Анна Неделина №1

Копыто

Копыто
Работа №137

Максим ворочался на полатях.

Сон никак не приходил. Лезли в голову, не отпускали, события дня ушедшего, обрывки разговоров, лица людей. А более всего не давала покоя Галка. Одно ее присутствие способно было внести сумятицу, вызывало в нем неловкость, сравнимую с параличом.

Радовало то обстоятельство, что видеться они могли не часто – на собраниях, в присутствии большого количества народу, или когда он забредал к ней, срезая путь к мехучастку через телятники, чтобы не забирать крюк вдоль недавно отрытого пруда.

Проходя мимо, увидев ее в окне пристройки, он всегда или махал ей рукой, а если позволяло время, заглядывал в ворота, чтобы отпустить вольную шутку или сделать, по его разумению, дельное замечание молодой работнице.

Сам Максим стариком себя не считал, но своим бригадным стажем гордился очень и очень. Галка же сохраняла перед кавалером хладнокровие. И поводов для этого было предостаточно. Во-первых, она являлась племянницей бригадира. Во-вторых, в прошлом году окончила зоотехнический техникум. А дядька уж похлопотал, чтобы родную кровиночку распределили в родной же совхоз.

В-третьих, и это впечатляло Максима более всего, она была хороша собой. Красна лицом, ладна фигурой. Да к тому же за четыре года жизни в райцентре успела прибарахлиться и заиметь замашки, почти как у городской.

А это значило, что умела одеться, и не робела, как другие девчонки, при виде смазливого молодчика.

Манеру эту он принимал за заносчивость, от того и хотелось тут же ее урезонить, сказав что-нибудь этакое, что способно пригасить эту спесь.

Но дух перехватывало, когда выходила она в своей широкой юбке, схваченной на талии цветным ремешком, нарочно подчеркивавшим крепкую полноту стоячих под блузой грудей. Даже стерильно-белый халат не мог скрыть тех богатств, какими наделила ее природа.

Поведение ее уразуметь Максиму было сложно. Расположения своего она ему не выказывала, но и веником не гнала.

Что же творилось в Галкином сердце стало мучительной и неизбывной тайной, одновременно злило и печалило, словно назойливая боль.

Максим поморщился. Глаз он не открывал, в надежде, на близкий надвигающийся сон. Правая нога сильно чесалась, и он потер её под одеялом левой.

Но зуд не проходил. Тогда он почесал сильнее – уже рукой. Надкостница откликнулась болью.

«До свадьбы заживет», – подумал он, повернувшись на другой бок.

Проснулся с криком петуха. Спрыгнул на пол. Хотел умыться. Сел на лавку, начал обувать сапоги. Сунул левую. Сунул правую, а она не пролезает.

Стопа распухла и болит.

Кое-как все же натянув сапог, вышел на двор. Наплескавшись вдоволь у умывальника, наскоро позавтракал и отправился к гаражам.

Кстати пруд, вдоль которого так не любил гулять Максим, появился сравнительно недавно. Идея разводить карпов пришла секретарю партийной первички, который, не смотря на идеологическую принадлежность, в коммерческом отношении был мужиком оборотистым, воспринявшим перестроечные посылы, транслировавшиеся из столицы, буквально.

– Это и красиво, – убеждал он сельчан, – и на годы вперед нам послужит. Люди со всего края приезжать к нам будут рыбу ловить. Нельзя терять такой шанс прославить наше родное Колямино. Будем создавать кооператив. Кто за?

Предложение породило жаркую дискуссию.

Денег у Максима не водилось отродясь, но голосовать против он не стал, и с оглядкой на старших воздержался. Победило же одобряющее большинство.

Так и решили.

А пруд, чего и говорить, красиво, конечно, но обходить его – дорога долгая.

Так и хромал Максим по свежеукатанной подъездной дорожке и все боялся опоздать. Сидящий внатяг сапог тер, стопа прела. Но вскоре, то ли кирза растянулась, то ли нога разошлась, но сделалось легче.

Подходя к гаражам, он про нее и думать забыл.

– Ты чего так долго? – окликнула его Алька. – Все уж в поле вышли. Заводись скорее.

– А чего рано как?

– Так вчера ж, Матвеич с главным агрономом говорил. Так решили.

– Ладно-ладно, не ругайся, – отмахнулся Максим, подходя к пускачу. – Нагоним.

Алькин ответ потонул в рыке двигателя.

Альке Максим нравился. Старалась она для него. То улыбнется приветливо, то обедать настряпает, то с графиком сменным подмениться поможет. Вот и сейчас даже отчитать как следует его не смогла.

Тот же, как назло, внимания на нее совсем не обращал, хотя ей даже нравилась эта его мужская скупость на эмоцию. Да Алька и сама понимала, что дело не в романтике, а в том, что инвалидка хромая с рождения – одна нога другой короче.

Каждый день смотрела она во след удаляющемуся облаку пыли, считая минуты, до перерыва, когда сможет вновь увидеть милого.

Максима не тяготила ее забота. Да и какому мужику неприятно будет женское тепло? Однако потачек на сближение старался ей не давать, полагая себя если не первым, то уж точно не последним, на селе женихом.

– Шустрей, давай! Цепляйся – запрыгнув к Максиму в кабину пожурил его бригадир­, указывая на брешь в стройной цепи тракторов, заглубивших плуги. – Туда давай.

Максим тронулся, объезжая их сзади.

– Матвеич, ты бы, хоть, позитивное что сказал?

– Еще раз опоздаешь – с зарплаты вычту, – сухо ответил бригадир.

– Не лоялен ты к трудовому народу.

– Что-то разговорчивый ты сегодня!

– Так гласность же! Плюрализм?

– Чего сказал? Ты свой, плю…, прости Господи, знаешь, куды засунь?

На участок зашли целинный. Величины средней. Но выхода другого не было. Соседние поля истощились, а два года засухи заставляли с тревогой смотреть в будущее.

В соседнем хозяйстве по прошлой осени продали сеялку, комбайн и сократили полтора десятка работников. Это и заставляло руководство в лице председателя, секретаря первички и главного агронома, изыскивать новые пути для развития, дабы и Коляминского совхоза подобная участь не коснулась.

– Как мать-то?

– Да в порядке. Ходит потихоньку.

Они поговорили о грядущей посевной, о счастливчике-участковом, получившем, на старости лет, новый мотоцикл, о пруде, куда ж без него. А Максим все не решался завести волнующую его деликатную тему. Но лучшего случая в ближайшее время могло и не представиться. Разговор этот Максим вынашивал давно. Знал свои стремления, но облечь их во внятную форму чтобы объяснить все более-менее складно будущему тестю не выходило. Вот поэтому, работая рычагами, следя в полглаза за сминающимся под тяжестью машины сухостоем, он тщательно выбирал слова.

­– А скажи, Матвеич, ты племянницу свою за меня отдашь?

Бригадир глянул на него искоса. Выдержал паузу – пусть щегол помнётся – уважать крепче будет.

– Галку-то? А чего ж не отдать?! Ты парень здравый.

От сердца отлегло. Пыльный воздух непривычной свежестью вошел в легкие. Максим воспарил в небо, если бы не крыша кабины. Грозный окрик Матвеича вернул его на землю.

– Куда прешь, сукин сын!? Тормози!

Максим ударил по педалям, но правой ногой промахнулся – попал не сразу. Наконец, трактор, рыкнув напоследок, замер.

Еще не зная причин остановки, Максим покрылся испариной. Предчувствия были самые нехорошие. Снова не хватало воздуха. Его как контузило. В немом кино видел он высунувшегося по пояс из кабины Матвеича. Тот махал рукой и что-то кричал. Трактористы глушили моторы.

Почти сразу стал слышен, забиваемый до этого дюжиной машин, нечеловеческий крик. По полю бежали люди.

Максим выбрался за Матвеичем наружу. Тот склонился возле правой гусеницы.

В жирную землю вдавило пол тела – правую руку и ногу полностью накрыло траками.

Задавленный орал не своим голосом. Он бил оставшейся целой рукой по железке, будто мог сдвинуть эту неподъемную глыбу, но скоро и ее расколотил в кровь.

– Врача надо, – шумели мужики.

– Не успеет. Сами повезем! – распорядился Матвеич.

Подогнали «бычок». Трое держали пострадавшего, чтобы не рыпался. Саперной лопаткой начали выкапывать, тут же хлынула кровь, увлажнив жирную землю.

– Жгуты быстрее.

– Ремень давай! – заорал на Максима бригадир.

Очнувшись, тот быстро распоясался, протянул дрожащей рукой.

Наскоро соорудив из досок, черенков лопат и тряпья лубки, погрузили пострадавшего в кузов.

– Домой иди. Не шляйся никуда, – крикнул Матвеич из «бычка».

– А трактор?

– Ты себя видел? Петров отгонит. Остальным пахать дальше! За два дня управиться должны. Трогай!

«Бычок» взревел, дернулся и, прыгнув с места, умчал по ухабам вдаль, оставляя за собой облака пыли.

А Максим пошел домой. Торопиться особо было некуда, да и нога снова разболелась. Днями прошел дождь. Он брел по изрезанной протекторами автомобильных шин колее и думал что же скажет матери.

Но ничего толком в голову не приходило. Оставалось сказать правду.

«Да так, наверное, и легче будет, – рассуждал он про себя, – все равно все вскоре вскроется. Дураку понятно, это конец. Попрут с позором. Потом тюрьма. А там не открутишься. Выйдешь конченым».

В таких думах и дохромал он кое-как до родного порога.

Мать стирала во дворе белье, но увидев его, бросила тряпки, отерла руки о передник. С предчувствием большой беды смотрела она на непривычно рано воротившегося с пашни сына, который стоял теперь перед ней с виновато опущенной головой.

– Мама, кажется, я человека убил.

– В дом иди. Одежу поменяй.

Внутри его ждала прохлада. Несмотря на раннюю весну, на улице было не жарко, в поле гулял ветер, но рубаху – хоть выжимай.

Сняв левый сапог, принялся за правый. Тот застрял, не хотел поддаваться. При каждом рывке нога отзывалась болью. Рванув со всех сил, он смог-таки высвободиться.

Стопа разбухла почернела, но на воле чувствовала себя легче.

Максим забрался на лежанку и укутался по шею в одеяло. Неожиданно накатил озноб.

В избу вернулась мать и забрала рубаху и порты.

Отжав стираное, неторопливо, стараясь не выказывать волнения, будто так можно было оградить сына от беды, развешивала на веревках.

Соседский двор пустовал, но она знала, что наблюдают сейчас сквозь забор, сквозь щели ставней, сквозь собственное бытье, примеряя на себя, бесконечно сравнивая, осуждая и радуясь чужому горю.

– Ты собери немного, – попросил Максим мать. – Скоро, неверное, Лукич приедет.

Она молча достала из бабкиного ларя рюкзак, с которым охотничал еще отец.

Батю Максим помнил плохо. Помнил, как тот брал его с собой на посевную, как катал его на коленях, уча, какие рычаги дергать, как скорости переключать. От запаха масла и соляры блаженно кружилась голова и ощущалось вполне осязаемое детское счастье.

А потом батя пропал. Это сердобольные сельчане рассказали парню, что тот в тюрьме сгинул, да больше не вернется никогда.

Лежа он все прислушивался, при каждом постороннем звуке настороженно поднимая голову, не зарычит ли под окнами мотоцикл участкового.

Спрашивал мать. Та отвечала, что не он, и продолжала хозяйничать, наводя в избе чистоту к приезду того, кого они со страхом, но и уважением ждали.

Скоро шея затекла. Максим зарылся головой в подушку и провалился в крепкий тягучий сон.

За ним гнались. Кто гнался Максим не видел – не оглядывался, боялся оступиться. Только слышал тяжелое звериное дыхание, почти ощущая его жар спиной.

Бежал по лесу, по траве босиком, рвался через кусты дикой малины. Шипы противно впивались в тело. Да что там шипы? Можно и потерпеть, когда дело жизни касается. А зверь никак не отставал.

Внезапно бурелом кончился и впереди показался песчаный берег. Вода. Зверь боится воды! Этого Максиму никто не говорил, но отчего-то он помнил это сам.

Радостно побежал по песку. Прокаленный полуденным солнцем тот обжигал пятки, но Максим настойчиво с усилием, чтобы лучше оттолкнуться, продолжал заглублять ноги. Правую пронзила страшная боль, и он упал. Неодолимая сила тянула его вниз – под-землю. Вот – он провалился по щиколотку.

Ухватившись руками за колено, он рванул на себя, в последней отчаянной попытке и высвободил ногу. Но то была отнюдь не его человеческая нога. Любимая правая конечность оканчивалась копытом.

Рычание раздалось над ухом. Максим обернулся. Свет померк – перед глазами осталась только красная клыкастая пасть.

Начался жар, сил не хватало поднять с подушки головы.

А что, если взаправду? Что, если там в самом деле у меня оно – копыто?

Он попробовал пошевелить пальцами ног – не получилось.

И тут возле ворот зашумело, зарокотало.

Мать, встрепенувшись, побежала отворять.

А Максим лежал и думал, ну как участковый, одеяло-то откинет, а у него там копыто.

– Проходите, Егор Лукич. Чайку желаете?

– Благодарствую, Анна Антоновна, не откажусь.

Голоса звучали из-за занавески, из-за угла печи, там, где обеденный стол. Шаркали по деревянному полу стулья, звенела посуда. Предупредительная хозяйка поддерживала наготове горячий самовар.

– Так где бедокур ваш? – строго спросил участковый.

– Да прихворнул он. Спит. Да что случилось-то? Хоть вы мне расскажите. А то, ведь, молчит – слова из него не вытянешь.

– Человека он задавил трактором.

– Ой, Господи! – на одном дыхании вместе со словами вырвался из материнской груди стон. – Насмерть?

– Живой пока. В райбольнице. Но состояние плохое. Жив останется – калека полный будет.

Пили чай. Разговор пошел о разном. И признался Егор Лукич, что прислали ему на участок молодого лейтенанта. Сказали готовить смену.

Потому нелегко и больно было Егору Лукичу от этих мыслей. И гнал он их от себя. А те забивались под лавку, что твой шелудивый пес, рыча оттуда снизу, грозя грядущими переменами. А как он тут? Приезжий. Не сориентируется, поди.

Анна Антоновна сочувствовала напасти всей душой.

Вдруг, занавеска отодвинулась в сторону и перед Максимом в полном форменном облачении предстал участковый.

– Так ты не спишь?

– Здравствуйте, Егор Лукич, – выдавил Максим.

– Здоровей видали. Что же ты, Максимка, натворил? Как папка будешь? Он тоже человека переехал. По пьянке, правда. Но то – какая разница?

– Куда вы его теперь? – всплеснула руками Анна Антоновна.

– Полежит пускай. Он вон – никакой. Как с пострадавшим проясниться – я заеду. Из Колямино ни ногой.

– Да куда он? Хворый совсем.

– Ладно, прощаться не будем, – Егор Лукич поправил фуражку и вышел во двор.

От сердца отлегло. Задавленный был жив. И Максим этому радовался, будто тот приходился ему родственником.

Но тут нога вновь напомнила о себе. На этот раз зуд пошел по голени.

Собрав последние силы, Максим согнулся, чтобы почесаться. Пальцы, нащупав волосатое колено, двинулись ниже. Шерсть там росла жестче и гуще. Какая, к черту, шерсть!?

Внутри похолодело.

Максим откинул одеяло и обомлел – вместо стопы у него было копыто, а нога начала плотно зарастать щетиной.

Бросило в дрожь. Он снова закутался, зажмурил глаза и от непередаваемого ужаса отключился.

Проснулся за полночь. Первая мысль: «Не примерещилось ли?»

Посмотрел – копыто на месте.

Спрыгнул на пол. Копыто громко цокнуло. Затаился, вслушиваясь. Мать храпела ровно и глубоко. Обмотав копыто полотенцем, прокрался к двери. Луна светила, что солнце – видно, как днем. Максим прошел к сараю, отыскал ножовку. Размотал полотенце, положил ногу на чурбан и как следует рассмотрел обретенное уродство.

Судя по форме, копыто было конским, как и черная щетина, ставшая за последние часы еще гуще.

Куда ж ему податься? Кому он с копытом своим нужен?

Какая Галя? На него и Алька теперь не посмотрит.

Скажут: «Да ну его, черта страшного!»

Перетянул ногу вожжами. Взялся за рукоять, примерился и, стиснув зубы, надавил. Но боли не почувствовал, зато тонкое и когда-то острое полотно ножовки заскрежетало. Максим дернул назад – оно и лопни.

Тяжко выдохнув, он отер с лица испарину и взялся за топор.

Саданул с размаху. Полетели искры. А копыту хоть бы хны. И понял тогда Максим, что попал он. И не слабо попал.

Воротился в дом, взял рюкзак, поклонился родному порогу и, пока не рассвело, двинулся в путь.

За пределы села успел выбраться затемно, а когда небо окрасилось светло-серыми тонами, дошел и до границы района. К счастью, ни в селе ни по дороге его никто не видел, и никто ему не встретился.

Когда на шоссе стали появляться первые машины, свернул в подлесок.

По пересеченной местности продвигался медленней. Обувка нещадно терла правую ногу. Копыто приносило неудобство. Помимо того, что нога сделалась из-за него длиннее, и приходилось ее подволакивать, когда Максим шел по шоссейному асфальту, копыто противно прицокивало даже сквозь подошву сапога. Чтобы тот не соскальзывал, он подмотал сапог тряпицей.

Несколько раз на дню останавливался передохнуть. Устраивался в кустарнике или в лощине, так, чтобы его не разглядели с шоссе. Открывал рюкзак, и в ход шел нехитрый провиант, с любовью собранный матерью.

Грустью наполнялось сердце беглеца, когда вспоминал он ее теплые руки, изрезанные морщинами и черными жилками, покалеченные узлами взбухших от многолетнего труда суставов.

С матерью Максим прощаться не стал. Знал, что завоет, перебудит соседей, не отпустит.

А если и удастся ее уговорить, так придется сказать, куда пошел. А там – слово за слово – Лукич все у нее исподволь выведает, все прознает.

Через трое суток пути, когда припасы съестного как раз подходили к концу Максим сообразил, что подбирается к городу. Стало значительно больше шума, машин. Вдоль дороги появились большие яркие указатели, будки ГАИ, бесконечные свалки и другие очевидные признаки большого населенного пункта.

Больше можно было не таиться, здесь никто его не знал, и он вернулся на обочину.

Первое, что неприятно удивило в городе Максима – сами горожане. Уже на выселках люди отличались от сельчан. Спешно садились они в подъезжающие коптящие небо автобусы и отправлялись разбегавшимися по множеству направлений маршрутами. Лица их были серы, озабочены. И никто с ним не здоровался. С одной стороны – хорошо. Не нарушается инкогнито. С другой стороны – привычка.

Второе – тяжелый воздух. И дело не в пыли. Много пыли Максим и в уборочную глотал. Здесь же атмосфера обладала ярко выраженным химическим привкусом, от которого щекотало в носу и хотелось чихать.

Но, прикрикнув на себя построже, мол где наша не пропадала, Максим решил, что сможет запросто примириться с этими незначительными неудобствами. Вера его в себя и свои рабочие руки, как и у любого мужика, на котором земля русская держится, была необъятна и сильна.

Знакомство с краевым центром решил начать с поиска работы на окраинах. Помог случай. От того, что истер ногу в кровь, Максим снял сапог, упрятав его за спину в рюкзак. Народа в городе много, никто на калеку внимания не обращал. Но случилась следующая неприятность.

Решил он для поддержки духа на автобусе прокатиться.

Зашел. Поехали. На следующей остановке у спального района, села целая толпа. Рабочие ехали на завод, студенты – на учебу.

С трудом протискиваясь промеж разгоряченных давкой потных тел, женщина-кондуктор громко вещала:

– Следующая остановка Лебедева-Кумача. Предъявляем билетики.

Молодая, плотно сбитая, со звонким поставленным голосом – на Максима она произвела самое благостное впечатление. Этим самым голосом и обратилась она к нему.

– Ваш билетик, гражданин, предъявляем.

– У меня нет. Я не купил.

– Платите штраф.

– Зачем же сразу штраф? – расстроился Максим. – Давайте я у вас куплю.

Но тут автобус резко мотнуло. Пассажиры недовольно зашумели. А Максима бросило прямо на кондукторшу. Получилось срамно – всю облапал и ногу отдавил.

Взвизгнув, она оттолкнула его, посмотрела вниз и увидела копыто.

Возмущенно она выговаривала ему:

– Гражданин, ну куда же вы с копытом? Да еще и без билета! Так не пойдет. Вы всем нам здесь ноги перетопчите. А ну – выходите немедленно.

Он хотел ей возразить, но за девушку вступилась пара работяг комплекцией значительно его по-крепче. Поднялся гвалт. Пришлось сойти.

Взгрустнулось. Но осмотревшись, Максим приободрился. Это был просто подарок судьбы.

В аккурат напротив автобусной остановки разместилась станция технического обслуживания. Туда он и направился. В гараже крутили гайки двое. Один лежал под «жигуленком», другой под «рафиком».

– Мужики, по поводу работы с кем поговорить можно?

– А с чего ты взял, что ты тут нужен? – не отвлекаясь от работы и не соизволив взглянуть на вошедшего, спросил тот, что ремонтировал фургон.

– А это ты решаешь? – не спасовал Максим.

– Хорош тебе, Сергеич, – донеслось из-под легковушки. – Товарищ, вам на второй этаж.

Вторым этажом – громкое звалась надстроенная над основным помещением станции остекленная будка. В ней обитал заведующий.

Заведующего звали Николаем Михайловичем. После непродолжительного собеседования выяснилось, что рабочие руки ему нужны, и даже с жильем парню он посодействует ­– поможет снять комнату в заводской общаге, где у него знакомый комендант.

Николай Михайлович понравился Максиму, хотя бы тем, что не корчил из себя начальника, и пообещал, при условии соответствующего со стороны соискателя старания, твердый заработок. На увечье парня глянул он в пол-глаза, но ничего по этому поводу не сказал и допытываться о причине столь диковинной травмы не стал.

И вообще Николай Михайлович оказался человеком новой формации. Тем, что породило неспокойное переменчивое время. Он являлся представителем иного, доселе невиданного, социального класса ­­– предпринимателем.

Сноровисто сориентировавшись в рыночной обстановке, Николай Михайлович быстро наладил оказание услуг по прайсу, отличавшемуся от установленного, нещадно демпингуя конкурентов ценой. Сарафанное радио работало исправно, и местные быстро прознали, где можно по дешёвке перебрать движок, отрегулировать ГРМ, поправить развал – схождение. А квитанция? Да кому она вообще нужна?!

Платил он Максиму исправно из неучтенных в кассе денег.

Отведенное жилье его вполне устраивало.

Туалет и душ – общие на этаже, зато комната личная с кроватью, шкафом, столом, тумбочкой и даже холодильником. Телевизора не было, да и ни к чему. Часто, если появлялся ресурсный клиент, Николай Михайлович просил Максима поработать сверхурочно, но не обижал, оплачивая по полуторному тарифу.

Неласково встретившего его механика звали Толян. И хотя они проработали бок о бок почти полгода, тот мнения своего о пришлом выскочке не изменил. И каждую смену приходилось Максиму терпеть от него напраслину.

Второй же ­– Лёнька, оказался не просто отзывчивым, а по-настоящему добрым парнем, что редкостью считалось в то время.

А время для страны настали трудные. Некогда самое большое и счастливое государство разбилось на осколки. И было обещано каждому: «Сколь свободы унесешь – вся твоя будет». По городу прокатился страшный беспредел. И случилось так, что и отчаянному предприятию Николая Михайловича потребовалась «крыша».

Как-то под вечер возле ворот станции остановился белый мерседес. Из машины вылезло четверо. Двое худых – обозленных в кожаных косухах и трениках. Двое тучных – поспокойней в дорогих малиновых пиджаках, с Ролексами и золотыми цепями.

Тот, что покрупнее представился Николаю Михайловичу как Серый. Максим, заглянув в контору, чтобы ополоснуть руки и переодеться в цивильное, стал свидетелем их разговора.

– Ты пойми, – говорил малиновый, – город поделили. Нам с Костяном отошел район и рынок. Серьезные люди стоят за нами, с ними спокойно. Никто тебя не тронет.

– Так до того же не трогали, – изображал ложное удивление предприниматель, ­– с чего сейчас начнут?

– Отец, – вмешался тощий, – ты поверь нам на слово, херово кончиться может!

Лицо его под клетчатой кепкой-восьмиклинкой дергал нервный тик. Тогда-то Максим его и узнал.

– Жека, ты что ли?

– Макс? Макс! Пацаны, это ж Максик.

– Ты че, его знаешь? – скривился малиновый.

– Да. Мы с ним пять лет в совхозе оттрубили. Ну пойдем, брателло, перетрём, пока старшие договариваются.

Вышли на воздух. Максим радовался встрече. Наконец он мог расспросить земляка, что в Калямино, как мать. Из страха быть пойманным, он ни коим образом не давал ей о себе знать.

Жека рисовался, хвалился, как вольготно ему теперь, бросив совхоз, живется. Да и беспонтово стало там. Совхоз пробанкротили ­– председатель с агрономом построили по дому. Последний, выкупил землю и стал фермерствовать.

– Ты не вовремя слился, – говорил он. – Того парня, что ты переехал подлатали – оклемался. Вели следствие. Так он, оказывается, бухой в поле заснул. Как не замерз, ночи-то еще холодные стояли, один Господь знает? Так что, тебе много бы не дали. Авось, вообще оправдался бы. Тут еще вот что – Лукича инсульт разбил. Короче, он молодому дела передать не успел. Тебя, небось, и не хватятся.

– Как мама?

– Жива старушка! Плохо ей без тебя. Да Матвеич помогает, как может.

– Ну ясно. Ну дела. Я напишу ей. Обязательно напишу.

– Уж, изволь. А что? А давай к нам в бригаду?

– Да мне и здесь неплохо вроде, ­ – отнекнулся Максим.

– Ну смотри, – блеснул из под кепки золотой фиксой Жека, – а то могу перед старшим посодействовать.

Беседа их имела последствия. Назначенную за «обеспечение безопасности» оплату уменьшили на двадцать процентов. За что Николай Михайлович объявил перед персоналом Максиму особую благодарность и даже небольшую премию выдал.

Матери Максим так и не написал. Знал, что назад звать будет. Не видел смысла уезжать оттуда, где приняли его с копытом.

Кстати, благодаря копыту приключился с ним и следующая история, многое изменившая в его биографии.

Явился как-то Максим на пересменку. Сначала подумал, что Лёнька уже ушел. Начал переодеваться. Но тут из-под «девятки» что-то звякнуло, и раздался голос:

– Есть там кто? Пассатижи передай.

Максим взял с верстака пассатижи, наклонился к бамперу, да так и замер.

Из-под машины высунулась женская рука. Мало того, рука принадлежала женщине другой расы, а именно негроидной.

– Ну давай уже! – вырвал его из оцепенения требовательный окрик.

Рука схватила пассатижи и нырнула обратно.

Через пару минут из под «девятки» выкатился Лёнька.

Максим сначала ничего не понял. Да и как такое вообще можно объять умом. Левая Лёнькина нога была обута в кроссовок, а вместо ступни правой красовалась та самая негритянская конечность.

– Это чё? – ошарашенно спросил Максим.

– Ну что ты, как не знаю на что, уставился, – сердито буркнул тот, – я же к твоему копыту претензий не имею.

– Да ты не подумай… Я не то, чтобы…

– Проехали, – Лёнька, сжав пальцы, принялся аккуратно натягивать обувку.

– А почему черная?

– Думаешь, я не спрашивал? Какая была. Зато, знаешь, помогает неслабо. Я раза в два быстрее управляться стал. Видал, какие кроссы приобрел. На сверхурочные. А тебе с копытом не свезло.

– Слушай, это же исправить можно.

– Как?.

– Ну как-как? Там, где тебе руку справили, может, и мне копыто отпилят, да и ногу нормальную пришьют?

Лёнька критически осмотрел Максима с головы до ног.

– Не факт, что возьмутся. Я обещал не распространяться.

– Я же не задаром! Отблагодарю.

– Да не в том дело. Попробовать можно. Если болтать не станешь.

– Слово даю!

– Что мне твое слово? Бабки понадобится.

– Всё будет.

– Тогда лады. В следующий четверг после работы двинем.

Неделя пролетела быстро. Чтобы подсобрать деньжат Максим взял несколько дополнительных заказов и практически дневал и ночевал в мастерской.

Лёнька не обманул, и через неделю после смены они отправились автобусом в город. Билеты на этот раз заблаговременно приобрели в кассе. А кондуктор – подслеповатый старичок под ноги не смотрел и на копыто не обратил ровным счетом никакого внимания.

Сошли неподалеку от центра. Лёнька свернул с проспекта и повел Максима закоулками и дворами. Вскоре дошли они до какого-то переулка длиной домов в десять.

– Нам сюда, – показал Лёнька на старинный дом с флигелем и ажурной оградой, предупредив. – Ты молчи, говорит я буду.

В фойе стоял милиционер.

– Здравствуйте, мы к Иван Ивановичу.

– Документики.

– Имеются.

Лёнька протянул постовому свернутые трубочкой деньги – тот открыл турникет.

Они поднялись по широкой мраморной лестнице на второй этаж и оказались в прохладном коридоре.

– Просить будешь у него. Но слишком не борзей, – подвел Лёнька Максима к двери с золоченой табличкой «д.м.н., профессор И.И. Ткач».

Максим постучал и хотел войти, но Лёнька ломанулся первым:

– Поперек батьки!

Отодвинул того плечом.

– Здравствуйте, Иван Иванович.

– Приветствую, мой друг.

За столом спиною к высокому окну сидел пожилой седобородый мужчина в очках, халате и белом колпаке.

– Как рука ваша новая? Как ощущения?

– Побаливает, бывает, на погоду. Но хороша. В работе, извините за каламбур, весьма сподручна.

– Это хорошо, – усмехнулся доктор.

– Я вам пациента привел, Иван Иванович. Знакомьтесь – Максим.

Максим стыдливо потупил взор.

– Доктор, у меня проблема.

– Так это понятно. Без проблемы бы не пришли. Показывайте.

Максим, закатав штанину, бухнул копыто на стол.

– Ай, как интересно, – зацокал доктор языком. – И давно оно у вас?

– Года два скоро будет.

– Дайте-ка.

Иван Иванович встал и принялся ощупывать Максимову конечность, то и дело приговаривая:

– Интересно. Весьма интересно. Ногу не убирайте

Он достал из ящика стола какие-то разлинованные бумажки сделал записи.

Затем взял штангенциркуль и тщательно все обмерил. Результаты тоже записал.

– Садитесь на стул.

Он взял молоточек с резиновым наконечником и стукнул Максима по колену, но тот ничего не почувствовал.

А доктор выкрутил из рукояти молоточка иголку и кольнул прямо в лодышку – Максим и мускулом не повел.

Растерянно доктор посмотрел на согнувшуюся иглу, вздохнув:

– Да-а, дружище. Вы не пробовали от него избавиться?

– Ножовка не взяла, топор тоже. Вот я к вам и пришел.

– Так что же вы от меня хотите? Чтобы я фрезой попробовал? Случай ваш, молодой человек, чего бы вы себе там не нафантазировали, самый рядовой. Это атавизм. Простой банальный атавизм. Возвращение к корням природы нашей, так сказать. Оно вам не мешает?

– Раньше натирало. Сейчас получше. Только нехорошо это. Цокает оно. Девки смеются.

– Да бросьте, вы! Девки – не главное. Я из вас, если захотите, реально уникума сделаю. И про копыто свое забудете.

– Как его что ли? – кивнул Максим на Лёньку.

– Лучше. Нам позавчера отличный экземпляр привезли. Хорошая рука! Работящая. Заменим вам вторую стопу – будете на все руки мастер.

Лёнька с завистью посмотрел на товарища.

– Соглашайся. Вместе бабки рубить будем!

– Сколько? – спросил Максим.

– Господь с вами, молодой человек. Я рынок не приемлю. Я закалки старой – этот подвиг мы совершим во имя науки. Только подпишете добровольное согласие и не забывайте появляться раз в пол года для осмотра.

Операцию провели практически без подготовки здесь же в подвале закрытой клиники подведомственной реформируемому комитету государственной безопасности.

Наркоз Максим перенес хорошо, и теперь поправлялся.

С каждым днем новая ладонь крепла. Наливалась силой. Нога, все же, крепкая конечность.

Учился заново ходить. Но и с этой задачей он справился буквально за неделю. А через месяц походка его стала неотличимой от прежней. Даже хромота от копыта почти пропала – искусный хирург пересадил не только ладонь, но и часть запястья, тем самым выровняв конечности по длине.

– Но ты, давай, без эйфории, уникум наш, – наставлял товарища Лёнька. – Не разболтай смотри! У меня к тебе попозже серьезное предложение будет.

И стало с тех пор все у них ладно. Лёнька просил Николая Михайловича чаще ставить их в пару, да и тот сообразил, что в связке они работают продуктивней. Жили – не жировали, но и острой нужды, в отличие от множества кинутых государством людей не испытывали. Через год Максим смог выкупить комнату. Тогда же впервые написал матери. Старушка чуть с ума не сошла. Звала назад, грозила отлучением от наследства.

Максим ее успокаивал, но возвращаться не спешил. Гнилая изба, да огород в несколько саженей, его не влекли. Скоро про то, что сын жив, стало известно не только Анне Антоновне. И повелось.

Сельчане, как прознали, что их Коляминский в городе закрепился, стали пребывать наездами.

То на большой базар, то к родственникам, у которых нет места перекантоваться, то в поликлинику, то еще за каким чёртом. Максим не отказывал никому, принимая земляков. Поил чаем с малиновым вареньем.

Гостя, как правило, клал на полу на специально приобретенный в магазине «Спорттовары» надувной матрас. Покупал, конечно, на для того, чтобы дома спать – была у Максима мечта. Хотел он к морю поехать. И надеялся, к следующему лету, подкопив средства, реализовать этот план.

Каково же было его удивление, когда в один из вечеров на пороге появилась Галка. Выяснилось, что несчастной девушке негде жить.

Через мгновение она бросилась Максиму на грудь и разревелась. Оказалось, что новый дом, что построил отец отобрали, а отца посадили в тюрьму. Молодой лейтенант, прибывший на смену Лукичу, стремительно строил карьеру. Галка же с остатками средств приехала поступать в университет, да мест в общаге не хватило.

Максим достал бутылку горькой. Помянули Матвеича. А той же ночью бывшая гордячка пришла к нему под теплый бок.

Так и зажили они. И горя бы не знали, если бы не случилась еще одна беда.

Крыша Николая Михайловича накрылась медным тазом. Бойцы из конкурирующей бригады лихо разобрались и с крутым Жекой и с крепышами в малиновых пиджаках. А в качестве подтверждения серьезности своих намерений на районе автосервис сожгли вместе с дежурившим в тот вечер хамоватым Толяном. Настало время очередного крутого поворота.

– Есть один вариант.

Максим с Лёнькой рылись на пепелище, пытаясь спасти хоть какой-то инструмент.

– Я там и раньше подрабатывал. Ты приходи вечером, – он протянул цветную бумажку с адресом. – На входе покажешь, чтобы пустили.

На ярком талоне был нарисован вечерний пляж с пальмами, украшенными огнями гирлянд. Заведение носило непонятное и претенциозное название «Бамболейло».

К вечеру Максим подтянулся в адрес. У входа стояла длинная очередь из золотой молодежи и крутых парней постарше с размалеванными девчонками в мини. Раздавался смех. Из заведения доносились звуки рейва.

Максим решил не робеть. Прошел мимо них как ни в чем не бывало. Вход охраняли два здоровенных бритых на лысо жлоба в черных майках с надписью «Security».

– Куда прешь?! – ткнул один Максиму ладонью в грудь.

– Я по поводу работы, ­– протянул тот талон.

– Смотри там, не шали. А то накажу, – предупредил охранник, но Максима, под гневные крики, раздавшиеся из очереди, все же пропустил.

По ушам ударил плотный электронный бит. В кромешной тьме разноцветные прожекторы выхватывали бьющиеся в странных судорогах тела танцующих.

Кто-то, намаявшись, отдыхал за столиками, выставленными по периметру зала. Музыка орала так, что вибрировали легкие.

Внимание Максима привлек подиум. Он врезался длинным языком прямо в танцпол и был обнесен решетками, дабы разгоряченные клиенты не тянули потных рук к тем, что по нему ходили. А то были красотки. Фигуристые девушки модельной внешности в кислотного цвета стрингах заводили толпу жаркими замысловатыми танцами.

К кому обратиться Максим не знал, а ошалев от прелестей танцовщиц, забыл зачем явился и следил как сладостно изгибаются женские тела.

Внезапно музыка переменилась. Девчонки под визг и улюлюканье толпы убежали за кулисы.

И на подиуме появился… Возможно это был и человек, но человек необычный. Телом он был худ и чрезмерно высок, доставая головой до потолка клетки. Его несоразмерно длинные руки свисали ниже колен. Он разводил ими, просовывая сквозь прутья. Несколько завсегдатаев заведения дали ему «пять». Зал загудел. Следом появилась полнотелая карлица. Юркая, она исполнила несколько акробатических этюдов, сев в довершении на шпагат, чем привела публику в окончательный восторг.
А потом! А потом в клетку вошел Лёнька. Легко оттолкнувшись от подиума, подпрыгнув под самый потолок, он ухватился той самой негритянской рукой за прутья и повис вниз головой, раскачиваясь подобно обезьяне, издавая схожие звуки. Более всего Максима поразил его костюм. Облегающие короткие шорты и майка с глубоким вырезом покрывала тысяча пайеток, сверкавших розовым светом.

После представления сидели в гримерке.

– Да не молчи ты так, – злился Лёнька.

– Срамота!

– Ты смотри, противно ему! Гадко? Гадко хрен последний без соли доедать. Гадко на помойке ночевать. А я, дружочек, деньги зарабатываю. И тебе пока еще помогаю.

Галка-то твоя долго с тобой пробудет, как за коммуналку платить нечего станет? Или ты ее торговать будешь? А может она сразу к студенту богатенькому уйдет? А может к старому дряблому профессору? И, заметь, всяк хорош для нее будет, кроме тебя.

Со следующего дня Максим вышел на работу. Распорядитель выдал ему такие же, как у Лёньки майку и шорты, но в оранжевых блестках, наставляя перед дебютом:

– Ты, главное, копыто почаще выпячивай. И репетиции. Обязательно посещай репетиции. А то двигаетесь, как воблы мороженые. А зритель такого не любит. Зритель сюда за шоу идет – он за это деньги платит немалые.

Дебют закончился провалом. Хореографическим талантом Максим не обладал, и уже на второй минуте его номера зал начал недовольно шуметь. О прутья, разлетаясь брызгами стекла, разбилась пивная бутылка.

– Ничего. Танец подтянем. Пообвыкнешься, – успокаивал потом товарища Ленька.

Так и случилось. Свыкся. Начал тренироваться. Со временем в движениях его появилась пластика и даже подобие грации.

Галка ни к кому пока не ушла. Лежала рядом. Максим ворочался в кровати. Сон никак не приходил. И думал он, что ему свезло. Ведь, что ни делается – всё к лучшему. И работа есть. И к морю съездили. И что доктора встретил – повезло. И с рукой новой все хорошо – не болит почти. И копыто чесать удобней стало.

+1
19:28
414
Комментарий удален
17:13
+2
Оценки студентов института имени профессора Ксавьера

Трэш – 2
Угар – 2
Юмор – 3
Внезапные повороты – 2
Ересь – 0
Тлен – 4
Безысходность – 2
Розовые сопли – 2
Информативность – 0
Фантастичность – 0
Коты – 0 шт
Копыта – 1 шт
Малиновые пиджаки – 2 шт
Соотношение потенциальных/реализованных оргий – 1/1
Материал любимой конечности Максима – сплав титана и вибраниума, так как титан хорошо срастается с костной тканью, а вибраниум приятно вибрирует при ударе.

Чарльз Ксавьер сидел с озабоченным видом, периодически кивая, когда я делал паузу, перелистывая страницы. Его отсутствующий взгляд, направленный в сторону женской раздевалки, говорил о том, что среди людей Х, немало и чудаков на букву М. Остальные мутанты даже не пытались делать вид, что им интересно. Россомаха ковырялся длинным когтем в ухе, Зверь, закинув ногу на себе на плечо, умывался, Магнето игрался с неодимовыми шариками, а Мистик ела бутерброд с колбасой.

— Кхм… — я привлёк к себе внимание, — ну что профессор, возьмёте русского паренька к себе на обучение? Профессор! Алё!

Я шлёпнул ладонь по кафедре и Ксавьёр, очнувшись, втянул тонкую струйку слюны, текущую по бороде.
— Извините, господин Председатель, срочное дело, в очередной раз спас мир, а что за девушку вы с собой привезли помимо чудо-Максима?

— Ребят, заходите, — крикнул я в сторону двери. Через минуту в актовый зал института вошли двое. Парень среднего возраста подволакивал тяжёлую ногу, которая громыхала при каждом ударе о паркет. Чарльз поморщился – паркет был дорогущим, из карельской секвойи. Парня придерживала за руку красотка в облегающем комбинезоне. При виде девушки все мужчины, включая профессора, привстали с кресел.

— Знакомьтесь. Максим по прозвищу Дикий Мустанг, единственный супергерой, к которому опасно подходить как спереди, так и сзади, обладатель уникального лошадиного копыта из сверхпрочного сплава. Сила удара пятьсот килоньютонов! Также может починить трактор с помощью гаечного ключа на девятнадцать. А рядом – его боевая подруга Галина, больше известная по кличке Спорынья. Помимо идеальной фигуры умеет силой мысли превращать белый хлеб в чёрный.

— Так себе способность – прочавкала набитым ртом Мистик.

Галя сдвинула брови и тут же синяя нудистка почернела, схватившись за горло.
— У неё аллергия на ржаную муку, — поведал Россомаха, он вытащил коготь из уха и теперь исследовал глубины правой ноздри.

Чарльз хлопнул в ладоши.
— Девчёнку берём, как видишь, у нас большая текучка. А мустангов своих хватает, весь задний двор изгадили, сволочи.

Я повернулся к Максу и развёл руками.
— Браток, сделал всё что мог, сорян, пошли ещё к Бэтмэну зайдём, а то он в последнее время не справляется, вдруг ему помощник нужен.

Автор, я смотрю, ты тоже делал всё что мог, тужился-пыжился, но почему-то свёл всю историю к бытовухе, хотя мог бы реально сделать Максима супергероем, тем боле в девяностые простому люду ой как не хватало защитника. Ведь про копыто писал серьёзно, не стал сливать тему в сторону психологического заболевания, чуть поднажал бы и вышел на профессиональный уровень трэша и угара.

– Ты чего так долго? – окликнула его Алька. – Все уж в поле вышли. Заводись скорее.
– А чего рано как?
– Так вчера ж, Матвеич с главным агрономом говорил. Так решили.


Почему вдруг Максим не в курсе, про это? Ведь наверняка председатель совхоза на вечернем собрании всем водителям об этом рассказывал.

Максим откинул одеяло и обомлел – вместо стопы у него было копыто, а нога начала плотно зарастать щетиной.

Два тебе по зоологии. Копытные фактически бегают на цыпочках, так что у Макса должны были набухать пальцы ног.

Спешно садились они в подъезжающие коптящие небо автобусы и отправлялись разбегавшимися по множеству направлений маршрутами. Лица их были серы, озабочены. И никто с ним не здоровался. С одной стороны – хорошо. Не нарушается инкогнито. С другой стороны – привычка.

Слово инкогнито воспринимается как прыщ на лице красивой деревенской молодухи. Никак не вписывается в общий провинциальный стиль повествования. Есть же простое русское “Никто не узнает”.

Каково же было его удивление, когда в один из вечеров на пороге появилась Галка. Выяснилось, что несчастной девушке негде жить.

Галка-Спорынья, она такая, плюс балл за жаркую ночь на надувном матрасе.

На ярком талоне был нарисован вечерний пляж с пальмами, украшенными огнями гирлянд. Заведение носило непонятное и претенциозное название «Бамболейло».

Это тот случай, когда смесь юмора и упоротости творит чудеса. Так держать. И в целом, к сюжету претензий не имею. Слов знаешь много, даже расставляешь их в правильном порядке. Кое-где проскакивают годные шутки. Конечно, к фантастике рассказ никакого отношения не имеет, это серия передачи “Играй гармонь”, но на плюсик вытянул. Не потому что рассказ хорош. Чарльз помог найти беглую рабыню, которая второй месяц скрывалась на территории заброшенного совхоза, а Магнето за стальное кольцо в носу приволок её обратно на моё ранчо под Ставрополем. Настроение улучшилось и захотелось подсластить кому-нибудь горечь существования.

Критика)
Мясной цех

Достойные внимания