Анна Неделина

​Гемитойский период — эра Изоляции

​Гемитойский период — эра Изоляции
Работа №195. Дисквалификация за отсутствие голосования

Гемитойская Эра. Дифференциального измерения.*

Самый жестокий из племени асточей по имени Гурон вышел сегодня не в слишком хорошем расположении духа. Гурон мрачно ходил около сидящих мужчин и женщин, своих соплеменников, что поджав под себя одно колено, склонили головы в знак признания его власти.

— Бывают дни, когда ничего не сделано... — начал свою речь Гурон, ударив по челюсти темноволосого асточа. — Бывают дни, которых невозможно потом припомнить... — и тяжелая зуботычина сбила налобную повязку Остадина, самого сильного и храброго воина. — А бывают дни, когда всё удается ! — с улыбкой воскликнул Гурон, воздев руки к небу.

В прошлые века человеческой расы, люди звали бы Гурона — вождь, великий жрец, царь по родословной, самый богатый нации или... президент. Да мало ли как их звали, наделенных огромной властью и избранностью. Нынче, в девятую неделю месяца Шади, Гурон еще именовался только как «Непорочный». Любое другое обращение каралось изгнанием на срок, установленный жестоким правителем.

Худощавое, подвижное тельце Гурона достигло в высоту чуть более метра. Он уже заметно переставал картавить, и всё лучше выговаривал свои слова и буквы, однако внимание Гурона всё также было неустойчивым, из-за чего тот быстро отвлекался. Глава племени «асточи» уже открыл для себя мир человеческих отношений и порой испытывал желание вмешаться в жизнь своих подданных, но желание самостоятельности было многим сильнее. И над всеми висел непреложный закон: «Я — сам.». Пухлощекий Гурон говорил каждому только правду. Правду, не знающую доброты, не ведающую о милосердии и хоть о каком-то смягчении за содеянную провинность. Жестокость и осведомленность не оставили живого места внутри его маленькой, тщедушной плоти. Он вглядывался в лицо до´Нака,** виновного этого дня, и принимал решение как Верховный Судья племени асточей.

— ДоНа´ка, — обратился Гурон к тучной женщине с обвисшей грудью. — Ты, мерзкая, и в своей улыбчивости. — продолжил он, вплотную приблизившись к ее голове.

Женщине, с лица, было тридцать пять земных лет, однако излишняя округлость добавляли еще десять, что причиняло ей тупые потаенные страдания. Женщину звали Сихам. Она с юности состояла в замужестве и имела пятерых детей. Внимание Гурона заставило Сихам почтительно отодвинуться от его взгляда. Женщина прижала руки к груди, широко развела их в стороны и натужно улыбнулась. Фальшивая улыбка застыла на испуганном лице Сихам, вся ее фигура словно окаменела, а Гурон говорил...

— Сихам, ты только на виду, в присутствии, показываешь из себя заботливую и внимательную мать. На деле же — ты тихо ненавидишь своих отпрысков, а почему — это зарытая тайна. Более того, ты желаешь кому-то из них страшной болезни, чтобы сидеть подле и ничего не делать. В оправдание. Сходишься с людьми, как крыса, выискиваешь изъяны, когда в самой воняет порок и позор.

Сихам, с миловидным обхождением женщина, не понимала ни своего характера, ни правил общения с другими. Ей во что бы то ни стало хотелось вызывать похвалу в свой адрес, любование, но этого она мало заслуживала, и разочарованно бросалась от одной молодой женщины к другой, постарше. В семьях бездетных она воспевала о радостях материнства, о красоте, уме и сметливости своих чад. Незамужним девушкам и горьким вдовам пела о прелестях мужниной любви и ласки, о радостях жизни и о её быстротечности. Познавшие натуру Сихам вежливо приветствовали её, но не привечали, не пускали и на порог своей тиллы (жилья), сказываясь занятыми либо нездоровыми.

— Всем приготовиться. Самата, предъяви ! — грозно обратился Гурон к белокурой красавице семнадцати лет.

Самата, встав, выждала паузу, пока все соплеменники направят к ней свои взоры и звонко, металлически окрикнула:

— Племя асточей ! Согласно Внутреннего Закона общины, сегодня, в четвертый день недели, состоится обряд инициации над нашим соплеменником и собратом Арароном. Посвящение в «модус Молчания» произойдет на закате, в час «падения Солнца». Подарки приветствуются !

Асточи переглянулись между собой, они увидели как Гурон привлек к себе взгляд оглашающей Саматы, и жестом показал ей — «единицу». Девушка демонстративно вытерла свой лоб правой ладонью — этот жест у асточей выражал «благодушную благодарность», и он тотчас вызвал зависть всех соплеменников. «Единица» Гурона означала, что по окончании ритуала инициации, Арарон может задать повелителю один вопрос и получить на него достоверный ответ. А белокурой красавице Самате Арарон обязан подарить третью часть от всех принесенных подарков, ведь это она «выпросила» у Гурона высочайшую милость.

Перед началом праздничной церемонии Самата пошла на выгон проведать и накормить своего отца Вереска. Вопреки ожиданиям девушки отец встретил дочь упреками и раздраженным зыком.

— Что случилось, отец ? — требовала ответа Самата, дрожащими руками доставая еду из котомки.

Она налила отцу молока, но тот отпив до половины от чаши, выплеснул остальное через правое плечо. Девушка уклонилась от резкого разговора, решив, что отец хочет ее поскорее спровадить с пастбища. Самата пошла обратно по вытоптанной широкой тропе, однако стремительно обернулась. Увиденное обескуражило юную красавицу. Вереск с широкой улыбкой смотрел ей вслед, но пойманный в настроении, рассердился на дочь и зло крикнул:

— Иди, иди ! Нечего таращиться !

Самата ступала в полном недоумении. Уговорив себя не поддаваться грусти она начала обтрушивать с соцветий пыльцу и громко хлопать об ладоши зеленой бутоньеркой дикого растения. Девушка отрывала ножку под пятью белыми лепестками лекарственной мыльнянки и резко ударяла по руке до звучного хлопка. Так она забавлялась всю дорогу пока не вошла в глубь жилых улиц. Еще одно зрелище неприятно поразило Самату. Вблизи прикрытого колодца она увидела нескольких воробьев, которые клевали с земли затасканный оборвыш сырого мяса. Они дрались за него, перехватывая друг у друга растрепанное «лакомство». Эти бойкие, неугомонные птицы вызвали у нее такую неприязнь, что Самата присела понаблюдать за ними и разобраться в себе. Воробьи таскали, клювом выдергивали к себе сырую мясную добычу.

— Воробьи не могут разделить меж собой найденную поживу. — подумала Самата. — Или украденную ими. Вроде бы птицы... А так напоминают дикарей и пьяных.

Девушка огляделась, на пустынной улице никого.

— Видимо все готовятся и наряжаются к обряду посвящения. — промелькнуло тоскливо.

Самата отвлеклась мыслью, что Арарону, в его день определения, не много то и подарят. Асточи больше принесут с собой яств для дальнейшего пира и гуляний.

«Модус Молчания» принял к ночи своего очередного ученика и подмастерья.

Арарон никогда не бывал в жилище Гурона, в отличие от других соплеменников. Каждый, побывавший у него, молчал, и никакой лестью, никакими ухищрениями не удавалось выудить рассказа посетителя. Настойчивые попытки пресекались и другими согражданами, довольно было одного замечания на голову любопытных.

Новопосвященный в сан не волновался, он достаточно издергался во время обряда инициации, и теперь ощущал в себе только усталость. Все движения Арарона были замедлены и внешне он казался более тихим. Надворная стража, что не имела права входить в помещение, занималась цветоводством. Внешние ворота Арарону отворил начальник стражи. Каково же было удивление юноши, когда в терем Гурона пришлось идти по специально оборудованному подвесному мосту. Всё было засажено цветами, ярких красок и оттенков, не имеющих запаха. Мускулистые воины, с оружием наперевес, окучивали растения, рассаживали цветочки, собирали бережно семена, но это было бы полдела. Они вели беседу с этой порослью на клумбе ! Шептали в соцветия, лепетали своим подопечным... Арарон застыл в догадке — все цветы отравлены, и чтобы они не навредили своим садовникам, те омывают лицо, руки, тело каким-то неизвестным раствором. На всей территории вокруг дома Гурона не было пустовавшего места. Участки открывали лепестки, отцветали, давали побеги, плодили рассаду, ползучим ковром лезли на ворота, вились, как лианы, цеплялись усиками за голый воздух — без колышка, без вбитых прутьев и поддержек.

— Недурно, — подумал Арарон, взбираясь на подвесной мост. — Посторонний пришелец, ступивший на этот клочок земли, не пройдет и полметра — упадет замертво.

Арарону повезло, он осознал то, чего не знали другие. Предвестник несчастий — обычный черный ворон, привлеченный садовой зеленью, приземлился в цветник и тотчас издох. Корневая система, показавшись из почвы, растащила несчастную птицу по кусочкам. Начальник стражи видел такое не впервые, что и определил Арарон, когда их глаза встретились. Доведя новопосвященного к дверям небольшой усадьбы Гурона, стражник оставил его, и Арарону пришлось стучаться лично. Дверь сама собой открылась и неосознанно озираясь Арарон несмело ступил в покои правителя. Гурон, удобно расположившись на софе, выкладывал пике лучистыми камешками. Из самоцветных камней он складывал фигурки, слова, орнаментальные узоры и звездочки калейдоскопа. Жестом кисти приветливый хозяин пригласил гостя присесть.

— И что тебе до меня, хитрый асточи ? — склонив голову набок усмехнулся правитель. — Я знаю, что тебе больше всех надо... Но произнеси это вслух. Сам.

— Гурон, больше всего на свете меня волнуют человеческие судьбы. — начал Арарон. — Своей судьбой я так же озабочен.

Гурон в шутку дернул новопосвященного за прядь волос, добродушно похлопал по животу статного асточи и произнес:

— Взгляд у тебя пылкий, Арарон... Есть точка отсчета человеческой судьбы. Тот самый момент когда ветра перемен дают свои всходы. Одни, ради изменений, кропотливо, как муравьи, собирают по зернышку и сносят всё в свой муравейник. Иным уготованы другие испытания. Они и не помышляют о грядущих переменах и пребывают в неведении. Перемены сваливаются на них, как слон на муравейник.

Беседа Арарона с Гуроном продлилась до глубокой полуночи, но Арарон был в высшей степени собою недоволен. Самата перетащила часть подношений на свою половину, не позволяя кровным родителям даже прикоснуться к ним. Она предпочла нанять Остадина за корзину еды, искусно приготовленной, и за льняной вышитый походный кисет. Остадин и Самата расстались довольны друг другом, а новопосвященный Арарон чувствовал как ненавидит Самату и Остадина, и Кигара из стана Говорящих, сообщившего как дельно Самата распоряжается людьми и имуществом. Осчастливить Самату своей долей ! пришлось ему, Арарону, а он задал правителю совсем не тот вопрос. Гурон подробно ответил и выгнал из жилища своего в ночь. В новолуние.

Асточи придавали особенное значение небесным светилам, поверяя дела свои и их устройство под опеку дисков заоблачной высоты. Больше, известно, почитали солнце, не ведая лунной кары за такое предпочтение. Единичные жрецы, догадавшись, что один ночной сон может поведать человеку намного больше, чем ясные солнечные дни, слова, написанные буквы, пытались вычислить и соразмерить лунные циклы. Жрецы не допрашивали лунатиков, не рассуждали о том, что луна в сопровождении многотысячной свиты звёзд, а солнце, непременно в одиночестве, не задавались познанием материй темноты и света, они внутренне были куда приземлённей. Соображение — на всё существует определенная формула, набор знаков, символов, способных решить всё что угодно. Знать Истину еще не уметь пользоваться ею.

— Самата, я сегодня видел Арарона... — выдавил из себя Остадин краснея и запинаясь. Девушка потупила взор, всем видом показывая что внимательно слушает.

— Мы на костре пекли утку, пойманную в силок. Вернее, я жарил её на вертеле, когда Арарон на песке чертал фразы и стирал их.

— Верно какая-то глупость... — вкрадчиво произнесла Самата. — Арарон решил узнать для себя, умеешь ли ты читать на песке ? Он верно написал тебе каким куском от утки хочет полакомиться сам.

— Нет, Самата. Арарон знает как свергнуть жестокого Гурона и раздать общине его сокровищницу.

— И как же ?— Самата спохватилась, нетерпеливо дернула скулами, она почувствовала что невовремя перебила Остадина. Девушка не смотрела воину в глаза, решив, что тот либо продолжит либо они разойдутся.

— Арарон призывает меня помочь ему в добром деле справедливости. Сообщил, что за мной пойдут воины племени, и мы перебьем внутреннюю стражу ограды Гурона.

— И ты, разумеется, не отказал ему, Остадин ? — вопрошала Самата.

— Я кивнул ему, но что бы я что-то говорил — такого не было. Это значит, что я ответил «да» или «подумаю»...

— Кто Арарону предложил это ?

— Думаю никто... Он — сам, как и все мы. Но мне он намекнул на женщину по имени Сихам. Она с кем-то из детей придет за мной, когда у него будет всё готово.

— Никуда не ходи, Остадин. — твердо сказала Самата. — Окажи мне одну любезность. Если к тебе придет Сихам или кто бы то ни был из племени, отвечай так: «У тебя сегодня со мной, с Саматой, свидание. И она ждет меня. Я обещал.» И более ничего не говори, а наступит крайность, так поднимайся и иди к моему дому. Крикни у дверей: «Самата !», я оденусь и выйду к тебе. Обещай мне и дай твердое слово.

— Обещаю. Но как же быть с Гуроном ? Какая участь его ждет ?

— Остадин, сделай для себя один подарок. В далеких пещерах Триадных гор обитает стая клыкастых навалов, их мех так хорош и красив. Добудь себе одного, сними шкуру и я сошью тебе отличную тирку на плечи. Если принесешь шкуру и мне, то никакой уплаты я с тебя не возьму, и даже дам тебе в поход лепешек, печеных ферри и табаку. Приходи завтра к вечеру, а на восходе отправишься в путь. — Самата крепко сжала левую руку Остадина, серьезно взглянула на него и приложила свою ладонь на его губы — печатью молчания.

Отправив Остадина с сумой еды, Самата чувствовала, что ни в какой поход он не пойдет. Он охладел к охоте и взгляд его был тусклый и унылый. Коварный Арарон ловко поймал Остадина в свои сети, и довольно крепко его запутал. Остадин только для вида взял снедь и табак, только с тем, чтобы чем-то попозже отблагодарить ее. Он наверняка сейчас с Арароном и тот чертит ему на песке свой заговор. Хотя скоро ночь, удивилась и радостно встрепенулась Самата. Но через мгновение веселость девушки улетучилась — есть огонь, и при свете костра всё видно, лучше даже чем днем. Под утро Самата слегка задремала, но проспав не более двух часов поспешно вскочила и стала собираться к усадьбе Гурона. Тихо вывев смирную, покладистую лошадь из отцовской конюшни, Самата отлучилась из дома.

— Пригласите мне начальника стражи ! — крикнула девушка у ворот личных окрестностей Гурона.

— Что вам надобно ? Доложите кто вы ? — послышался сиплый бас и приоткрылось узкое смотровое окно.

— Я — Самата, дочь Вереска и Сафины. У меня срочное донесение к Великому Гурону.

— А вы можете не отпирать. — заметила Самата, услышав как начальник стражи грохнул внутренним замком. — Я скажу вам и так. Посвященный в «модус Молчания», Арарон, готовит заговор против Гурона и вас, стражей Великого Повелителя. Арарон хочет обманом натравить на вас других воинов племени и прибрать к своим рукам все сокровища асточи.

— Откуда у вас такие сведения, Самата ? — спросил чрез ворота страж.

— Я узнала всё от воина Остадина, он мне всё рассказал с тем, чтобы я тотчас вам доложила.

— Врешь, женщина ! — весело крикнул другой голос. — Нарочно врёт, белокурая плутовка ! Сама всё выпытала и рассчитывает еще на награду... Раскусил я тебя, дурёха-тараторка ?

— Зато Остадин оказался мудрым воином... — с улыбкой парировала Самата, принявшая комплимент «дурёха-тараторка». — Остадин, как великодушный воин, решил исповедоваться женщине, а не спрашивать совета у завистливых мужчин.

Самата повернула поводья послушной кобылы и рысью помчалась к себе, восвояси.

Отец Саматы, Вереск, был самым обособленным из всего народа племени асточей. Казалось, он не нуждается ни в ком. Он слегка был привязан к своей мудрой жене, Сафине, и к чудному ребенку с детства, Самате. Дочь оказалась единственной да и Вереск не больно то хотел наследника имущества. Не было во взрослом муже утопической надежды на то, что взрослый сын, получивший от отца часть состояния, не станет лицемерить и не отвернется от него, престарелого. Ведь при жизни своей Вереск волен ничем его не наделять. Сафина ни разу не видалась со своими свекром и свекровью, она и представления не имела о родителях своего мужа. Когда он появился на свет, откуда, из какой семьи и каковы дела его предков, Вереск не упоминал, а мудрая женщина, войдя в его дом женой, не спрашивала.

— Я очень хотела бы сына, Вереск. — сокрушенно вздохнула Сафина. — Как ты думаешь, может мне обратиться к Гурону с этим вопросом ? Может существует какое-то снадобье... Самой мне не удается.

Пятнадцать лет назад об этом волновалась молодая женщина, что боялась не родить наследника их доброго имени. Тогда Вереск обнимал ее, подбрасывал на руках непоседу Самату, двухлетнюю шалунью, и уверял жену, что не просит ничего нового, он хочет, чтобы ему было сохранено то, что он имеет. Ребенку Самате, что спала в отдельной комнате роскошной тиллы, отец много рассказывал на ночь об удивительных, огромных существах — навалах. О том, как они охотятся, как гонят жертву, утаскивают ее к себе в пещеры, и как атакующий навал прокусывает челюстями именно голову, чтобы не было крови, которая оставляет след. Самата с детства обожала повести страшилки отца, догадываясь, что всё это, естественно, не так, и голодные животные убитое съедают на месте. К двенадцати годам, в период взросления Саматы, рассказы отца прекратились, и с дочерью он прощался, на ночь, не входя в ее комнату.

Однажды, в тот день, когда Самате исполнилось ровно пятнадцать лет, и по обычаям племени, она уже могла сочетаться в пару со свободным асточем, отец заколол откормленного теленка. К праздничному столу Вереск пригласил только Мастеров из племени. Он не был так наивен, чтобы кормить обедневшие семьи поселения и благотворительно раздавать мясо чужим детям. Вереск не привлекался ни к «модусу Молчания», ни к «стану Говорящих», он откровенно заявил, что не хочет быть ни с теми, ни с другими. Так как ненавидит втайне и тех, и этих. Великий Гурон, что тогда почти не говорил, милостиво позволил Вереску делать то, что он хочет, не нарушая Законов асточи.

В разгар застолья с Мастерами, коими были исключительно мужчины, разного возраста и чина, отец и гости, в питейном весельи, разрешили Самате курить с ними трубку табаку, что передавалась сидящему слева. И лучший подарок выпросила у любимого отца для себя дочь в день своего полного совершеннолетия:

— Позволения курить на своей стороне, когда мне это вдруг вздумается.

— Даю добро ! — рявкнул Вереск, невзирая на возражения Сафины.

Почтительно поклонившись каждому из Мастеров, поблагодарив за внимание и честь, оказанную ей и ее родителям, за прекрасные подарки... Самата вынесла каждому вышитый полотняный рушник для обтирания рук, после умывания.

Девчонка, в восторге, в своих комнатах зажигала лучины, слыша как громко поют и стучат кружками Мастера. Ложась спать она попросила у Главной Величайшей Силы послать ей значительный сон. Что-бы она могла что-либо узнать на будущее, определить для себя, словом, чего-то необыкновенного, таинственного.

Девушке ничего не приснилось ни в тот день, ни позже. Она уже забыла о своей тогдашней предсонной просьбе... Неожиданно случилось видение. Вышивая вечером льняную рубаху отца, Самата задремала и увидела Вереска во сне еще ребенком, что пил молоко из груди огромной жуткой самки. Проснувшись и найдя лучину потухшей, Самата обдумывала сон, припоминала услышанные эпизоды о навалах от отца. Сон для смелой девушки показался настолько страшным, что в голове зазвучала монотонная музыка. Дочь решила срочно поведать отцу свое кошмарное сновидение. Передать его в точности как сама поняла и увидела, и даже про музыку в мозгу она тоже скажет. Всё представлялось ясно, будто наяву, но выйдя из своих комнат, она не решилась войти ночью на половину родителей, надумав, что до утра дотерпит. А после — заботы, домашние хлопоты... Отец уходил на пастбище, порой уезжал парой лошадей, запряженных в легкую кованную повозку. А куда и зачем — не говорил. И дочь его всё больше укоренялась в молчании.

Разгневанный Гурон приказал перевести Арарона из «модуса Молчания» в «стан Говорящих».

— Он не должен умолкать ни на минуту. Не давайте ему отдохнуть от себя ! — закричал Гурон. — Пусть отвечает на вопросы, даёт суждения по любому поводу, вслух разбирает Летописные Книги племени асточей. Не позволять ему отлучаться из стана Говорящих ни под каким предлогом. Повсюду, ежечасно, Арарона должны сопровождать диспуты... А дом сна приваливать камнем снаружи.

* Эра изоляции, параллельного мира.

** доНак (ударен. «о») — нарушитель; преступивший Закон.

доНака (ударн. слог «на») — преступница женского рода.

Прав ? Да !

Поселение асточей, устроенное на песчанике, где оградой каждого дома служили огромные камни, сложенные друг на друга и сцепленные крепким известковым раствором, что хранили племена от древних, имело огромное количество колодцев, откуда деревянными ведрами поднимали на поверхность родниковую воду. Семьи побогаче имели скот, выгоняемый на пастбища окрестностей с вечнозеленой душистой травой. Бедой для пастухов были свирепые, ненасытные стаи навалов. Асточи не раз хотели приручить и одомашнить хищных ховарь — зверей сильных, мощных, выносливых... Но их необходимо накормить сырым мясом, как сторожей стада. Оттого пастухи выбирали больное животное и оно паслось вдали от всех, чтобы в случае нападения остальным возможно было укрыться, а пастухам из повозок создать заградительный щит.

Сирота с малых лет, Остадин, также был пастухом — пас чужой скот не имея своего, и только один раз, издали, видел двух навалов. Зоркий паренек тогда спас всё стадо и жизни седовласых пастухов, что возлежали на траве и были бы затоптаны волами, побеги они от голодной стаи.

Взрослый Остадин общество мужчин предпочитал обществу глупых женщин. Всех женщин Остадин подозревал в скудоумии, и так оно и было, по его наблюдениям. Он бывал в гостях соплеменников и видел со стороны их жён, сестёр и дочерей.

Увидев Остадина, Самата, не помня себя, выбежала на дорогу встречать его. Сильный воин, с оцарапанным предплечьем от лапы когтистого навала, уже успел отдохнуть после удачной охоты. Он был свеж, бодр и сиял от удовольствия, предвкушая обнову. Мех навала был и правда бесподобен. А увидев две отличные шкуры, красавица Самата с восторгом воскликнула, прижавшись лицом к пушистому меху.

Остадин прошел на половину Саматы. Она усадила его на широкий, жесткий отцовский топчан и села напротив, готовая внимать описанию об охоте, о пещерах Триадных гор и какое мнение о шкурах высказали любопытные асточи.

— Самата, — уверенно проговорил Остадин, положив обе шкуры себе на колени. — Послушай, я не хочу себе тирку... Я хочу, чтобы из этих удивительных шкур, ты состряпала бы мне широкую накидку, но так, чтобы я мог надеть её на руки.

— Для такого плечистого, широкого воина, Остадин, на накидку требуется три шкуры. — ответила она.

— То есть как это три шкуры ?! — прикрикнул воин. — Ты верно хочешь обмануть меня, Самата, и украсть себе мех ? — Остадин высокомерно взглянул на девушку, что стало для неё нежданным ударом.

— Остадин, — мягко сказала Самата. — Помнишь накидку моего отца, Вереска ?

— Вот примерно такую я себе и хочу... — улыбнулся мужчина в лицо Самате.

— На накидку отца понадобилось цельных шкур трёх волов. Можешь сейчас, пока я здесь, справиться об этом у мамы Сафины. Она ответит тебе — накидку мы готовили и шили вместе.

Остадин, взяв шкуры, вышел из комнат Саматы, и выйдя во двор, Самата, попросила мать ответить на вопросы Остадина.

Больше в тот день девушка не говорила с мужественным воином, она заперлась на своей стороне и курила трубку, пытаясь понять, чего же она всё-таки не знает в мужчинах, в людях, и даже родная мать ей ничего об этом не говорит.

— «Я — сама.», «Остадин — сам.», «Родители — сами по себе.», «Сам и Гурон, несмотря на стражу и на свой народ племени асточей.» — такие мысли роились в юной голове семнадцатилетней девушки пока она курила трубку из собственноручно выращенного табака.

Остадин несколько раз рванул закрытые двери Саматы, ответ Сафины его обозлил, она также лжет, как и дочь, говоря, что двух шкур будет недостаточно. Как бы выйдет хороший жилет, а на накидку ему требуется еще один затравленный навал.

— Что ж, и лучше. — решил Остадин и направился со шкурами к Сихам. — У неё дети — она посговорчивей. И цена значительно ниже...

Для каждого сознательного гражданина племени асточей невыносимо было собственное заблуждение. У каждого оно было свое, в своем месте; как родинка или полученный шрам по неосторожности. О заблуждениях не принято было говорить вслух — по причине их роковой несхожести. Точно так же как пенять на судьбу, жаловаться на плохое зрение пред явным слепым. Со стороны многим было всё ясней и прозаичней. Община понимала, где и в чем ошибается их собрат, но предпочитала помалкивать. У каждого для молчания существовала своя особенная причина. Ведь мало кому своё заблуждение удавалось вытащить за хвост из души и памяти, чтобы раздавив его голову да сытое брюхо, следовать дальше, к Источнику Чистой Мудрости. И мудрость ускользает, но знающий и негрязный найдет способ вновь привлечь её. Пригласить приятную под навес своей тиллы — родной кров асточа.

— Приветствуем тебя, Остадин ! — громко и величественно отчеканил Кигар из «стана Говорящих».

— Видать, много лет назад, когда ты был пастухом-отроком, встреча с тобой, для тех огромных двух навалов, оказалась смертоносной... Впоследствии. — протяжно цедил Живуч.

— А ведь они встречались только издали ! — объявил диспут Сент с интересом оглядывая шкуры.

Воин насилу отделавшись от диспутов, что готовы были мацать и прикладывать на себя его добычу, свернул к тилле проворной Сихам.

— Всегда и всем надобно рассказывать правду. — заметил резонно Кигар. — Тогда и нам, благодарные люди, её скажут.

— Да... Прав, Кигар. — согласился Сент. А диспут Живуч учтиво добавил:

— И облезлая мышь вновь шерстью обрастет...

— Диспуты, — любезно ворковал Кигар. — Неужели в народной премудрости предков кто-то из вас отыскал ложь ? Ведь правда — вечна, а неправда умирает вместе со своим создателем. Ни одного слова вранья, ни лукавого совета не доводилось мне читать в письменах прошлого.

— Оттого и я выше всех монет ставлю дружбу и доброе участие соплеменников. — изрек Сент, участливо взирая на уста собеседников.

— Ибо, зачем тебе деньги, когда их можно, без труда, взять в долг у своего приятеля ? — проговорил Живуч и отчего-то испужался, покосился в сторону и некстати закусил нижнюю губу.

Кошачье око.

В шестую неделю месяца Рина, следующего за Шади, Гурон пригласил Касо, Ори, Натана из «модуса Молчания» посетить его.

— Полагаю, что вам надлежит забрать Арарона из «стана Говорящих». — сказал Гурон.

Все трое поспешно закивали, их облик выражал:

— Да, Великий... Он довольно там истомился.

— Сходите за ним и приведите его ко мне. — заключил Гурон, приподнявшись, и безмолвные направились к выходу, отдав дань почтения не прощаясь.

— Пусть его сопровождает и Кигар, я хотел бы взглянуть на него. — приказал Гурон напоследок.

Когда молчальники и один диспут Кигар вернулись в покои Гурона, то застали его в странном состоянии. Гурон, сложив ноги ступнями вплотную, лицом значительно постарел. На лбу появились морщины присущие старцам, имеющим восемь десятков за плечами. Правитель не взглянул в сторону вошедших, не кивнул на их поясной поклон, он, не моргая, смотрел на стену впереди себя. Так продолжалось долгое время. Арарон у двери начал трусливо переминаться с ноги на ногу, нервно пританцовывая, Кигар, вполголоса, призывал его успокоиться и стоять ровно, неподвижно перед Гуроном, а диспуты пребывали в немом замешательстве.

На личном резном столе, что стоял по левую руку от Гурона, происходило действо фантастическое, даже для хозяина. Он не глядел на стол, но было всем очевидно, каким усилием воли он борется с собственным любопытством и в тот же миг пытается скрыть своё удивление. Круглый, сияющий чёрный алмаз выполз в центр стола и вдавился в его поверхность. Горка отборных камней меньшего размера — желтых, зеленых, коричневых, окружила алмаз и соединилась в окружность. Позже другая, блистающая змея из драгоценных опалов, начала извиваться и шипеть на столе правителя. Цепочка из овальных камней невиданной красоты и свечения, как кобра угрожала застывшим у двери... Все четверо не могли оторвать взора и глядели как завороженные, а Арарон смотрел поверх Гурона, наблюдая только за ним. Опаловый аспид взял в кольцо камни, сомкнулся и вдруг начал угасать, менять радужный цвет на угольный, невеселый.

— Арарон ! — возвысив свой голос обратился ребенок со старческим ликом. — Подойди к столу и взгляни в центр черного алмаза.

Арарон, будто под гипнозом, отделился от остальных соплеменников. На полусогнутых, ватных ногах приблизился к столешнице и затаив дыхание взглянул в зеницу круга. Око подмигнуло Арарону, вытаращилось изо всей силы, став выпуклым, и Арарон исчез, поглощенный конструкцией.

— Арарон переселился в другое измерение. — сообщил Гурон присевшим на корточки асточи.

Стан Крысоголовых.

Уже свыше двухсот лет Черные Крысоголовые воевали против более сильных кагуляров — орды Крысоголовых Рыжей масти. Долгая, беспощадная война одинаково вымотала обе стороны, доведя их до нищеты и каннибализма. Мерзость и запустение царствовали на задворках хибар, у каменистых границ да у погран-столбов, увешанных трупами и черепами врагов.

Неискушенное око сказало бы, что во всём здесь поселилось безобразие и хаос, когда бы не железная дисциплина и несокрушимая иерархия Черных Крысоголовых.

Мышечная сила мало что решала у Чёрных. Ценилась хитрость, выдержка, внезапность.

Из двух Крысоголовых каждый безошибочно определял, может ли укусить своего «визави» или достаточно его угрожающе обнюхать. Оскалы вождей наводили трепет на самцов, самок те почти не трогали, уважая за их плодовитость, верность крысиным законам и находчивость в самых безвыходных ситуациях. Любой начальствующий беспрепятственно мог войти к самке и взять себе на завтрак, обед либо ужин одного из её детенышей. Неважно какого пола, лишь бы был розовый и довольно упитан. Нежное мясо крысиного выводка уплеталось особо в часы поражений.

Когда Арарон упал пред ветхой хижиной молодой крысоголовой самки Арат, та с визгом бросилась прочь. Но позже вернулась к месту побега, приведя с собой группу Чёрных Крысоголовых ближайшего ареала. Те окружили поверженного Арарона и принялись зубами хватать его за руки, ноги, лапами тянуть за ступни. Задыхаясь от ужаса и нестерпимой боли юноша нечленораздельно выплескивал:

— Гы-ы-ы... Ава... Ву...

Бежать Арарону было некуда, подняться не давали собственный страх и душевная жуть. Крысоголовые расступились, давая возможность подошедшему Старши´не лицезреть пойманную живую массу. Крысоголовый Старши´на никогда не видел человека, как и прочие, но уяснил, что тот слаб, ничтожен и беззащитен. Начальник не знал ненависти, он разбирал только жестокость, холод, голод и выживание. Приказав Арарона свести в особую клеть, начальствующий припал к земле и носом вынюхивал человеческую кровь, найдя её занятной и необычной.

Совет иерархии решил содержать Арарона до выяснения: какую пользу тот сможет принести их сообществу. Специально обученный шустрый зверек, что несколько напоминал речного бобра, приносил Арарону в клеть остатки крысёныша и узнику никак не удавалось объяснить «животному», что кусок необходимо для него прожарить и лучше на костре. Зверек игриво вертелся, рычал, показывая как надобно пожирать еду, когда рядом околачивается соперник. И не может безучастно смотреть на аппетит другого. Арарон давился сырым мясом молодняка крысоголовых, сдавленно рыдал и сжимал руками голову, всё тщетно. Жестокий, ненавистный Гурон знал куда его отправить и какие вылить на него мучения.

— Гурон ! Гурон !!! — с рассветом вопил юноша, уверенный, что тот и отсюда, с другой территории, услышит его душераздирающий крик.

На шум вышел зачумленный крысоголовый и проткнул человека длинной спицей в области бедра.

— Надобно молчать. — покорился Арарон. — Но не лучше ли вопить бесконечно, чтобы они... Его... Наконец-то убили... Пусть даже потом и съедят. Звери !

Падая без сознания от потери крови и истощения Арарон бесшумно прошептал:

— Если я зашел сюда, то может найду те двери, чтобы выйти...

Очнулся Арарон на лежаке. Солнечный луч через прореху в крыше ударил молодому мужчине болезненно в глаза. Он слабо огляделся и увидел как юркий крысоголовый недоросль, ростом с него или повыше, поднес ему посудину с отвратительной жижей.

— Это, похоже, моя еда на сегодня. — простонал несчастный, закатывая глаза.

В хижине стоял смрад, удушливая гарь не давала бессознательно дышать. Арарон контролировал поток вдыхаемого воздуха и раскачивал головой не поднимаясь с лежака. Незрелый крысёныш сидел поодаль и следил за мужчиной. Арарон нащупал рукой соломинку, обломил трубку и попробовал тянуть чрез нее «питательную» смесь из неопрятной тары. Он внезапно понял, что не удастся обмануть даже этого сорвиголову недоноска. Дабы удрать отсюда в другой мир, к другим людям, к прекрасным садам в другие порядки. Отцедив через соломинку немного полужидкого состава Арарон упал в обморок. Орава Крысоголовых ввалилась в лачугу, мордами в отверстия под кровлей, а надзиратель, суетясь, показывал им, как тот пьет еду через соломинку. Эта находка обрадовала клан и они решили, что человеческий муж им еще хорошо пригодится. У Рыжих кагуляров были многие животные, забавные существа зоологических оград, но именно такого, как Арарон, у них не было.

— Можно будет обменять его на свои жизни, в случае поражения или предательства войска. — решил совет иерархов.

Арарона перевели в регион вождей Черных Крысоголовых. Как ни странно ему там оказалось легче. Он смог в одиночку добывать себе огонь и поджаривать мясо тут же на вертеле. Крысоголовые еще не видели такого огня, но они знали о нем. В руках Арарона огонь был управляемым, он разводил его и умело тушил, неспешно придавливая дымящуюся золу. Собрать огромный костер — сжечь дотла весь стан Крысоголовых, стало навязчивой идеей и мечтой Арарона.

Изгнанный асточи потерялся во времени и пространстве. Один суточный день порой вмещал в себя событий и горестей нескольких десятилетий... Полных лишений, скитаний и глухого отчаяния. Арарон забыл о понятии «выйти», «бесцельно пройтись», «совершить прогулку». У крысоголовых он был на положении раба, безвольного и бесправного изгоя. Солнечный день здесь был короток, но и ночь, уснувшему Арарону, казалась мгновением.

— Никогда мне не выбраться отсюда. Всё — невозможно ! На этой земле я не встречу ни одного человеческого лица. Либо я превращусь в крысоголового и обрасту шерстью, либо они доведут меня до самоубийства. Что может доказать смерть ?.. Кому нужна смерть моя ?! — закричал в почву Арарон, припав к ней на коленях.

Внезапно он увидал мерцающий обломок. Вначале парень решил, что это каменистый уголь, вышедший на поверхность. Эту породу таскали к себе ведрами Мастера племени асточей, неизвестно зачем. Уголек тускло сиял, и Арарону показалось, что это из-за его слёз, застилавших глаза. Но когда он успокоился, восстановил дыхание, то понял, что держит в руках необработанный алмаз причудливой формы.

— Кошачий глаз ! — крикнул Арарон и прижал к груди своё сокровище.

Зверёк, которому Арарон дал прозвище «бо´бра» неотступно шпионил за ним, не поддаваясь на ласковые слова, на желание человека установить дружеский контакт с этим странным животным. Позже, научившись разбирать гнусную краткую речь крысоголовых, Арарон догадался, что «бо´бра» был взят как трофей у Рыжих Крысоголовых из их «зоосада». Рыжие Крысоголовые любили развлечься и устраивали бои меж разными видами, где побеждал сильнейший. Рыжие ликовали, делали ставки, требовали почаще проводить «турниры» — это, похоже, считалось забавой. Знать Рыжих Крысоголовых не препятствовала воле ареала, имея с состязаний свою, ощутимую выгоду. При внезапной атаке, обойдя войско Рыжих со стороны глубокого ущелья, Черные Крысоголовые перебили в их поселении всех самок и весь молодняк, оказавший яростное, жестокое сопротивление врагу. Мародерствуя, в одной из каменных построек, ватага Черных и нашла ручного «бо´бра», подарив его иерархам.

Несчастье Арарона состояло в том, что он хотя и мог передвигаться за пределами региона иерархов, но не мог он ничего утаить от зорких кагуляров — у них и нос видел. Бобра не придал значения тому, что ослабленный юноша стал обыскивать землю, шарить руками и вглядываться в любые предметы. Но разве иерархи не заметят в обносках его одежды черного алмаза, найденного здесь, в пустой долине.

Иерархи из левого кулака Арарона выбили камень, перекатывая его по площадке друг к другу. И когда один крысоголовый буцнул алмаз в сторону Арарона, тот подхватил его и сжал обеими руками. Порода была несъедобна, оттого и не заинтересовала их. Арарон завязал алмаз в угол своей рубахи и более с ним не расставался.

Парень уже методично отсчитывал дни, подглядев по зарубкам календаря крысоголовых. Крысоголовая Арат указала ему на отметину, когда он «с луны свалился». И по неоднократным подсчетам Арарона, пребывал он здесь ровно двенадцать недель, что соответствовало почти одному месяцу на его родине.

Ровно через три дня, с момента владения черным алмазом, Арарон начал слышать души предков. Вначале он не мог разобрать слов и коротких фраз родного языка — предки плакали, задыхаясь, они сваливали свою вину друг на друга. Успокаивались сами и успокаивали Арарона. Арарон тихо сетовал на дух своих родственников. Многих он даже не знал или смутно помнил, но немое пререкание с ними делало боль тише, отвлекало его. Парень хотел бы злиться, что не слышал их советов ранее... Однако не мог. Не было в его нутре уже той злости, её уничтожили страх и долгая безысходность. Арарон хотел бы, чтобы они, от рождения, руководили бы его, поправляли, подсказывали, ведь им там, со стороны, — ой, как виднее ! Но предки пребывали в таких грехах и преступлениях, что Арарону подчас невыносимо было слушать их исповеди. Согласно Закона Гурона: гражданин племени имел право исповедоваться только ближайшему кровному родственнику, кому он (она) передавали наследство — в иных случаях они обязаны были молчать.

— Не желай другому зла, внук мой, и не будь слепо уверен, что ты в чем-то превосходишь другого. И доброе дело твое может развратить и взрослого, и дитя. Будь осторожен впредь. — спокойно говорил дух прадеда.

Арарон слушал и кивал.

На военном плацдарме было временное затишье, хотя дела войны его особо не касались. Не было ощутимой разницы — выигрывали Черные кагуляры или терпели очередное поражение. Юноша несколько свыкся с укладом и законами крысоголовых, верно определяя своё положение. Он чужой в этой орде и на свой кусок мяса обязан заработать тяжким, каторжным трудом.

— А не нравится, уходи... — улыбнулся себе Арарон, начищая до блеска мечи крысоголовых иерархов.

Иерархи обедали закрывшись ото всех. Они по очереди выбрасывали на улицу свой меч под ноги Арарону, сидящему на низкой скамейке, а получали, с поклоном, — меч, начищенный до блеска. Работа была грязной, изнурительной, монотонной, но теперь он имел право хотя бы присесть — прежде, чистку мечей он исполнял стоя.

— А теперь слушай, сынок, — обратился тихим голосом дух отца Арарона. Арарон вздрогнул, и что бы получше расслышать стал охапкой сухой травы тереть рукоять меча. — Я предал тебя и твою мать Сату... Бросив вас одних в дни твоего младенчества. Я всё думал устроить единолично, во благо только себе. И за свое предательство я поплатился жизнью. Вскормленный самкой навала, Вереск, загрыз меня... Я посягнул на честь его жены, Сафины.

Арарон закрыл уши, растопырив натруженные пальцы. Морщины великой скорби обезобразили лицо его.

— Сынок, — продолжал голос. — Тебе необходимо дойти до горной реки отвесного ущелья. Среди рельефов гор с пологими, неприступными склонами, есть место схода лавин и ледников. Пока не наступила зима — сделай это.

— Что я должен делать там ? — подумал Арарон, сидя в ночи на соломе.

— Собери там каменьев, Арарон. Каждый протри чистыми руками и пошли на них поток своего дыхания. Подыши на камни, сынок, и они оживут для тебя. Из живых камней, на мелководье реки, в чистой, проточной воде выложи круг. Такой же как ты встретил у Гурона. И в центр камней, в воду, возложи черный алмаз. Твои мысли должны быть невинны, а помыслы — откровенны. Представь себе именно то, чего ты хочешь, и пусть доля вершит своё дело.

На завтра Арарон заболел. Он пылал в жару, лоб и щеки его горели, губы были пересохшие и он чувствовал как кожа трескается до крови. Иерархи крысоголовых уже не обращали на парня пристального внимания, а бобра лежал лениво поодаль от его соломенной постели. Один из иерархов только сунул свою морду в отвор его лачуги, взглянул на Арарона цепким, колючим взглядом и хмыкнув, что «игрушка — раб» вскоре умрет, спокойно удалился. Арарону спасло жизнь только то, что никто не приблизился к нему осмотреть его или обнюхать вблизи. Если бы кагуляр полез своим носом к его окровавленным губам, Арарон не выдержал бы и сдуру вцепился бы тому в глотку. Его целиком захватил такой шквал агрессии, что он вряд ли бы сдержался. А что было бы следствием неравной схватки — предугадать несложно.

Борясь за жизнь, через два дня, голодный парень, шатаясь и полубредя от пекла, начал разводить огонь, а сметливый бобра притащил ему увесистый кусок свежего мяса. От высокой температуры раскалывалась голова, однако у костра морок постепенно отошел и вовсе исчез. Арарон изжарил мясо, съев половину тотчас, а остальное разорвал на части и замотал в холщовый заношенный платок. Позже он лежал, ел по кусочку и набирался сил, выздоравливая.

Окрепшему Арарону, крысоголовые позволили стать водоносом. Он смог ломано изъясниться на их языке и показать, что свежую воду пить приятней, чем стоячую долгое время. За водой Арарон пошел в сопровождении самки Арат и других молодых крысоголовых, с блестящей шерстью и огненными глазами. Арарон отстал от них, слишком резво крысоголовые передвигались, он не мог так быстро бежать и объяснил это, как сумел, Арат. Не отстающий ни на шаг бобра резко завизжал. Арарон вздрогнул, сердце его упало куда-то вниз и тело онемело. Опрометью крысоголовые воротились с разъяренными мордами. Они решили, что пленник предпринял бегство, оттого бобра и взвизгнул. А когда увидели охранника бобру с вывернутой лапой, они только угрожающе обнюхали Арарона, все по очереди, в знак предупреждения. Бобра попал под распад сложенных камней и Арат взяла увечного бобру себе.

— Никуда он не денется. Найдем по следу. — глухо промолвил крысоголовый остальным.

И крысоголовые разошлись в поисках пищи, прежде чем набирать воду.

Арарон всё время находился в поле зрения клана и когда Арат с любопытством поглядела в южную сторону, Арарон понял — именно там, та самая река, среди тех пологих зубчатых склонов. Больше всех Арарон боялся сейчас самку Арат. Ему показалось, что Арат учуяла опасность и стала остро озираться по сторонам. Арарон не смог утаить от нее воодушевленного взгляда. Оттого и принялся руками, мимикой, жестами объяснять крысоголовым, что она женского пола, не такая как они. Крысоголовые поняли юношу верно и спровадили Арат вместе с боброй, что улегся у нее на плече. Арат протестовала, скалилась, дралась и отбивалась. Но уступив большинству, постояв вдали, спешно удалилась в сторону региона иерархов. Крысоголовые с завистью взглянули на сытого Арарона и продолжили поиски еды.

Арарон был виден всем. Он неторопливо шел к своей заветной цели, время от времени нащупывая алмаз, что болтался в узле завязанной рубахи.

— Сынок, — услышал он вновь душу отца и еще более замедлил шаг. — Не обращайся к солнцу, не проси защиты у луны. Над всеми людьми и над всем, что дышит есть один только Бог. Он — Единый. Других нет и не было. Обратись к нему сам, как сам сможешь. И если ты достоин иной жизни — Он поможет тебе. Благослови тебя Бог, сын мой.

Слёзы катились по лицу Арарона, спадали солеными каплями на грудь. Он старался держаться и глубже дышать, благо воздух здесь был чистый, девственный. Арарон набрал горсть камней, тихо складывая их за пазуху в туго завернутый подол рубахи, чтобы не просыпать. Арарон, у реки, доставал камни, любовно мыл их, трепетной рукой выкладывал на донышке реки правильный круг, а когда пришла очередь достать черный алмаз, то не нашел его — он выпал в прореху. Тупым взглядом Арарон глядел в реку, позади себя он слышал как бегут к нему крысоголовые. Юноша поправил седеющие волосы и спокойно, почти равнодушно попросил:

— Да свершится со мною то, что я себе заслужил. Ибо и я презираю несправедливость. — Арарон отодвинул колено, и ужаленный болью, ощутил как камень впился в его лодыжку. В ладони лежал черный алмаз. Он прижал ископаемое к шее, вдруг осознав, насколько человеческая жизнь дороже всех драгоценностей на свете. Арарон положил алмаз в центр и стал глядеться, представляя высокие горы, леса... И пусть даже там будут крысы, но меньшего размера.

Горная река поднялась и вспыхнула фонтаном. Крысоголовые шарахнулись в сторону, и спохватившись за секунду, поперли на Арарона, что исчез, ушедший в воду.

Эпилог.

Арарон, зрелый темноволосый, с проседью, мужчина тридцати пяти лет, живет среди обычных людей, правда — пока не женат. Внешне он особо не отличается от остальных и вряд ли кто угадает, что он из племени «асточи». У него свой дом, но другое имя, обычная мужская профессия, свои симпатии и причуды. А в свободное время — занимается цветами. Как стражники жестокого Гурона... Так похожего на ребенка пяти — шести лет.

Другие работы:
+1
431
23:52
В целом, есть какой-то потенциал своей необычностью, неплохо обыграна концовка, но у меня появились вопросы к изложению. В самом начале много героев, не успеваешь следить за ними, никак не отмечено описание детства Гурона, это вырывается из текста.И главы или маленькие части в рассказе лучше не делать. Автору удачи.
Наталка Николаевна Салютина
20:59
Я, Салютина Наташа (Николаевна), автор этого фэнтези-рассказа на конкурс не за удачей пришла. А когда бы ты повнимательнее читала, то определила бы, что Гурон из детства еще не сбежал.
Загрузка...
Наталья Мар