.

Увидев на полу крышку погреба, Зоя опускается на колени и тянет за кольцо. Скрипят ржавые петли, крышка откидывается в сторону. Мы склоняемся над прямоугольником черноты, и я чувствую на лице веяние прохладного воздуха с запахом гнили.

– Обязательно туда? – спрашиваю. – Мы же и так в доме, зачем туда?

– Не бойся, – отвечает Зоя. – Сейчас страшно только то, что нас родители поймать могут. Папа говорит, бояться надо живых. А Скорбная повесилась давно, что она нам сделает?

Пока я подбираю отговорки, она вырывает из моих рук мобильник и спускается вниз. С тоской оглянувшись на выход, я ступаю следом.

Деревянные ступени жалобно скрипят под каждым шагом, пока мы не оказываемся внизу. Дыхание вырывается жидкими облачками пара и тут же тает. Пол здесь – сырая земля, холодная как лед. На стенах полки с поблескивающими в свете фонаря пыльными банками. Запах сырости такой сильный, что, кажется, впитывается прямо в кожу. Хочется долго стоять под душем и отмываться от него.

– Я у папы, кстати, сегодня спрашивала про это, – говорит Зоя. – Он сказал, у него друг сюда пошел лет десять назад. И с тех пор его никто никогда не видел.

Она спокойно кладет телефон на одну из полок, а сама садится прямо на грязный пол спиной к выходу. Фонарик светит в потолок, удлиняя тени от торчащих из стен гвоздей.

– Вот только папа сказал, что на самом деле этот друг просто от жены сбежал, – продолжает Зоя. – Уехал куда-то, так она ему надоела. И у всех остальных историй тоже есть объяснения.

В рассеянном свете видно, как она выкладывает на пол свечи и какие-то вещи, попутно объясняя:

– Мы сейчас устроим как будто бы ритуал вызова духа, снимем на видео, поэтому я взяла кое-какие предметы. Это погоны моего дедушки, точно такие же были у мужа Скорбной. А это кусок веревки, она же на веревке повесилась. Наверное, для такого ритуала нужны вещи, которые лично ей принадлежали, только где ж их взять? Да и какая вообще разница...

Зоя поглощена своим бормотанием и совсем не слышит то, что слышу я – как скрипят ступени в гудроновой темноте выхода.

– Я зажгу свечи, а потом ты включишь камеру, и я придумаю какое-нибудь заклинание...

На свет бесшумно ступает женская фигура в платье с узором из больших цветов. Похожие на паклю русые волосы почти закрывают лицо, видно только тонкие посиневшие губы и острый подбородок.

– Они просто офигеют, когда увидят видео, – не умолкает Зоя. – Смотри, если я свечи вот так поставлю, это нормально?

Фигура останавливается у нее за спиной. Я открываю рот, чтобы закричать, но горло сводит судорогой, и получается только хрипеть.

Зоя поднимает вопросительный взгляд:

– Ты что?

Скорбная кладет ладонь на ее плечо, я различаю бледную кожу со следами разложения и синие ногти. Глаза Зои округляются, она замирает будто парализованная. Даже в полумраке видно, как ее руки покрываются мурашками.

Дар речи возвращается, но вместо того, чтобы кричать, я говорю:

– Она все-таки пришла. Что теперь?

На лице Зои выражение, какого я никогда раньше у нее не замечал – испуг.

– Теперь, – отвечает она, – нас больше никто никогда не увидит.

+3
988
17:39 (отредактировано)
Сперва показалось, что сейчас меня ждёт отличная пугалка, но пришлось перекреститься.
«Блаженность» Зои никак не раскрывается, кроме грязных волос и мнения персонажа о ней, в целом обычная девочка и по разговору, и по всему остальному, она даже не «тормозила» в диалогах, как нам обещал гг.
Финал. Наигранная реакция Зои, совершенно нелепая реплика. И автор не дотянул с «жутью», очень много описания Скорбной в начале, и мало самого ужаса в конце.
Получилась типичная страшная история со смятым финалом.
Тем не менее, начало хоть и типичное, но очень бодрое, начало диалога о Скорбной тоже, но (вот сейчас исключительно моё ИМХО) сократила бы подробности, оставив их для диалога по дороге.
То есть вот этот весь кусок:
– Я не знаю подробностей, – говорю. Зоя принимает сидячее положение, светло-зеленые глаза глядят на меня с интересом. <сокращено, чтобы не занимать много места> Он так и стоит на месте, никто не хочет к нему подходить.

Его «проговорить», когда уже герои идут в сторону дома, а в начале оставить только вот отсюда, немного дополнив:
Помнишь ту развалину на окраине?

Мол, дом самоубийцы, а причину суицида оставить на «сладкое».

В конце вообще можно растянуть, дополнить. Герой просыпается не просто так, его будит стук в окно, он не видит Зою, он только слышит, что что-то колотит по стеклу. Только представьте, что вам днём рассказали страшилку про дом неподалёку, а ночью вы просыпаетесь от того, что кто-то стучит в окно.
Надо же нагнетать атмосферу, а то сразу оп-ля и всё. У меня до последнего было ощущение, что ничего не произойдёт, такая анти-страшилка, в которой автор специально обманывает ожидания, или радует неожиданным поворотом, в котором Зоя оказывается сама чем-то демоническим, и это она всё для своего ритуала подготовила… Что-то я увлеклась)
02:41
Интересно и интригующе, большое спасибо автору!
Загрузка...
Жанна Бочманова №1